Жанр: Драма
Золото собирается крупицами
...оворил? Вот что,
сообщи-ка о нем на Кэжэнский завод, в полицейское управление, а ты, - управляющий кивнул
лысо ватой головой десятнику, появившемуся в кабинете, - иди вызови урядника! Даром он,
что ли, казенный хлеб ест?
Десятник приложил руку к воображаемому козырьку и, повернувшись кругом, быстрым
военным шагом вышел из комнаты.
Накышев посмотрел на Сабитова, на жалкое его красное, испуганное лицо. "Боится, -
удовлетворенно подумал он, - а как же? У меня ведь кулак железный, захочу - и он у меня из
главных-то инженеров в конюхи пойдет, а то просто станет навоз со двора убирать! Ничего,
зато с такими работать хорошо, только свистни - а он уж тут, хвостом виляет!"
- Садись-ка поближе, - спокойно сказал он. - Ты пока под моим началом работаешь,
за помни - старатели сколько бы ни мыли, а золото ихнее все равно к нам в карман ляжет, все
дело только в том, сколько ляжет, поэтому нам и шах та фишеровская понадобилась, понял?
Если там столько золота, сколько проба показала, то считай, что карманы у нас набиты! А эти
губошлепы, что там, возле Юргашты, собрались, мы их всех к ногтю прижмем, не беспокойся!
Они ж как мухи - на сладкое летят! Стало быть, пообещать надо, что плату за работу в этой
шахте увеличим, да в придачу - большой задаток, понял?!
Сабитов кивал головой.
В дверь робко постучали, и в комнату снова зашел десятник. Круглое лицо его было
озабоченно.
- Ну что? - сердито спросил Накышев,
- Урядник сейчас придет, а вот тут еще одно дело... Есть Нигматулла такой, сын
Хажигали, - и сын, и отец, вся семья - воры, как говорится, вор на воре сидит и вором
погоняет!..
- Ну что ты резину тянешь, выкладывай сразу суть дела! - раздраженно сморщился
управляющий.
- Так точно, Гарей Шайбекович! Так вот он у детей золото за бесценок скупает! Стало
быть, поперек нашей дороги стоит...
- Ерунда! Какое там золото - мелочь сущая, - негромко проворчал Накышев. - Так
вот я тебе и говорю, главный инженер, большой задаток вперед и все такое прочее... Он
повернулся к десятнику:
- А ты пока иди, я сам в этом деле разберусь!.. Будет нам этот ворюга мешать - мы его
быстро уберем...
6
Смотри-ка, - думал Хисматулла, шагая с лопатой по берегу Юргашты, - еще вчера,
кажется, акман-токман опять собирался, вроде бы даже снежок пошел, а нынче-то благодать!
Расплакалась наконец Юргашты после зимнего горя...
Навстречу ему то и дело попадались старатели с веселыми, радостными лицами, они
здоровались, щурясь от солнца, улыбались, и Хисматулла сам не мог не улыбнуться в ответ,
потому что было уже ясно, что весна пришла окончательно, со всей щедростью своего света и
тепла. И скоро будет вокруг шумно от свежей зелени, такой нежно-яркой, что поначалу больно
будет глазам смотреть на нее, и небо с каждым днем станет наливаться голубизной, и
чернокрылые чибисы пронзительно закричат: "Тиу-ви! Тиу-ви!" И если уже сейчас пылят по
мокрому ноздреватому грязному снегу сережки орешника, то скоро зацветет и осина, и на
южных склонах глинистых оврагов расцветут желтые корзинки мать-и-мачехи и
нежно-голубоватые, матовые подснежники, а там медуница и лиловатые душистые
колокольчики волчьего лыка, и затокуют тетерева на заре возле опушек и сырых просек, и
вылезут из берлоги исхудалые после зимней спячки медведи, и найдется работа всем тем, кто
не мог прокормиться зимой!
"Да, теперь уж очередей у конторы не будет, - усмехнувшись, подумал Хисматулла. -
Уже и артели собираются, а как начнется настоящее половодье, в шахту и силком не
заманишь!.."
Вдруг он почувствовал на себе чей-то взгляд - навстречу шел высокий худой мужчина в
черном бешмете, с еще более черной бородой. На бешмете у горла не хватало двух пуговиц, и в
прорези виден был край рубашки и тонкий шнурок с амулетом. Внимательно глядя, мужчина
прошел мимо, и видно было, что хотел поздороваться, но не решился. Хисматулла обернулся.
Незнакомец тоже приостановился и смотрел в его сторону.
- Если душа не почувствует, то глаза не увидят, - сказал он, приблизившись. -
Лицо-то у тебя, браток, знакомое, только вот не вспомню, где я тебя видел?
- А я тебя узнал сразу, - улыбнувшись, ответил Хисматулла. - Ты ведь курэзэ?
Кулсубай махнул рукой:
- Какой там курэзэ - это все так, пока на стоящей работы не было... А и я теперь тебя
уз нал, когда ты засмеялся, тебя, кажется, Хисматуллой кличут?
- Мне про тебя Гайзулла рассказывал, Хайретдинов... - невпопад ответил Хисматулла.
- Гайзулла? Хороший парнишка... - Глаза Кулсубая потеплели. - Стойкий, всю зиму
вместе ходили.
- Вы ведь искали кого-то?
- Жену свою искал, это точно, а Гайзулла так со мной ходил, при мне был, -
смутившись, сказал Кулсубай.
- Нашел?
- Найти-то нашел, - снова махнув рукой, с горечью ответил Кулсубай, - да только она
за мужем уже, и дети есть... Вот и приехал обратно сюда, а как увидел все это людское горе,
как дети по канавам роются, так и про свое позабыл!.. Аллах!.. Сам маленький, с наперсточек,
худенький, в цыпках весь, ручонки красные, нос синий от холода, а весь день до ночи сидит и
старый отвал моет! - Глаза его блеснули гневом и возмущением. - Что же это такое, думаю?!.
Чей, говорю, откуда? А он молчит, боится, песок у него намытый отниму, а потом как крикнет:
"Уходи, уходи! Это мой отвал!.." - Кулсубай помолчал немного, как будто снова встала перед
его глазами эта страшная картина детского горя. - Ну, пришел к нему в землянку, вижу -
детей куча мала, и все одни кости да кожа, и мать ихняя, Сара, как щепка тощая... Помнишь
Сагитуллу, которого в прошлом году убили? Ну так это его семья. Вот и думаю - все я
потерял, и терять мне больше нечего, все равно по земле порожняком болтаюсь, хотел вон
сынишку Хайретдинова себе взять, да не вышло... Я говорю, дай, думаю, сделаю хоть раз в
жизни доброе дело! С тех пор у них и живу, детишки ко мне привыкли, подружились, куколок
им режу, только вот беда у нас случилась... - Голос Кулсубая задрожал, на глазах появились
слезы, и взволнованный Хисматулла, чтобы не выказать своего волнения, уставился в землю. -
Сам я во всем виноват, зачем отпустил его, одного на завод? Об Адгаме я говорю, старший он у
нас был... Сам золото мыть решил, говорит мне: вот, агай, нападу на жилу - и всю семью
прокормлю! И утонул вон там, недалеко отсюда...
Хисматулла с ужасом посмотрел на бурлящую, грохочущую Юргашты. Мутная вода с
шумом выплескивала на гальку мелкие кусочки льда, подмывала под корни прибрежные
деревца, как бы хватаясь за них сильными, темными лапами, и вдруг, закрутившись и
вспенившись, хваталась снова за какую-нибудь льдину и, повернув ее, бешено неслась вниз.
- Слышишь, хохочет?.. - тяжело вздохнул Кулсубай. - Ей что, катится и катится, ей
все равно, что нет в живых моего мальчика...
Мужчины замолчали, слушая, как шумит вода. Хисматулла так долго глядел, что даже
голова у него закружилась, и уже остановилась вода и берега стремительно поплыли вверх,
когда Кулсубай тронул его за плечо:
- А ты, браток, далеко направился? Хочешь, ко мне зайди, поговорим... И у меня на
душе легче станет!
- Нет, я сегодня к Михаилу иду, давай лучше завтра!
- Завтра меня дома не будет, в новую шах ту выхожу, вечером.
- Да ты что! Зачем ты туда идешь? Разве не знаешь, там даже креплений не сменили -
все старые, вот-вот обвалятся!
- А что сделаешь? Десятник сказал - не хочешь выходить, верни задаток, что зимой
брал, и катись на все четыре стороны! А где я столько денег сразу возьму? И ждать не хочет...
Если б я один, как раньше, был, а теперь ведь я человек семейный... Да что там, я говорю,
судьба моя такая - завалит так завалит! Ты лучше мне про того русского скажи, к которому ты
в гости собираешься, - он ведь возле центральной шахты живет? Все хочу его повидать, да не
удается! Очень он мне одного знакомого напоминает, тоже Михаилом звали.. Как его увидеть?
- Сейчас не сможет, болеет он... А тебе за чем? Дело, что ли, есть?
- Так, поговорить хочу... - Кулсубай вздохнул. - Может, растолкуете мне, что за
времена настали? Мулла и то каждый день вопит, что конец света наступил! Мне-то на его
трепотню всегда плевать было, а только я и сам вижу, что неладно, уже никто никого не
признает - ни старшего, ни богатого, даже о самом царе черт знает что болтают, вот какая
смута! Я и думаю: может, он, русский этот, такой умный, что объяснит!
- Я и сам тебе объяснить могу! - с оттенком превосходства в голосе гордо сказал
Хисматулла. - Я тоже раньше не знал ничего, мне Михаил все объяснил...
- Ну, раз можешь, так давай! - обрадовался Кулсубай. - Перво-наперво вот что мне
скажи: почему это стали говорить, что богачи нас обворовывают?
- А как же? Точно, обворовывают! И меня, и тебя! Им с нашей зарплаты больше
половины идет, понял?
- Как так?
- А вот так, устроились на нашем горбе, а сами и пальцем шевельнуть не хотят, ничего
не делают!
- Ну, этот порядок уж сам аллах установил, против бога не пойдешь... - улыбнулся
Кулсубай. - А что воруют, не верю я в это! Зачем же им воровать, если у них и так дом -
полная чаша? Болтовня все это, распустился народ, вот и про царя тоже говорят, что он вор, а
уж царю- то и совсем смешно такие грехи приписывать, он ведь и своих богатств счесть не
может, так на что ему, скажем, мой бешмет или наша коза?
- Да как же, - горячо заговорил Хисматулла, перебив Кулсубая. - Ты пойми, они не
так воруют, не руками, а похитрее!
- Ногами, что ль? - рассмеялся Кулсубай.
- Да нет, просто они все заодно, понимаешь? А раз царь богатый, и он с остальными
богачами заодно! Нас с тобой не защищают, а своих в обиду не дадут, вон и за листовки, и чуть
что скажешь - хлоп! - и тебя уже сразу в полицию волокут! Ворон ворону глаза не выклюет,
понимаешь?
- Так-то оно так, - нехотя согласился Кулсубай, - только про царя мне что-то не
верится...
Я ведь везде побывал, и у наших, и у русских, и мулл видел, и с купцами разговаривал, а
про царя никогда ничего плохого не слышал. Наоборот, любят все его, говорят, человек
хороший, а про помещиков он небось и знать не знает, какие они над народом дела творят...
Хисматулла покраснел. "Вот те на, - подумал он. - Все ходил мечтал, кто бы что у меня
спросил, а как спросили совета, так я и объяснить ничего не могу... Как же это у Михаила
получается? Вот стыд, а еще думал, что я умный! Правду Михаил говорит, учиться мне надо,
вот ведь все чувствую, а сказать не могу, хоть сквозь землю провались..."
- Я завтра приду, - угрюмо сказал он Кулсубаю, - поговорим еще до вечерней смены,
а то времени мало... - и пошел к шахте по сырой вязкой глине. Желтые брызги от его шагов
разлетались в разные стороны,
"Чего это он, обиделся, что ли? - недоуменно подумал Кулсубай. - Вроде не говорил я
ничего такого..."
Не доходя до шахты, Хисматулла повернул с дороги и полез в гору. Он никак не мог
избавиться от тягостного ощущения стыда и собственной глупости и ругал себя почем зря.
"Оратор чертов, вчера только последнюю букву в алфавите выучил, а туда же!" - говорил он
сам себе, яростно меся лаптями глину. Обида его росла все больше, пока он не уселся, чтобы
передохнуть, на свежесрубленный пенек, еще заваленный с теневой стороны серым
ноздреватым снегом. Внизу, на перекопанном вдоль и поперек поле, один к одному жалостно
ютились старые балаганы, крытые дранкой и корой. Казалось, с началом весны они стали
линять, как звери, - такой у них был облезлый и ободранный вид. Издалека, рядом с
балаганом, видны были кучи глины и мусора, валялись сломанные черенки от лопат, куски
мочала, обломки досок, куски железа и разбухшие от воды старые лапти.
Года два назад еще весь этот склон холма был покрыт густым лесом, а теперь лишь редкие
березки беспомощно тянули вверх голые веточки среди пней да чахлые одинокие прутики
торчали из сугробов, сгибаясь под порывами ветра.
Приглядевшись, Хисматулла заметил, что веточки покрылись тяжелыми почками с
влажной и туго натянутой темной кожей, набухли соком. А вон у одного из пней притаился
подснежник, один из первых, - нежный, чуть золотистый от солнца, он робко покачивал
удивленной красивой головкой, стряхивая то и дело капли березового сока, падающего с
макушки пня.
Вдруг внутри у парня что-то дрогнуло, и отчетливо, как никогда раньше, он увидел перед
собой мягкие, полураскрытые губы Нафисы, ее раскосые глаза с блестящими каплями слез,
нежную, напоминающую лепестки кожу щек... Хисматулла закрыл рукой глаза и, еле
удерживаясь от горячих, уже набегающих на глаза слез, вспомнил осеннюю холодную ночь, и
белое лицо, вкус меда на губах, и звездную, морозную россыпь в огромном чужом небе.
Как будто резче запахло весной, и, открыв глаза, он подумал о том, как удивительно, что
даже эти слабые, маленькие прутики, эти пни, которым никогда не быть снова деревьями, все
вокруг жадно хочет жизни, и обновления, и солнца! Ему почудилось, что он слышит, как пьют
соки земли тянущиеся ввысь кустики, как растет корень цветка в темной глине вширь и вглубь,
как впитывают живое солнечное тепло пухлые коричневые почки, и чуть не задохнулся от
нежности и любви к миру, и к этому гребню горы, и. к белому цветку у слезящегося пня.
Вдруг что-то больно укололо его в шею. Хисматулла поднял руку, провел ею по
загорелому затылку. "Клещ, наверно", - подумал он, но в ту же минуту опять кольнуло руку
возле локтя, и Хисматулла увидел, что по его рукам и штанам ползут маленькие рыжие
муравьи. Торопливо поднявшись, он стряхнул непрошеных гостей с чекменя и штанов и,
оглядевшись, заметил, что позади пня, на котором он сидел, возвышался небольшой
муравейник, еще покрытый сверху грязно-желтой шапкой прошлогодней листвы. Хисматулла
отставил свою лопату в сторону и наклонился к нему.
В муравейнике кипела горячая и спешная работа. Торопясь и то и дело натыкаясь друг на
друга, муравьи бежали в разные стороны, то вбегая в черные круглые дырочки входов, то снова
выбегая оттуда, многие из них тащили кто хвойную иголку, кто дохлую муху. Иногда вдруг
некоторые муравьи изменяли свой путь и бросались помочь малосильному перенести муху
через преградившую дорогу веточку, но, как только муха была перетащена, снова, суетясь и
спеша, убегали прочь....
Хисматулла вспомнил, как рассказывал ему о муравьях Михаил: "Есть у них еще более
слабые особи, амазонки. Такие слабые, что даже сами не передвигаются, их другие муравьи
носят. Вот они-то как раз и есть хозяева гнезда..." - и подумал с горечью: "И в лесу все так
же, как в жизни, - баи и бедняки... Интересно, а урядники у них бывают?"
При мысли о муравьином уряднике Хисматулла повеселел и, шагая дальше сквозь мелкий
березняк к шахтам, стал придумывать и дальше - о том, что у муравьиных рабочих свой
хозяин прииска, штейгер, инженер, заработная плата...
Выйдя снова к Юргашты, он увидел новый муравейник - над маленькими шахтами,
похожими на муравьиные ходы, вращались воротники, у многочисленных желобов, шлюзов и
маширт суетились люди, но в этом муравейнике не было порядка, никто не помогал другому, и
среди охваченных весенней золотой лихорадкой старателей, бегающих от реки к шахтам и
обратно, везущих породу на санках по бурой глине, размахивающих руками усталых, голодных
людей скорее можно было увидеть драку из-за хорошего места...
Хисматулла шел по дощатому настилу, и доски под ним прогибались и жалобно скрипели.
- Куда идешь, косоглазый? Куда ты так торопишься, чтоб тебя черти взяли! - услышал
он грубый окрик за спиной.
Обернувшись, Хисматулла увидел Хакима, кричавшего на своего сынишку, и, поняв, что
кричат не ему, пошел вперед еще быстрее. А еще дальше заметил он Нигматуллу, окруженного
со всех сторон детворой, ее теперь было у реки больше, чем раньше. Казалось, ни одной ямки с
талой водой, ни одного ручейка свободного не было, - так плотно облепили их черные головы
ребятишек, мывших золотоносный песок. Как галки, вертелись они вокруг Нигматуллы, а тот
что-то горячо доказывал им, взмахивая длинными руками, часто хохоча, закрывая ладонью
глаза от ослепительного весеннего солнца...
Маширт, у которого он работал, был уже перенесен из тепляка на открытое место, и,
приближаясь к нему, Хисматулла неожиданно увидел Гульямал, стоявшую с лопатой рядом с
русскими женщинами. Издали приметив Хисматуллу и поджидая его, она старалась принять
серьезный вид, но губы сами собой расползались в улыбке, и женщина неудержимо засмеялась,
не сводя с парня широко открытых, сияющих глаз.
- Что тебе здесь надо? - негромко и серди то спросил Хисматулла.
- Соскучилась, вот и прибежала, - не пере ставая улыбаться, ответила Гульямал. - Не
сердись...
- Как мать?
Оттого, что Гульямал, не стыдясь посторонних, говорила громко, Хисматулла покраснел и
еще больше рассердился, но женщина не замечала этого.
- Вон, под березой, сверток тебе прислала, все ждет тебя, ждет, - продолжала она. - А
я совсем сюда пришла, на работу устроилась. Что- то тебя и не узнать, изменился как! Совсем
муж чина стал, даже усы растут! Что ж не заехал ни разу?
- Эй, болтать после работы будешь! - крикнул издали ровняльщик. - Посмотри,
сколько у тебя породы накопилось!
Гульямал побежала к желобу, а Хисматулла облегченно вздохнул, радуясь, что не надо
больше разговаривать с невесткой на виду у всех, пошел к зонту, где уже стоял его напарник.
- Тебя тут один русский спрашивал, - тихо сказал он Хисматулле.
- Тот самый, что ль?
- Угу, - промычал напарник. - Говорил, ну жен ты ему срочно.
Михаила не пришлось долго искать, - он сидел на склоне чуть выше дороги, бледный,
исхудавший, и, увидев Хисматуллу, крикнул:
- Я здесь! Ты что, не работаешь сегодня?
- Я в ночную, - запыхавшись, ответил Хисматулла. - А ты что, у наших был?
- Был-то был, а толку! - вдруг вспылил Михаил и, устало махнув рукой, отвернулся. -
Ну и тяжелы они на подъем, эти старатели!.. Ни о чем, кроме золота, и слушать не хотят, как
сумасшедшие, честное слово! Не успеешь им ни чего объяснить, как они снова про свое: "Ты,
атай, человек ученый, помоги жилу найти!" Ни как не хотят поверить, что настоящую жилу не
под землей надо искать, а в жизни!..
Лицо Михаила от волнения пошло красными пятнами, в глазах чуть не блестели слезы.
"Оказывается, и у него неудачи бывают, - удивленно подумал Хисматулла. - Только что же
он так из-за чужих людей волнуется, будто это его родные? Не хотят слушать - ну и не надо,
им же самим хуже!.."
- Глупо, конечно, так расстраиваться... - вздохнул Михаил. - Тем более что правда -
она спокойная, потому что в силе своей уверена, а я горячусь, как мальчишка! Но с другой
стороны, как же не горячиться? Как не срываться? Ведь всей душой помочь хочешь, а до людей
не доходит... Как об стенку горох! Об глухую такую стенку! И сам себе бараном кажешься,
который лбом в железные ворота стучится... Вот и говорит тебе в душе какая-то струнка: "Да
брось ты, Ми ша, чего ты с ними связался? Построй себе хату, женись, детей заведи, скотину,
огород, а то все нервы разорвутся к чертовой матери, помрешь, так и счастья своего не
увидишь!" А потом вот сядешь на пенек, остынешь, одумаешься и видишь - нельзя! Если
каждый так думать будет, никогда у нас на земле счастливого времени не наступит, все только
и будут за свою шкуру трястись, пока рядом соседа убивают! В единстве вся наша сила, браток,
в сплоченности, если каждый о себе забудет - вот тут самая жизнь и начнется, понял? Вот и
говорю себе, чего это ты, Михаил, разнюнился, как барышня? Подумаешь, слушать не стали,
дело ведь не такое, чтоб сразу топором рубить, а сначала надо все темные места в сознании
народа осветить огнем правды! Сегодня не послушают - завтра послушают, завтра за свою
шкуру побоятся - а послезавтра сами забастуют, вот увидишь!
Хисматулла все с большим изумлением глядел на Михаила. Лицо его, уже спокойное,
стало вдруг строго-красивым, будто выровнялись черты лица, выше стал лоб, и слова, которые
говорил он, глядя прямо в глаза парню, будто входили ему прямо в душу, вызывая дрожь в
спине и затылке.
- Мало еще на прииске сознательных людей, - продолжал Михаил, рубя воздух
рукой. - Придется нам пока другую тактику избрать. Завтра, браток, выходим на работу в
новую шахту. Выходить будем в разные смены, а завтра соберемся все и подумаем - как нам
лучше повести работу, понял?
Хисматулла кивнул головой.
- Да, еще вот что, - Михаил приподнялся с пня. - Ребят своих проверил, можно ли
доверять?
- Гайзулла, у которого мать слепая, вполне надежен, если поймают - умрет, а не
скажет. Он и листовки раздавал, и по баракам бегал, звал на собрание... А другого мальчика
еще бы испытать не мешало, да и маловат он немного...
- А родители у него кто?
- Мать не родная, а отец - Хаким, плотник, знаете? Он Гайзуллы приятель, Загитом
зовут!
- Ну ладно, ты с ним пока прямо не связывайся, а действуй через Гайзуллу, понял?
Широкими, решительными шагами Михаил спустился на дорогу и быстро зашагал к
балаганам.
"Оказывается, и такой большой пролетариат, как Михаил, тоже не всегда все гладко
говорит, а я ведь только начал, - подумал Хисматулла, глядя ему вслед. - Значит, потом и у
меня тоже получится..."
Но даже сейчас, увидев неудачу Михаила, он ни за что не мог бы рассказать ему о своей.
"Пойду к Кулсубаю, - решил он, - попробую еще раз ему объяснить. Нечего, самое главное
- огнем правды темное сознание осветить! Настоящую жилу не под землей искать надо, а в
жизни!.."
Хисматулла пришел к шахте одним из первых.
На месте вырубленных берез над шахтой стоял большой подъемник, и старатели,
пришедшие раньше Хисматуллы, сгрудились перед ним. Хисматулла заметил среди них
старика Сайфетдина.
- Ишь ты, постарались!-сказал Сайфетдин. - По три человека спускает, не чета нашим
корзинкам!
- Толку-то, - отвечал ему другой. - Все равно вручную, машина-то не работает,
позавчера только воду насосами откачали! С тех пор как немец наш уехал, так и встала, -он
указал на возвышавшуюся невдалеке черную громадину паровой машины. - Назначили
Сабитова, прибежал он, раскудахтался - кто испортил, почему стоит, потом внутрь туда полез,
руками немного покопался и говорит - дело фиговое, мол, механика надо из Оренбурга! Полез
туда рукой снова, а оттуда как паром шуганет, тут же кубарем на землю свалился и без оглядки
к себе в контору побежал, а по дороге все за штаны держался, наложил небось со страху-то!
Старатели одобрительно расхохотались.
- Пошли, что ли, - как бывалый шахтер; сказал Хисматулла, стараясь не показать, что
не знает, как пользоваться подъемником.
Сайфетдин вошел с ним в клетку, и тотчас барабан закрутился, разматывая толстый
стальной канат, и клетка медленно поползла вниз, раскачиваясь и ударяясь о деревянные стены
колодца, обросшие мхом и плесенью. Становилось все темнее - казалось, что клетка падает
куда-то в холодную бездонную пропасть. Сайфетдин, приподняв лампу, осветил лицо
Хисматуллы.
- Как, сердце не дрожит?
- У кого, у меня, что ли? - обиделся Хисматулла. - Я же еще раньше спускался!
- Э, видел я ту мышиную норку, куда ты спускался! - рассмеялся Сайфетдин. - Это же
не шахта была, а шурф!
Спускались очень долго, и страх снова сжал сердце Хисматуллы в крепкий кулак,
особенно когда капающая сверху вода потушила лампу Сайфетдина, и лишь наверху, через
копер, можно было увидеть маленькую светлую точку неба. Хисматулле казалось, что наравне с
мерно падающим звуком капели слышен беспорядочный стук его сердца.
- Возьми меня за руку, а то упадешь, - вдруг сказал Сайфетдин, и почти тотчас дно
клетки грузно ткнулось в землю. В шахте уже стояли несколько старателей и десятник Ганс, из
немцев, бледнокожий, с одутловатым, в складках лицом. Сайфетдин снова зажег свою лампу,
по весил ее на подхват. Тем временем рядом опустилась еще одна клетка, скоро в мрачной
шахте стало оживленно. Забойщики топтались у стволов, осматривали стенки штреков, слышно
было, как за креплениями что-то отваливается и трещит, лапти вязли в темном месиве глины.
Пахло сырой землей и гнилой древесиной.
- Не выдержат крепления, - сказал кто-то.
- Это пусть аллах рассуждает, выдержат или не выдержат, а нам работать надо, -
отозвался стоявший рядом Кулсубай.
- Может, Накышев боится, что кто-нибудь из родственников Фишера потребует шахту
обрат но, потому и креплений не меняет?
- Ну да, его родственники и не знают про эту шахту! Знаешь, как Фишер над ней трясся?
Все годы, пока болел, купить у него хотели, а он не продавал, все думал - выздоровеет и на
ней разбогатеет!
- А какое нам дело до Фишера, когда его уже на свете нету? Фишеру, что ли, здесь
работать? - раздраженно сказал Кулсубай.
- Не каркайт, не каркайт! - заорал вдруг немец-десятник. - Наша без вас знайт! Креп
тер пит, шахта терпит, и ты терпит - хозяин знайт!
Освещая путь тусклыми дымными лампами, забойщики неторопливо двигались по
длинному, как узкий и низкий коридор, проходу.
А Ганс уже остановился возле темных, похожих на норы, узких и длинных забоев.
- Пустой порода туда, богатый сюда клайт, - показывал он на тележку, - клетка
другой чело век работайт.
- А куда же пустую породу, под ноги? И так тесно! - сказал Кулсубай.
- Не разговаривайт! - побагровел десятник. - Наша понимайт, шагай, работайт, живо!..
Забойщики опустились на четвереньки и поползли каждый в свой забой.
Сайфетдин поманил Хисматуллу пальцем:
- Идем покажу, что делать...
Низко нагнувшись, они вошли в темную дыру забоя.
- Поперечная байка называется огниво, а что такое стойка подхвата, ты знаешь, -
озабоченно говорил идущий впереди Сайфетдин, - ты об нее еще в прошлый раз башкой
трахнулся. Если земля обваливается, стойка в землю уходи г, - понял?
Впереди показалась большая лужа, и Сайфетдин, передав лампу Хисматулле, стал тут же
рыть отводную канавку в сторону главного штрека, торопливо объясняя:
- Пока воду не отведешь, работы не будет, канавку до штрека довести надо, а там
насосом откачают...
- Может, лучше ведром вычерпать? - предложил Хисматулла.
- Ты вычерпаешь, а она через час опять соберется! Так будет себе и будет вытекать
потихоньку.
Свалился держ
...Поділитися у соцмережах
