Жанр: Драма
Золото собирается крупицами
...и за козой! Шалопай, да ей уже до леса два шага осталось! Ну, погоди у меня!
- Н-но-о, шагай, лентяйка!
-Эй, Хаким-бабай! - весело кричали где-то впереди. - И ты тоже собрался на
джайляу?
- А как же! - отвечал Хаким, вскидывая свою острую бородку. - Разве это дело -
забывать обычай предков?
Седой старик, идущий рядом с телегой Хакима, согласно закивал головой:
- Верно говоришь, кустым, нельзя забывать обычаи предков, ведь они родились не
сегодня! Только теперь пошли такие дети, что готовы за быть и родного отца... Кто бы поверил
в дни нашей молодости, что наши дети будут на службе у шайтана, что они, презирая позор и
гибель, которые могут пасть на нашу голову и на голо вы наших внуков, станут искать
презренное золото под самым носом у хозяина горы?..
- Твоя седина права, - вежливо отвечал ему Хаким. - Наши дети - не то что мы, у
них нет ничего святого...
Когда солнце встало прямо над головой, многие повозки свернули с дороги и
остановились, чтобы люди могли отдохнуть и перекусить. Душный, густой от пыли воздух
обтекал красные усталые лица, бока лошадей потемнели от пота. Отставшие от телеги
Султангали и Загит еле волочили ноги, когда впереди за перевалом показался лес - густой,
прохладный, зеленый, насквозь просвеченный солнечными лучами. По дороге проскакали двое
жеребят - каурый и вороной с белой звездочкой во лбу; играя, они то и дело оборачивались и
сталкивались боками, пока не скрылись в лесу. Следом за ними, сильно отставая, размахивая
крепко зажатой в руке веревкой и крича что-то неразборчивое, мчался мальчуган, без конца
теряя свои сабата и возвращаясь за ними.
Мальчики вошли в лес, и тотчас у обоих словно прибавилось сил. Густая тень лежала под
деревьями, со всех сторон вразнобой кричали, пели и чирикали птицы, скрип повозок и телег
стал приглушеннее и в то же время четче, лошади пошли быстрее. Загит часто останавливался,
прислушиваясь к птичьим голосам.
"Ку-ку, ку-ку!" - как капли воды, падало в чаще, и тотчас в ответ: "Кли-кли-кли!
Кли-кли!" - стучали по сухостою дятлы, трещали сороки, перелетая с ветки на ветку и как бы
следуя за людьми, вскрикивали чеглоки. Неожиданно лошади впереди настороженно запрядали
ушами, затоптались, и на дорогу выскочил головастый лосенок на длинных тонких ножках.
Увидев обоз, он на мгновение остолбенел, но тут же, вздрогнув, метнулся назад к матери,
которая показалась в соснах, готовая броситься на защиту детеныша; высоко вскидывая
длинные ноги, они прыжками скрывались за деревьями.
Загит с изумлением глядел вокруг, впитывая запахи и любуясь свежими красками леса,
голубыми клочками неба, повисшими на ветвях, густой ласковой травой, местами доходившей
до колен. Прогалины и поляны были обрызганы яркими цветами, а воздух был так густо
настоян на терпких и пряных запахах, что у мальчика закружилась голова. На душе у него стало
так легко и радостно, что даже прощанье с другом больше не омрачало его. Оглядываясь
кругом, он жадно дышал, улыбался, обычно бледное лицо его покрылось теперь румянцем, он
был готов поделиться своей радостью с кем угодно и, убыстрив шаг, стал нагонять
опередившую его телегу. Он обогнал несколько повозок, когда впереди показалась качающаяся,
сгорбленная фигура Мугуйи, озорное личико Гамили, выглядывающее из-за мешков и узлов, и
неподвижная спина Хакима. Но, поравнявшись с отцом, Загит увидел, что лицо Хакима грустно
и озабоченно, что мыслями он где-то далеко, совсем не в этом радостном, дышащем свежестью
и прохладой лесу. Мальчик осторожно тронул его за рукав:
- О чем ты думаешь, отец?
Хаким обернулся и, как бы возвращаясь откуда-то издалека, ответил странным,
глуховатым голосом, которого никогда раньше не слышал мальчик:
- О чем? Да так, обо всем понемножку... А ты, я гляжу, рад, что все-таки едешь с нами?
Не ждал, что здесь так хорошо?
- Рад, - Загит покраснел и отвел глаза. - И правда, не ждал, но все равно жалко было
оставлять Гайзуллу...
- Ничего!-усмехнулся в бороду Хаким. - Все бывает... Гайзулла твой -
безотцовщина, потому и остался, вот и ты слушайся меня, пока я жив, отец плохого не
посоветует! Целых два дня ты меня упрашивал, а теперь доволен, что я не дал тебе согласия,
ведь так?..
- Так, - мотнул головой мальчик. - Л ты чего не радуешься?
Хаким помолчал и внимательно посмотрел на сына, как бы не решаясь доверить ему свои
сокровенные мысли.
- Бедняк и в дни радости думает о своей бедности, - наконец тихо сказал он. - Для та
кого человека, как я, жизнь не мать, а злая мачеха... Когда я был такой малай, как ты, тоже
радовался, все ждал чего-то хорошего, а теперь перестал. Даже если что-то хорошее на пути
встречается, и то думаю, что вот, значит, следом обязательно что-нибудь плохое придет... Да
это все пока не для тебя, сынок, может, ты по-другому жить будешь... А если и тебе такая доля
выпадет - тяжелая, бедняцкая, с колотушками да подзатыльниками, с ямами да с рытвинами,
то радуйся жизни хоть сейчас, пока можешь, пока еще не потерял надежду... - Хаким
замолчал и дернул за поводья.
Никогда еще отец не разговаривал с Загитом, как сейчас, и у мальчика сжалось сердце при
мысли о том, как беспросветно все, что ждет его впереди. Но вместе с тем, когда он снова
отстал от телеги, лес как будто говорил ему совсем другое: косые полосы солнца, как
оранжевые ножи, кромсали листву над головой, пели птицы, сзади, на повозке, счастливо и
широко улыбалась худенькая девушка в цветастом ярком платке; казалось, со всех сторон лес
шепчет ему: "Все будет хорошо", и мальчик скоро забыл о словах отца, вернее, не забыл, а
отодвинул их в сторону, как отодвигают рукой ветку, упавшую в ручей, чтобы опустить голову
и напиться чистой прозрачной воды.
Дорога на весеннее джайляу змеилась между гор, одолевая спуски и подъемы, у большой
поляны она расходилась в разные стороны, и телеги с этого места тоже стали разъезжаться -
каждый род ехал на свое стойбище. Хаким остановился на самом краю стойбища,
принадлежавшего роду Кызыр, у небольших, наспех сложенных из неровных сучковатых
бревен строений, уже густо заросших лебедой и крапивой. Род Бадерай и Катай остались по эту
сторону Юргашты, вдоль которой тянулась широкая и неглубокая балка, покрытая редким
лесом, остальные переправились на ту сторону.
Жилище Хакима было сложено из осиновых бревен и наполовину ушло в землю, его
окружали высокие тенистые деревья. Открыв закрепленную лыком дверь, Хаким вошел внутрь
и ступил на земляной пол, покрытый свежей бледно-зеленой травой - в летнике не было ни
одного окна.
- О всемогущий аллах, дай же нам всем прожить здесь эту весну в добром здоровье! -
воскликнул он и, проведя руками по лицу, обернулся к домочадцам: - Несите вещи!
Мальчики стали таскать в юрту мешки и узлы, а Хаким, осмотрев чувал, развел огонь,
собрав оставшиеся с прошлого года дрова. Чувал задымил, дым вылетал в открытую дверь и
просачивался в щели между бревнами. Мугуйя, которая после смерти Фарзаны ни на шаг не
отпускала Аптрахима, спустившись с телеги, взяла сына на руки и присела на нарах, спокойно
ожидая, пока можно будет вскипятить чай. Султангали и Гамиля, перетаскав вещи, побежали
наперегонки к реке, а Загит, пока готовилась еда, отправился к дому Хажисултана-бая.
Но не успел он спросить, что ему делать, как мимо пронеслась стайка мальчишек. Они
мчались изо всех сил и орали все вместе так, что за их криком не слышно было звуков
стойбища:
- Табуны идут! Табуны!..
Загит обернулся. Из-за гребня горы, стремительно разворачиваясь, лавиной выкатывались
табуны. Пыль столбом стояла в воздухе, оглушительно и трепетно звенели колокольчики, было
слышно тревожное нетерпеливое ржанье, но пока весь табун выглядел как разноцветная,
переливающаяся, текущая с горы масса. Однако при подходе к джайляу вперед выдвинулся
тонконогий, стройный жеребец сивой масти - это был вожак. Зло прижав уши, бешено сверкая
глазами, жеребец вытянул шею и стал резко поворачивать косяки кобыл в сторону леса. Едва
кобылы с жеребятами немного удалились, как он остановился и, согнув шею дугой, храпя,
поскакал навстречу другому косяку, где вожаком был гнедой жеребец.
Осторожно, напряженно прижав головы к груди, жеребцы приблизились друг к другу и
стали кружиться, взрывая землю передними копытами.
Неожиданно сивый издал громкий клич, и вожаки бросились друг на друга - они
кусались и ржали, и видно было, как вокруг них летят клочья шерсти.
Работники Хажисултана-бая, бросив все на свете, не могли оторвать глаз от этого
зрелища.
- Как ты думаешь, кто победит? - спросил кто-то за спиной у Загита.
- Сивый!
- Держи карман шире! - рассмеялся работ ник. - Хил твой сивый, смотри, какая у
гнедого грудь.
- Чей гнедой-то жеребец?
- Не знаю чей, зато сразу видно, какой по роды...
- А сивый нашего Хажисултана-бая!
- Ну, тогда сивый победит!
В это время сивый схватил своего противника за загривок и встал на дыбы. Гнедой резко
повернулся и ударил его задними копытами. Оба жеребца так увлеклись боем, что только в
последний момент заметили приближение третьего жеребца - вороной масти, с белой
отметиной на груди.
- Смотри-ка, едче один! - загомонили работники. - Интересно, на чью сторону
встанет, а?
- А, не понимаешь, так молчи! Это же красавец, ты на масть, на масть посмотри, он же
синий, а не вороной, ему первые оба и в подметки не годятся!..
- Все-таки белый самый красивый! - не замечая, что говорит вслух, сказал Загит. - Он
на подснежник похож... Хотя и гнедой тоже красивый, вороной просто больше, хотя и он
красив... Да они все красивые! Зачем только им
позволяют драться, они же друг друга покалечат!..
- Ах вы, скоты жирные, падаль шайтана! - вдруг закричал незаметно подкравшийся
сзади Хажисултан-бай, и Загит, вздрогнув от неожиданности, шарахнулся в сторону. - Я,
может, для того вас нанял, чтоб вы услаждали свои глаза?! Может, вы никогда не видали, как
жеребцы бьются? А ну, живо за работу!
Работники нехотя разошлись по местам, а Хажисултан, выплеснув воду из медного
кумгана на площадку перед домом и еще раз горделиво окинув взглядом место, где бились
жеребцы, неторопливо повернулся и скрылся за дверью.
16
На следующий день Султангали уже устроился помогать табунщику Усмангали, а Загит
еще несколько дней не мог найти себе работы. Он бродил вокруг стойбища, стараясь не
попадаться на глаза отцу, прислушиваясь к лесным звукам, впитывая запахи цветов и деревьев,
любуясь издали табунами.
С утра до вечера звенели на лугах колокольчики Лежа в густой траве на краю леса, Загит
видел, как спокойно и неторопливо возвращаются к стойбищу коровы, и за их гладкими,
лоснящимися спинами садилось остывающее к вечеру солнце, как навстречу им выходят на
вечернее пастбище козы, днем обычно жарящиеся на солнцепеке.
Мальчику нравилось следить за тем, как делают кумыс; дождавшись, когда жеребят
подведут перед дойкой к кобылам, он старался приблизиться к этим головастым, тонконогим,
стройным маленьким лошадям, дотронуться до них, но жеребята взбрыкивали и отбегали в
сторону; затем, когда их опять запирали на стоянке, огороженной жердями, а женщины
мешалками взбивали солод в больших деревянных чашах, то и дело пробуя его на вкус и
добавляя молока от других кобыл, он снова пытался приблизиться к жеребятам, тянул руки
через изгородь, звал, причмокивая, но жеребята пугливо теснились у другого края загородки,
кося на мальчика испуганными влажными глазами, перебирая стройными ногами с
аккуратными черными копытцами... Когда же ему надоедало ходить по стойбищу и лесу, Загит
уходил на облюбованную им небольшую полянку с густой высокой травой и редкими
вспышками желтых одуванчиков; там он ложился, подложив руки под голову, подставив лицо
солнцу, и слушал, как мелодично поет овсянка, как кричит зяблик, шумит листва.. Нередко он
засыпал на солнцепеке и просыпался только к вечеру, когда солнце уже садилось, и со стороны
стойбища слышно было мычание возвращающихся коров, и где-то далеко в лесу хрипло и
монотонно крякал коростель, в ельнике уже сгущалась темнота. Одуревший от сна, он еще
немного лежал на земле, потом вскакивал и быстро шел к стойбищу, чувствуя, как от свежего
вечернего ветра ясно становится в голове и на душе, как широко открываются глаза навстречу
этому ветру и заходящему солнцу, как тепло ласкают кожу последние красноватые лучи...
Однако не прошло и недели, как эти счастливые дни безделья кончились. Однажды утром,
едва он вошел в летник, Хаким набросился на мальчика с руганью и подзатыльниками.
- Щенок! - кричал он. - Ты что о себе думаешь, отродье шайтана? Даже Султангали
работает, даже младший сын помогает мне, а ты и пальцем о палец не ударишь, чтобы помочь
семье? Разве ты сын бая, чтобы бездельничать? Разве ты не должен мне за хлеб, который ел всю
зиму?! - остренькая бородка Хакима гневно тряслась.
Мальчик закрыл голову руками, покорно принимая сыплющиеся на него слова и удары.
Он понимал, что виноват, и хотел только, чтобы гнев отца скорее утих.
И действительно, вспыльчивый, но отходчивый Хаким скоро успокоился и сел у очага,
хотя и продолжал ворчать на провинившегося сына:
- Не успею проснуться, как его уже- нет! Что, спрашиваю, делает, куда ушел? Никто не
знает... Может, думаю, пошел наниматься? Как бы не так! Лататы пошел гонять, лодыря
праздновать! Вот что он делал целую неделю!1 И это в самую кумысную пору, когда
Хажисултан-бай хоть и прижимает к себе карманы обеими рука ми, а деньги у него все равно
сквозь пальцы те кут! Да ведь у него одних только дойных кобыл голов пятьдесят, а тех, что он
на летний нагул пускает, вообще не перечесть! А сколько сена, ему для рабочих лошадей
заготовить на зиму на до, ты знаешь? Ну, погоди, этим летом ты у меня и на сенокосе
поработаешь, даю слово, или не я хозяин этого дома, и пусть шайтан тогда заботится о вас! Я
понимаю, еще зимой табунщиков много не надо - если лошади за лето жиру на берут, и у
пастбища перезимовать можно, но сейчас, летом, когда только и подрабатывать, ты шляешься
без дела и не думаешь, что следующей зимой тебе тоже нужно будет есть... Завтра с утра иди к
табунщику Сагитулле, я с ним уже договорился о тебе. Ну, что молчишь, язык проглотил?
На следующий день Загит отправился к Сагитулле и стал помощником табунщика. Днем
он приводил кобыл на доение, а ночью уходил с табуном на ночные пастбища. Первое время
лошади не слушались его, пугались, и самых бойких ему приходилось ловить с помощью
аркана, но с кобылами все же легче было управиться, чем с вожаком - буланым жеребцом,
который не подпускал мальчика к косяку. Но постепенно и жеребец и кобылы привыкли к
Загиту, и буланый стал мальчику верным помощником.
Загит развел под старой сосной костер, разложил кругом большие белые камни
кристаллической соли, и, когда лошади собирались у сосны лизать соль, мальчик отдыхал,
прислонившись спиной к дереву и полузакрыв глаза. Иногда ему казалось, что не было в его
жизни ни прииска, ни тяжелых голодных дней зимы, что это был дурной сон, и вот он прошел,
и все опять хорошо.
Чем дольше мальчик жил в лесу, тем смелее он становился. Он привык к одиночеству,
иногда ему казалось, что звери добрее людей; Загит сравнивал их с Хажисултаном и муллой
Гилманом и думал, что вожаки зверей лучше, чем вожаки людей. "Вот бы всегда жить в
лесу, - мечтал он. - Построить себе на поляне теплый зимний дом, приручить зверей...
Летом заготовлять дрова и пищу на зиму, а весной выходить из дома и жить, как тебе хочется!
Сам себе хозяин, никто не бьет, не обижает..."
В конце лета, когда дойных кобыл перегнали в лес, поближе к сенокосу, в табун
приходили лосиха и олень со своими детенышами. Часто они и ночи проводили среди лошадей,
так как здесь они чувствовали себя в большей безопасности от волков и медведей. Иногда из-за
кустов выскакивали тонконогие большеглазые косули с длинными ушами и маленькими
копытцами. Они долго стояли неподвижно, в недоумении глядя на Загита и лошадей, потом,
успокоившись, начинали щипать траву. Самые смелые подходили вместе с лошадьми к соли.
Когда это случалось, Загит застывал и задерживал дыхание, чтобы не спугнуть их, зачарованно
глядя на лесных гостей.
Часто навещали его и другие лесные жители - почти на каждом шагу мальчику
встречались маленькие, лопоухие зайчата, с испуганными черными бисеринками глаз. Завидев
Загита, они старались спрятаться в сухом хворосте, но как только рядом появлялась зайчиха,
пушистые детеныши бросались к ней, забыв об осторожности, и прилипали мордочками к ее
животу, опрокидывались на спину, задирая кверху маленькие мягкие лапки. В такие минуты
Загит испытывал столько нежности к этим слабым зверушкам, что слезы выступали на глазах у
мальчика.
Часто под маленькими елками на опушках он находил гнезда овсянок с притаившимися
слабыми и беззащитными птенцами, которые начинали жалобно и тоненько пищать, когда
мальчик обнаруживал маленькую, устланную пухом и волосками ямку, где они лежали...
Загит внимательно разглядывал лесные и луговые цветы - белые и красные пушки
клевера, колючий шиповник, цветущие метелки ковыля; ему казалось иногда, что цветам
больно, если рвешь их или наступаешь ногой на стебель. Не меньше восхищали мальчика
необыкновенные узоры на крыльях бабочек, прозрачные крылья стрекоз, переливающаяся
всеми цветами спинка майского жука над пышными гроздьями распустившейся сирени и
акации...
Лес стал Загиту родным домом. Только волков не мог признать мальчик, - часто они
бродили около табуна, а однажды ему пришлось познакомиться с ними поближе. Дело было
вечером. Загит нежно похлопал вожака по шее, постелил рогожу у потухающего костра и лег
спать. Однако не успел он задремать, как ему пришлось проснуться, - вожак, стоя над ним,
теребил мальчика за рукав мягкими губами.
- А ну тебя! - сказал недовольно Загит и перевернулся на другой бок, но через минуту
вожак снова разбудил его и, фыркая, стал бить землю передними копытами.
Когда мальчик встал, жеребец быстро собрал в кучу кобыл и жеребят и снова подбежал к
Загиту. Все больше тревожась, Загит вскочил на коня, оглядывая с высоты кусты. Вдруг
лошади, насторожившись, подняли уши и все резко бросились к табунщику. Жеребец выгнул
шею и кинулся к кустам. Он бил копытами, фыркал и время от времени злобно кричал, отбивая
у волков полурастерзанного жеребенка. Но тут подоспел Загит, и волки отступили. После этого
Загит и вожак еще больше подружились.
Но чем жарче становились дни, тем ближе чувствовалась осень, тем беспокойнее было на
душе у Загита. Ни ягоды, ни цветы, ни звери, ни птицы не могли больше сделать его
счастливым. Наоборот, глядя на всю эту лесную красоту, он все больше тосковал о том, что
придется оставить ее, что пройдет лето, и снова за осенью наступит безжалостная, холодная
зима с ее морозами, вьюгами и жестоким голодом. Загит стал часто вспоминать своего друга
Гайзуллу, их разговоры перед отъездом. Пойми, - говорил тогда Гайзулла, - мы не можем
быть равнодушными к тому, что происходит вокруг! Раз Хисматулла-агай в тюрьме, мы
должны продолжать за него то, что он начал! Ты помнишь, что говорил этот русский, Михаил?
Что революционер никогда не должен забывать о том, что он отвечает за все, что делается
вокруг него!
Загит старался вспомнить Михаила и то, что он говорил на собраниях, где удалось два
раза побывать мальчику. Так и не поняв, что такое революционер, хорошо это или плохо, Загит
понял только, что русский агай Михаил и есть один из этих революционеров, о которых он так
часто говорит. Но кто такой сам Михаил? Хисматулла-агай его хвалил, баи его ненавидят,
мулла его проклинает, все говорят о нем разное, и на чьей стороне правда - неизвестно! И тем
более непонятно все, что говорит сам Михаил! Как может бедный стать богатым оттого, что
говорит этот русский? И какая ему польза от этого дела, от того, что он будоражит всю округу и
часто бывает бит, а теперь и вовсе сидит в тюрьме? И почему все так боятся бумажек, которые
они с Гайзуллой наклеивали на стенах и воротах? Или вправду, как говорил мулла, их написала
рука шайтана?..
Чем больше Загит думал обо всем этом, тем больше запутывался и никак не мог понять,
почему же его все-таки так тянет к этому русскому, и не только его одного, но и Гайзуллу и
многих на прииске. Часто мальчик пугался, вспомнив, как однажды отец сказал ему: Когда
наступит конец света, люди все больше будут слушать неверных русских, и каждый
слушающий их попадет в ад и будет вечно гореть в огне! И Загит плевал в разные стороны,
чтобы отогнать от себя наваждение, и говорил, подражая взрослым:
- О аллах, не делай из меня неверного! Не отлучи от веры!
Но заклинания эти не помогли мальчику избавиться от мыслей о Михаиле и Хисматулле,
о том, кто же прав, - они или баи и царь. От тоски Загит начинал петь, и пел долго и протяжно,
прислушиваясь к лесному эху, повторяющему слова его грустных песен. Он чувствовал, что
сердце его разрывается от горя, и, когда боль в груди, поднимаясь все выше, останавливалась у
горла, мальчик бросался в высокую траву у подножия деревьев и громко плакал, то призывая на
помощь аллаха, то умоляя хозяина горы спасти его, оставить навек при себе в этом лесу вместе
с птицами и зверями...
Снова погрузив на телеги косы, грабли, деревянные вилы и домашний скарб, люди
переехали на сенокос. Опять растянулся по дороге длинный обоз, оводы и слепни тучами
взвивались над повозками, лошади размахивали хвостами, испуганно ржали жеребята, плакали
маленькие дети.
Те, у кого не было скота, остались жить на старом месте. Хаким со своей семьей тоже не
стал переезжать, тем более что их сенокос находился недалеко, а Мугуйя день ото дня
чувствовала себя хуже и опять, как зимой, лежала на нарах без движения.
Хажисултан-бай расположился на том и на другом пастбищах. Старшую жену,
Хуппинису, часть скота и нескольких работников он оставил на весеннем джайляу, а сам с
младшими женами переехал поближе к летнему. Наезжая время от времени на стойбище, он
всегда бывал чем-то недоволен и ругал всех подряд - табунщиков, косцов, работниц, доивших
кобыл и коров, делающих кумыс, творог и сметану, и прежде всего гнев Хажисултана
обрушивался на Хуппинису.
- Куда ты смотрела? - кричал он. - Разве так должна вести себя байбисэ, моя старшая
жена? О аллах, да ведь это помои, а не кумыс! Двухлетний ребенок и то лучше следил бы за
тем, как работают женщины, а ты уже совсем никуда не годишься - только и знаешь, что
лежать на нарах и жиреть!..
Хуппиниса молчала, но потом, когда Хажисултан уезжал, сама часто ругала работниц, не
зная, на ком сорвать злость, но делалось все это как-то само собой, не нарочно, а отругав одну
из женщин так, что у той от стыда начинали гореть уши, она уходила в летник и плакала. "Хоть
бы алла взял меня к себе, - думала старая женщина. - Ведь я никому не нужна на этом свете
- ни мужу, ни его женам, ни своим детям... Зачем я живу на свете?" Но мысли эти появлялись
и исчезали за домашними хлопотами и заботами, - слишком уж много их было в эту летнюю
пору...
Наконец наступил день варки - самый большой праздник для детворы. Как воробьи,
кучками собирались они возле работниц, кричали и прыгали, носясь с места на место. Даже
Мугуйя в этот день отпустила Аптрахима полакомиться, вместе с Аптрахимом увязалась и
Гамиля, хотя отец, уходя, строго-настрого запретил ей отлучаться из дому и велел сидеть возле
Мугуйи и ухаживать за ней. Но когда из летников вынесли большие деревянные чаши и
бочонки с эркет, кислым молоком, много дней копившимся там, и Аптрахим с радостным
визгом кинулся навстречу женщинам вместе с другими ребятишками, Гамиля не выдержала.
Сложив руки, девочка повернулась к лежавшей на нарах Мугуйе:
- Пожалуйста, отпусти меня на немного! Вот на столечко, - девочка показала матери
мизинец. - Я мигом, только посмотрю - и обратно!
Мугуйя ничего не ответила ей, даже не пошевелилась, и девочка, ступая на цыпочках,
вышла из юрты, а через минуту уже мчалась со всех ног туда, где варили эркет, где так весело
кричали и прыгали ее сверстники и сверстницы.
Вывалив эркет в большие чаны, женщины начали помешивать густую белую массу.
Сверху в чанах глыбами всплывала губчатая легкая пена, и ребятишки, набежавшие с ложками;
пробовали ее. Когда же сваренный эркет залили в мешочки и повесили на сучья, от детворы
совсем не стало отбоя. Разинув рты, они становились под мешками, стараясь поймать струйку
сыворотки, толкая друг друга, пыхтя и испуская победные вопли, если удавалось хоть на
секунду перехватить тоненькую голубоватую струйку губами. Но самое интересное -
приготовление курута - было впереди. К середине дня сыворотка перестала капать из
подвешенных мешков, и женщины, сняв их, принялись месить творог, посыпая его солью.
Гамиля подбежала к одной из них:
- Апакай, апакай, дай попробовать немножко курута!
Аптрахим, державшийся возле сестры, тоже заклянчил:
- И мне дай попробовать!
Женщина, не обращая внимания на ребятишек, продолжала месить.
- Видишь, апакай, ты сама не пробуешь и нам не даешь, - лукаво продолжала
Гамиля. - А вдруг он слишком кислый получится?
- Да, да, а вдруг получится кислый? - как эхо, повторил Аптрахим.
Работница старалась не смотреть на детишек, но они были так настойчивы и неотвязны,
что женщина не выдержала и улыбнулась.
- Вот вы какие попрошайки! - сказала она полусердито-полуласково. - Вам бы лишь
живот набить, а если байбисэ увидит!
- Ее нет, она в юрту пошла! - заговорщически прошептала Гамиля. - Дай немножечко,
всего один кусочек!
- Один кусочек! - повторил за сестрой Аптрахим.
- Идите, идите отсюда! Только мешаете!
- Ах, какая ты жадина! - крикнула Гамиля, отскочив на безопасное расстояние. -
Давно бы уже дала, пока байбисэ нет а ты просто жадина! Жадина!
Быстро оглянувшись и увидев, что Хуппинисы действительно нет поблизости, женщина
сунула ребятишкам по кусочку сырого курута. Те закричали:
- Спасибо! Спасибо!
- Ладно, бегите отсюда! - замахала руками женщина. - Ремня на вас нету,
попрошайки!
...Поділитися у соцмережах
