Жанр: Драма
Золото собирается крупицами
...глянул поверх крепкого, сильно обмазанного глиной плетня и увидел Сайдеямал, полоскавшую
белье. Старуха присела на корточки спиной к байскому дому, и видно было, как ей тяжело
подыматься, чтобы положить выжатое белье на камень.
- Так, - грозно сказал Хажисултан и важно зашагал к реке.
Тень бая упала на песок, Сайдеямал обернулась и застыла, держа в высохших руках
мокрую рубашку. Бай молчал, не отрывая колючего, напряженного взгляда от худого ее лица. В
тишине плеснула посреди реки рыба, пустив по воде расходящиеся круги. Стайка мальков
мельтешилась в воде у самого берега и щекотала старой женщине щиколотки. Сайдеямал
переступила с ноги на ногу и, только тут вспомнив, что ноги ее босы, застыдилась, шагнула за
корзину с бельем. Бай смачно сплюнул сквозь зубы и, не отрывая взгляда от Сайдеямал,
надменно процедил:
- Чтоб я тебя здесь больше не видел, старый огрызок, поганка нечестивая! Не для тебя
тут речка течет, а для мельницы. Мельница моя, значит, и речка моя, поняла? Стирай свои
драные штаны на Юргашты!
- Не гони, ради аллаха, - прошептала Сайдеямал, - дай умереть там, где жила... Я ж
не себе, а твоему дому белье стираю, да и дышать- то мне не так много осталось, куда я пойду
на старости лет? Мы с Хуснутдином всю жизнь на тебя спины гнули, и всегда ты был доволен
на шей работой - скажи, что не так?.. Если ты отнимешь у меня последний кусок хлеба - мы
ум рем... Не гони нас!
Она смахнула ладошкой слезы со щек и умоляюще смотрела снизу вверх на
Хажисултана-бая.
- Все равно я твоего ублюдка в остроге сгною - пусть только на ноги встанет!.. Лучше
не проси!
- Он не виноват, клянусь аллахом!.. Нафиса сама прибежала к нам и сгубила его!.. Он и
так еле дышит, может, еще и жить не будет - кто же лежачего добивает?
Сайдеямал опустилась на колени и поползла к баю, упала ему в ноги:
- Не губи нас, пожалей!
- Не подходи, безобразная! Не прикасайся ко мне!.. Не показывай мне свои гнилые
зубы!..
Он поднял ногу и толкнул носком сапога в грудь женщины. Сайдеямал упала навзничь и
отчаянно, в голос зарыдала. Но плача, почти не видя Хажисултана сквозь наплывы слез, она
вдруг почувствовала такую непомерную, туманившую рассудок ненависть, что не смогла
сдержать себя и закричала, выплескивая весь скопившийся гнев:
- Убей меня, собака! Убей! - Она плевала на бая, и он все дальше отступал от нее,
дивясь слепой ярости и злобе, которые охватили эту покорную и слабую душу. - Я все равно
старая, и мне не жить, но и тебя я опозорю на всю жизнь, что люди забудут твое имя и станут
плевать на твой дом!.. Ты забыл, кто обесчестил меня? Кто сломал всю мою жизнь? Забыл?..
Будь ты трижды проклят!
Хажисултан-бай воровато оглядывался по сторонам, боясь, что слова неразумной
женщины услышат другие, хотя бы вон те кумушки, что сошлись на пригорке у амбарчика и
настороженно поглядывают в их сторону. Нет, этот огонь нужно было забросать чем угодно,
лишь бы он не запылал во всю силу, затоптать, усмирить...
- Не ори, слышишь? - Голос его одновременно был и достаточно суров и достаточно
милостив. - Так и быть, оставайся, где жида, и работай, как работала... И Хисмата твоего не
трону - пусть только не попадается мне на глаза!..
Оставив притихшую заплаканную старуху на берегу, он повернулся и, тяжело ступая,
пошел к дому. Сидевшие на пригорке женщины, завидев его, вскочили и спрятались за амбар.
Проходя мимо, он для острастки щелкнул плеткой!
- Чего язык чешете? Дома делать нечего? Весь сжигаемый злобой, он вошел во двор,
ходил из одного конца в другой и все никак не мог успокоиться, прийти в себя.
"Ничего, мой час еще придет, и вы вспомните обо мне! - думал он. - Доберусь я и до
этого щенка и этой старой суки!.. Тех, кто слишком много знает, нужно всегда убирать с
дороги, иначе самому спокойно не жить."
Сайдеямал так состарилась после смерти мужа, что мысли о прошлом давно не посещали
Хажисултана-бая, и вот, оказывается, обида, как огонь, может тлеть долгие годы и потом
вспыхнуть и опалить. Но от этого жара ему стало не душно, а скорее холодно и муторно. И
сейчас, когда возвратившийся страх снова сковал его голову и наполнил холодом душу, он
вспомнил вдруг те будто освещенные солнцем годы, когда он был молод и впервые познал, что
такое любовь...
Однажды утром он зашел на женскую половину и увидел у матери незнакомую девушку,
которая пришла к ним обменять ягоды на хлеб. На нежных розовых щеках ее были ямочки;
когда девушка улыбалась, ямочки становились глубже, и в одной из них исчезала черная,
маленькая, как точка, родинка; глаза, прикрытые тонкими голубоватыми веками, удивленно
мерцали сквозь длинные темные ресницы, отбрасывая на щеки стрельчатую тень; выцветшее
платье не скрывало стройной и хрупкой фигурки, материя натягивалась на груди и лучами
расходилась в стороны. Девушка почти все время смотрела в пол, лишь изредка вскидывая
глаза на его мать и неловко пряча в складках платья тонкие смуглые руки. Получив за ягоды
хлеб, она сунула его под мышку и, попрощавшись, тихо вышла из комнаты. Хажисултан,
которому было тогда двадцать лет, нагнал ее у ворот и загородил дорогу. Девушка пугливо
попятилась.
- Ты что, боишься меня? - улыбаясь, спросил Хажисултан. - Не бойся, я сын
женщины, что сейчас. дала тебе хлеб...
- Я не боюсь, - прошептала девушка, глядя в землю и продолжая пятиться. Она
покраснела от смущения и от этого стала еще красивее.
- Чья ты дочь, девушка?
- Мамина... Пусти меня, агай! Тетя ждет меня, она рассердится, - чуть не плача,
проговорила девушка. Она на мгновение вскинула глаза, и у Хажисултана опять сжалось сердце
от того, как сверкнули ее удивленные нежные глаза в черных ресницах.
Двое слуг, стоящих во дворе, начали пересмеиваться между собой, но Хажисултан не
добился больше от девушки ни единого слова и вынужден был отпустить ее. Дня три-четыре
она не появлялась у них в доме, и Хажисултан был сам не свой. Почти все время он просиживал
у матери, но узнал только, что девушку зовут Сайдеямал, что она сирота и приехала в Сакмаево
к троюродной сестре.
"Сайдеямал, Сай-де-яамалл..." - шептал про себя Хажисултан. Это имя казалось юноше
песней, и, повторяя его на все лады, он слышал то дыхание ветра, то журчание чистой воды в
ручье, то звон весенних капель, что падают с веток в лесу, то стук копыт по дороге... Он думал,
что никогда больше не встретит девушки лучше и красивее этой. Видя, что сын мало ест, плохо
спит и целыми днями говорит о бедной девушке, мать сама привела ее в дом и, дав с собой
полкаравая хлеба, налила в чашку кислого молока и сметаны.
- Садись, - уговаривала она, - расскажи мне, как живешь, или просто чаю попей... А
то ко мне ведь такие молоденькие девушки, как ты, даже и не заглядывают, одни старухи
ходят...
Сайдеямал так обрадовалась щедрости и доброте этой почти незнакомой ей женщины, что
не знала, чем отблагодарить ее. Скромно сидя на краешке нар и поджимая под себя ноги с
огромными, не по мерке, лаптями, она пила крепкий чай и все время улыбалась, не в силах
сдержать своей приветливости и доброты. Глаза ее засветились, щеки вспыхнули от радости и
смущения, косы, переплетенные простыми лентами, вились по плечам с тяжелым, почти синим
блеском и оттягивали назад маленькую головку на гордо посаженной шее. "А ведь и в самом
деле хороша, а я и не видела, пока сын не рассмотрел", - подумала старуха, наливая девушке
вторую чашку. Сайдеямал вскинула глаза и улыбнулась. Черная, маленькая, как точка, родинка
тотчас скрылась в ямке на щеке.
- Эней, уже черника поспела, на горе за осенним домом так много - хоть корзинами
собирай! Мы завтра хотим пойти. Пироги с черни кой ох какие вкусные! Я их больше всего
люблю... Соберу ведро черники, половину обязательно вам принесу, - пообещала Сайдеямал.
Когда девушка ушла, Хажисултан вышел из соседней комнаты, где посадила его мать.
- Эсей, я тоже, пожалуй, пойду за черникой! Мать улыбнулась, хитро прищурив глаза:
- Разве я тебя держу? Иди, пожалуйста! Было бы у меня время, я и сама пошла бы... -
ответила она.
Утром на улице Кызыр шумной стайкой собрались женщины, девушки и старухи. Все
были с ведрами и корзинами, все улыбались, и солнце светило вовсю, щедро заливая светом
площадь, отдаваясь яркими бликами на боках ведра, что несла Сайдеямал.
Хажисултан издали следил за ней глазами, во, опасаясь мужских насмешек, близко не
подходил, а стоял в кругу молодых парней. Но едва женщины отправились в путь, как парни,
опередив их, вперегонки побежали к горе.
Не успели они пройти мимо осенней стоянки, заросшей высокой крапивой и полынью, как
солнце скрылось за тучами, ветер подул сильнее, и скоро сильный косой дождь, словно
сорвавшись с привязи, хлынул на дорогу, ручьями побежал по оврагу. Запыленные,
изнывавшие от жары березки у дороги закивали головами в зеленых платках, зашуршали
листвой. Внезапно, ослепив глаза и разорвав небо пополам, сверкнула молния, и тут же над
головой величественно пророкотал гром. Дождь полил еще сильнее, и ребята, быстро добежав
до леса, укрылись под большим деревом. Самые маленькие из них при каждом ударе грома
закрывали глаза и, шепча спасительное бисмилла, еще теснее прижимались к старшим.
Хажисултан тоже встал под деревом, но удары грома не пугали его, одна мысль не
оставляла юношу, преследовала и даже бежала иногда впереди него. Он оглядывался по
сторонам, пытаясь рассмотреть, где укрылись девушки, но за блестящей косой полосой дождя
ничего нельзя было разглядеть...
Наконец дождь стал утихать, и вдруг солнце выглянуло сквозь тучу, осветив умытый
сияющей зеленью лес. Влажно и пьяняще горько запахла земля, листья, отряхиваясь,
сбрасывали вниз гроздья блестящих капель, и после всего того шума, который принес с собой
ливень, вдруг пришла необычная торжественная тишина. Было слышно только, как внизу, под
обрывом, ударяясь о камни, бурлит Юргашты, которой дождь прибавил силы и смелости.
Ребята снимали мокрые, прилипшие к телу рубахи, выжимали их, смеясь и брызгая друг на
друга водой, и опять надевали на себя. Медленно передвигаясь по лесу, они скоро пришли к
горе Куртмале и разбрелись кто куда в густой липовой роще. Свежевымытые крупные ягоды
черники отливали в траве голубовато-черным и сине-черным блеском, они были щедро
рассыпаны то там, то тут, и даже не надо было ходить, чтобы набрать побольше ягод, - просто
сесть и брать, сколько желает душа.
Наевшись черники, Хажисултан шутя рассыпал несколько корзин у ребят помладше,
когда заметил между деревьями Сайдеямал. Девушка сидела на корточках возле кустов,
окруживших высокую липу, и старательно собирала ягоды. Хажисултан подошел к ней и
высыпал в ведро горсть черники.
- Помочь тебе?
Девушка вскочила, но Хажисултан, как и в первый раз, заступил ей дорогу. Сайдеямал
потупила глаза и тут же вспыхнула вся, до корней волос.
- Не надо, агай, пусти меня... - прошептала она.
Хажисултан весело подмигнул ей, взял ведро за ручку и понес. Сайдеямал еле поспевала
за ним в своих огромных лаптях, говоря на ходу и не осмеливаясь схватить парня за рукав:
- Агай, агай, отдай ведро! Я сама понесу! - Ничего, - отвечал Хажисултан, не обращая
внимания на слова девушки, и шагал все быстрее. Сайдеямал замолчала, но вдруг, оглядевшись,
заметила, что они идут к оврагу, заросшему высокой, до колена, травой.
- Агай! - робко сказала она. - Куда ты идешь? Девушки ведь пошли наверх...
Хажисултан остановился, поставил ведро на землю и подошел к девушке. Не зная, что
сказать, он отломил ветку растущего рядом смородинового куста и подал ее Сайдеямал:
- На, ешь...
Сайдеямал взяла ветку, но есть не стала и продолжала стоять неподвижно, опустив глаза.
Хажисултан взял девушку за локти и на мгновенье привлек к себе, почувствовав упругость
маленьких грудей и мягкость живота. Сайдеямал испуганно забилась в его руках, заплакала:
- Отпусти, агай! Оставь меня, отпусти!
- Не бойся, не бойся, - непослушными, дрожащими губами шептал ей Хажисултан. -
Я тебя в жены возьму, ты моя, слышишь? - Он силой посадил девушку на поваленное дерево и
все крепче прижимал ее к себе.
- Ради аллаха, пусти, пусти! - кричала Сайдеямал.
Но Хажисултан уже не слышал ее, жадными руками он рванул платье девушки и
прижался губами к ее губам...
На следующий день троюродная сестра Сайдеямал пришла к матери Хажисултана. Она
плакала и грозила опозорить парня перед всем селением. Мать Хажисултана испугалась, что об
этом узнают родители Хуппинисы, уже просватанной за парня, и пожелала уладить дело миром
- вскоре Сайдеямал выдали за Хуснутдина. Оба, и муж и жена, продолжали работать на
Хажисултана и его родителей, - старухе, не хотелось отпускать работящих людей из большого
хозяйства...
Но не это беспокоило сейчас постаревшего, обрюзгшего бая. "В молодости каких грехов
небывает, - думал он. - Да и Сайдеямал уже старуха, никто и не вспомнит о ее девичьей
чести, а если и вспомнит, сказать не посмеет!"
Он шагал по комнате из угла в угол и пытался припомнить, что говорила ему на берегу
Сайдеямал. "Знает или нет?" - одна эта мысль, как червь в коре гнилого старого дерева,
сидела в нем и точила, точила его...
Когда умерла мать и Хажисултан стал один справляться с хозяйством, он скоро понял, что
небольшое наследство, оставленное отцом, мешает ему развернуться во всю силу.
"Разве это богатство - десять лошадей и четыре коровы? - размышлял он. - Будешь
всегда сытый, и только! Нужно завести табун лошадей, стадо коров и овец, стать богаче всех
баев в округе, богаче самого Галиахмета! Вот тогда будет жизнь, тогда все, что захочешь,
станет твоим и ничьим больше... И жены, сколько хочешь жен будут ласкать тебя и исполнять
любую твою прихоть!"
Он думал об этом дни и ночи, но ничего не смог придумать, пока счастливый случай не
позволил ему встать над всеми, кроме Галиахмета-бая. И как это ему удалось, не знал никто,
кроме покойного мужа Сайдеямал - честного и тихого Хуснутдина...
Этого человека Хажисултан уважал и одновременно немного побаивался. Сдержанный,
молчаливый Хуснутдин всегда делал все, что ему велели, а когда разговаривал с баем, то
обычно смотрел куда-то в сторону. Эта привычка подчиненного ему человека раздражала и
злила Хажисултана, но он мирился с ней и ни разу не выказал ему свое недовольство. Он даже
старался задобрить его, расположить, словно чувствовал какую-то вину перед ним, хотя по
совести говоря, никогда не жалел, что надругался над Сайдеямал, теперешней женой
Хуснутдина. Как правило, он во все поездки брал его с собой, потому что Хуснутдин казался
ему самым надежным человеком, несмотря на эту постоянную скрытую неприязнь,
разделявшую их.
Так, однажды он взял его и на Верхнеуральский базар... (И было это в тот день, который
потом круто изменил всю его жизнь.)
Стоял август, жаркий и душный день, казалось, так накалил землю, что и вечером она еще
дымилась, и дробился в густом пряном воздухе далекий горизонт, и опускающееся солнце было
похоже на красный уголь в чувале. Они остановились у реки, чтобы напоить лошадь, и решили
заночевать тут же, на траве. Хажисултан достал из мешка бутыль с бузой и, выпив, налил и
протянул чашку Хуснутдину, разжигавшему костер. Хуснутдин глотнул раза два и, поставив
чашку на землю, стал прилаживать над разгоравшимся огнем толстый раздвоенный сук, чтобы
повесить на нем чайник. Скоро вода вскипела, и они до ночи пили крепкий чай, мешая его с
самогоном и закусывая холодной колбасой из конины. Хуснутдин подбросил веток в костер,
огонь, шипя, медленно пополз по сложенному крест-накрест хворосту и вдруг вспыхнул, ярко
осветив сидящих, раздвинув темные стены деревьев, вздымая красные языки, похожие на
ковыли, вслед за кольцами дыма к темному, усыпанному звездами небу.
Хуснутдин лег на спину и подложил руки под голову. Звезды подмигивали ему, особенно
одна, больше и ярче других, и Хуснутдин улыбался. В траве, как бы сожалея о уходящем лете,
неугомонно верещали кузнечики. Выше, у реки, тревожно кричала ночная птица: Сак! Сак, сак!
- Эх, жизнь, - вздохнул Хуснутдин. - Кабы узнать, что там, впереди...
Налетевший ветер качнул пламя, повернул и придавил поднимающийся вверх дым,
зашуршал листьями ольхи на берегу и так же внезапно стих.
- Тебе что, не нравится мой хлеб? - обижен но возразил Хажисултан. - Или жена твоя
умерла? Так вздыхаешь, будто тяжелей и горше, чем у тебя, и беды не бывает...
- Я доволен тем, что аллах послал, я не об этом, - опять вздохнул Хуснутдин. - Это
все птица... Все кричит свое сак-сак, я и разволновался, мать покойную вспомнил... Она мне
часто эту сказку рассказывала, знаешь?
- Ну, говори!
- Жила одна вдова с двумя сыновьями, а они все рассорились и дрались друг с другом,
тогда она прокляла их и сказала: будьте птица ми сак и сук, летите из родного гнезда и ищите
друг друга по всему белому свету - и кричите напрасно, зовите один другого... Вот с тех пор и
летают эти птицы, старший, Сак, сказывают, умер, а младший все зовет его. - Хуснутдин
приподнял голову и прислушался к голосу птицы, неутомимо взывавшей в чаще. - Слышишь?
Сак-сак-сак. Мать ругала нас с братом за то, что деремся, а теперь ушел Халфетдин на службу и
не вернулся, а я, как птица, все жду и жду его...
- Не дури себе голову, - Хажисултан хмыкнул. - Кто-то придумал, а ты всему
веришь...
- А как же не верить, если так было и если я сам так чувствую...
Хажисултан больше не отвечал, притворился спящим, бредни Хуснутдина не занимали
его, он думал о своем - о тех людях, которых он приметил еще на просеке и которые
расположились на отдых где-то поблизости...
Хуснутдин подбросил еще веток в костер и, подложив под голову круглое полено, улегся
под арбой и вскоре, устав, видимо, от долгой дороги и жаркого дня, тоже захрапел.
Тогда Хажисултан осторожно, боясь хрустнуть веткой, поднялся с земли, распутал
фыркающую в кустах лошадь. Тише, тише, - шептал он, поглаживая шею лошади. Он вывел
ее к тропе, вскочил верхом и стал спускаться по пологому склону к реке. Перейдя вброд реку,
он слез, привязал лошадь в тени раскидистого тополя и, раздвигая заросли чигиля, двинулся в
ту сторону, откуда, просачиваясь сквозь гущу тьмы, робко мигал огонек костра. Он скоро
увидел арбу с поднятыми вверх оглоблями и в свете костра три скорчившиеся фигуры.
По-видимому, двое спали, а третий сидел, склонив голову, и дремал, полуобняв ружье.
Хажисултан вынул из-за пояса топорик и, сжав зубами нож, пополз к начинающему слабеть
костру. Колени его дрожали, а сердце стучало так, что стук его, казалось, должен был слышать
сидящий у костра часовой. Преодолев десяток-другой шагов, Хажисултан замер, чтобы
немного отдышаться, потом снова пополз, оглушаемый ударами крови в висках и тяжело, как в
силке, толкавшимся сердцем. В последнюю минуту он подумал, что можно еще вернуться, но
темная, не подчиняющая рассудку сила бросила его вперед, и он со всего размаха ударил
обухом топорика караульщика. Тот свалился замертво. В два прыжка Хажисултан очутился
около второго, лежавшего к костру спиной, и опустил топорик на него, и второй не вскрикнул,
а лишь захрипел и вытянулся, разогнул колени. Третий проснулся, видимо разбуженный
шумом, спросонок схватился за пистолет на боку, но не успел даже вцепиться в рукоятку, как
Хажисултан занес над ним нож и воткнул его в горло. Человек слабо охнул, точно всхлипнул, и
опрокинулся навзничь...
Хрипло дыша, Хажисултан оглядел поляну, мирно хрустевшую сеном лошадь около арбы,
не торопясь обшарил карманы убитых, собрал и запихал в мешок все вещи и хотел было идти
обратно, но тут послышались шаги, и он отскочил в сторону, готовый убить любого, кто
появится у костра. Когда на поляне показался Хуснутдин, он спрятал топор и тоже вышел на
свет.
- Зачем ты пришел сюда, кто тебя звал? - сердито крикнул он.
- Я спал, проснулся, а тебя нет, - ответил Хуснутдин. - Вот и пошел поглядеть, не
случи лось ли с тобой беды. - Но тут же, заметив валяющихся на траве убитых, вскрикнул и в
страхе попятился.
- Стой! Куда? Ни с места! - приказал Хажисултан и, видя, что Хуснутдин не двигается,
добавил: - Не отходи от меня, а то и сам умрешь! Видно, воры, что этих убили, здесь
неподалеку...
Хуснутдин узнал среди убитых кассира, который часто хаживал в гости к Хажисултану и
еще позавчера останавливался проездом в байском доме.
- Вишь, как получилось, - сказал он, стараясь не глядеть на убитого. - И смеялся, и
водку пил еще совсем недавно, а сегодня уже сырая земля ему постелью стала... Надо скорее
сказать людям... Идем, хозяин, а то и вправду, может, близко они ходят!
- Не твое это дело! - грубо оборвал его Хажисултан. - В тюрьму захотел? В городе
разбираться не станут, кто убил да когда, возьмут и посадят за решетку! Что тогда будет делать
твоя жена, чем прокормятся дети? Об этом лучше подумай да живее поворачивайся, надо еще
эти мешки к нашей арбе отнести!..
Они наскоро запрягли лошадь и, не дожидаясь рассвета, поехали прочь от реки.
Хажисултан сам правил лошадью. Он долго петлял по лесу, заметая следы, и наконец выбрался
к старым приискам. Там, в заброшенном шурфе, закопали они мешки и одежду Хажисултана,
забрызганную кровью.
- Надо спрятать от воров, - объяснял Хажисултан, когда они возвращались кружным
путем обратно в селение. - К себе в дом я не могу везти деньги, запятнанные кровью... Вдруг
это при несет несчастье?
Хуснутдин молчал и не глядел на хозяина, сидя в арбе прямо, покачивался в такт
лошадиной рыси, дергал изредка поводья. Смуглое лицо его было непроницаемо, как маска, а
Хажисултан с тревогой вглядывался в него. Утром они остановились, чтобы выпить чаю.
Хажисултан опять достал из мешка бутыль с водкой и, выпив, вновь наполнил чашку для
Хуснутдина. Наливая ему, он незаметно открыл перстень на среднем пальце правой руки и
высыпал порошок из него в чашку.
- На выпей!
- Мне не хочется... - пробормотал Хуснутдин.
- Пей, тебе говорят! Или захотел лишиться работы в моем доме? - сдвинул брови
Хажисултан.
Хуснутдин опрокинул чашку в рот. Самогон обжег ему горло, на минуту ему показалось,
что питье горше, чем обычно. От бессонной ночи, - подумал он и, отерев губы рукавом,
поставил чашку на землю.
Выпив чаю, запрягли и выехали на дорогу. Хажисултан внимательно присматривался к
работнику. "Неужели не подействовало? - думал он. - Там же на троих хватило бы!" Но лицо
Хуснутдина было все так же непроницаемо. Только перед въездом в деревню он внезапно
побледнел, выпустил из рук поводья и схватился за живот. Когда они подъезжали к воротам
Хажисултана, Хуснутдин уже совсем обессилел. Во дворе к арбе подбежала Сайдеямал.
Хажисултан бросил ей поводья.
- Пришлось вернуться. Видишь, муж твой заболел в дороге? И зачем я взял его с собой?
Несколько дней он почти не выходил со двора, прислушиваясь к тому, что, говорят люди,
и когда наконец услышал о смерти Хуснутдина, облегченно вздохнул. Однако совершенно
спокойным оставаться он не мог, ни на минуту страх не оставлял его. "Сказал Хуснутдин жене
или не сказал?" -эта мысль не давала ему покоя. Казалось, не сегодня - так завтра, не завтра
- так послезавтра из города приедут люди в форме и увезут его в тюрьму. Он стал
разговаривать во сне и, боясь проговориться, выгнал жен в другую комнату, даже во сне
мерещились ему всякие ужасы - то вставал, хрипя, с земли убитый им кассир, то топор сам
собой начинал летать за ним по комнате, ударяясь о стены... Не выдержав напряжения,
Хажисултан свалился в лихорадке, провалялся в жару около месяца...
Болезнь излечила его от навязчивого, липкого страха, но после нынешнего разговора с
Сайдеямал бая снова охватили сомнения. Устав от томительных мыслей и бесполезной ходьбы
из угла в угол, Хажисултан прилег па подушки, закрыл глаза...
Внезапно в сенях послышался стук кованых сапог и громкий разговор. Увидев в дверях
незнакомого полицейского офицера, Хажисултан чуть не лишился чувств. Рот его свело
судорогой, холодный пот выступил на лбу и спине, левую руку задергало. Стараясь
успокоиться и принять нормальный вид, он поднес к губам чашку с бузой, однако не мог
выпить и капли. Зубы стучали о край чашки, а руки не слушались и дрожали, расплескивая
водку на штаны и одеяло.
Заикаясь, он предложил офицеру пройти в комнаты, но так и не смог подать ему руки. По
лицейский удивленно посмотрел на бледное лицо хозяина.
- Ты, видать, заболел, папаша, -сказал он. - А я к тебе по важному делу.
"Пропал, - мелькнуло в голове Хажисултана. - О, ч-черт, и зачем я сделал все это,
хватило бы и десяти лошадей! Дурак, продал свое спокойствие! Любую цену дал бы за него
сейчас..." Он приготовился рассказать обо всем, что так тщательно скрывал все эти годы,
опустил голову и выговорил с трудом:
- Я виноват...
- Что ты, папаша, никто не виноват, - пере бил его офицер и подмигнул. - С женами
только так и надо обращаться, иначе бояться не будут... А не будут бояться, того и гляди,
совсем распустятся... В этом деле я уже разобрался и с муллой поговорил, так что все законно,
по шариату вашему. Старик-то скончался? Вот шайтан! Впрочем, и так уже пожил долго на
свете, покоптил небо... - Офицер мигнул шедшему с ним уряднику, урядник вышел, а офицер
покрутил усы, топорщившиеся над верхней губой, и подсел к хозяину. - Я к тебе, папаша,
совсем по другому делу... Деньги, видишь ли, нужны, не одолжишь мне рублей триста
пятьдесят?
- И только? Больше ничего?
- А чего ж еще? - офицер покрутил ус. Хажисултан вздохнул, как будто гора с плеч
свалилась. Сразу перестали дрожать руки, на щеках появился румянец. Он хлопнул офицера по
плечу:
- Триста пятьдесят, говоришь, а? Двадцать! И ни копейки больше. И то только ради того,
что ты человек хороший... Эй, чаю!
Хажисултан оставил офицера у себя и пьянствовал с ним два дня подряд, каждый день
радуясь и благодаря аллаха за счастливое спасение. На третий день он посадил еле стоящего на
ногах полицейского в тарантас и, проводив его до Кэжэнского завода, вернулся обратно.
14
Между горами Карматау, Кэзум и Бишитэк, там, где сливаются реки Кэжэн и Юргашты,
лежит сельц
...Закладка в соц.сетях
