Жанр: Драма
Тень всадника
...асивее
всех, моя девочка, - (пропускаю интимную часть, не предназначенную для
посторонних ушей) - а эту сволочь, что портит тебе существование, ты
сломаешь, разотрешь в порошок, у тебя все, все, слышишь меня, будет хорошо,
я в тебя верю".
Когда-нибудь, ну не через двадцать - через сорок лет, она прослушает мое
послание - если до этого при переезде в другую квартиру или дом не выбросит
кассету на помойку.
Молли, выражаясь языком охотников, сделала стойку, когда я подсел к ней в
университетском буфете. Орудия главного калибра были извлечены из-под
столика, и Молли приняла такую позу, чтоб я мог созерцать ее кофейные
бедра. Ну согласись, что эффектно, что далеко не каждой удается такой
фортель! Правда, мне это как мертвому припарки, однако на Дженни подобная
картинка - я и Молли Горд в боевой готовности - могла бы подействовать. Я
спросил: не слишком ли загружен мой курс, не злоупотребляю ли я
подробностями? Мне ответили. Из ответа я понял, что пока мне не простили
публичную ссылку на Ларри как на признанного сексолога, но если я буду
настойчив... Подтверждалось мое первоначальное мнение. Я ей нужен для
коллекции и для того, чтобы доказать классу ее неотразимость. Наш романчик
длился бы недолго, но достаточно, чтоб о нем доложили Дженни доброжелатели.
Еще вариант. Разыскать Зину. Перед ней я виноват, однажды я ее уже
подставил, поэтому ей надо обещать нечто стабильное. Должность моей
секретарши, когда я буду директором Калифорнийского Интернационального
Культурного Центра. Выбью для Зины приличную ставку у мистера Литвинова,
ведь он во мне так заинтересован. Если откажет, то буду платить Зине из
своей директорской зарплаты. Как личному секретарю. (Тут Дженни решительно
не поверит: "Ты способен потратиться только на меня. Иначе основную сумму
будешь посылать в Париж дочери".) Ладно, не надо заглядывать так далеко
вперед. Просто сообщим Дженни о своих благих намерениях по телефону. И
пусть думает. Ведь работа директора КИКЦ (Кикц? М-да, звучит как
ругательство) предполагает представительство и вращение в сферах. Значит,
представительствовать и вращаться со мной будет Зина.
Хорошо, если для тебя все это сложно, то потребуй элементарного уважения. И
когда назначают свиданку на перекрестке, скажи, что будешь ждать в кафе.
Зайдет на секунду и увидит тебя в компании с Молли или Зиной, или с
какой-нибудь особой женского пола студенческого возраста. Сделай хоть
что-нибудь!
..."Темно-синяя стрела" затормозила у светофора. Черная пантера взяла
конверт, небрежно бросила его в бардачок, где у нее набор музыкальных
кассет для дорожного пользования, махнула мне лапой из окна и укатила на
охотничий промысел. Звериное чутье. Знает, что я валяюсь растерзанным
полутрупом в кустах, что не способен к малейшему сопротивлению, что для
меня и так праздник получить от нее мимолетную улыбку, что весь сегодняшний
вечер буду вспоминать эти пятнадцать секунд у светофора. Разобью их на
стоп-кадры, буду их перебирать, рассматривать и сравнивать с прошлым разом.
И с умным видом размышлять: в прошлый раз она сделала лапой так, сегодня
иначе - что бы это значило?
Через двадцать лет все ясно. Ни тени сомнения. Лишь бы смог прожить эти
годы, не потеряв формы.
А через сорок лет? Ты бы продолжал любить Дженни? Она не сохранится, как
Марлен Дитрих, слишком щедрая натура... Она раздает себя без оглядки - Эле,
работе, карьере, и тем, кто с ней сегодня, и тем, кто с ней будет завтра. И
на тебя, дурака, столько сил потратила... Ты привык к определенному кругу,
где на первом месте - служба. Ни один твой коллега не прожил сорок лет
семейной жизни. Может, и было такое, но ты этого не знал. Ты получал
оглушительный удар по башке, то есть новое назначение в другом времени и на
другом континенте. Неужели существуют мужчины, которые способны прожить с
одной и той же женщиной сорок лет? В газетах пишут - да, я таких не видел.
Потрогать бы их руками. Из какого материала они сделаны?
Корректнее сформулировать вопрос так: неужели существуют женщины, с
которыми хочется прожить сорок лет и более? (Их ты потрогать руками не
жаждешь?)
Однажды Дженни ядовито заметила: "Профессор, ты же скрытый женоненавистник!
Тебе приятны только молодые и красивые. Уродливых и старых ты терпеть не
можешь!"
Я не отрицал. Я объяснил. Тогда (тогда я жил еще на Диккенс-стрит) она
слушала мои объяснения.
Вот, извольте:
Нет уродливых и старых. В природе все разумно и уместно. И жар-птица и
крокодилы. Страшны превращения. Да, женщины меняются, и это естественно. Но
никогда жар-птица не превращается в крокодила, а юная красавица
превращается в жирную старуху с бородавками на лице. За что? Это
несправедливо. Это ошибка Создателя. Более того, это преступление. За это
надо наказывать ("Рубить Создателю голову", - подсказала ехидина), женщины
такой участи не заслуживают. Не бывает старой медведицы, бывают медведицы,
волчицы, тигрицы... Дикий мир? Ослабевших съедают? Возьмем домашних
животных. Старая лошадь, если за ней элементарно ухаживают, то есть кормят
и моют, отличается от юной кобылки лишь отсутствием резвости. Не бывает
старых собак, бывают больные собаки. Или женщина чем-то прогневала
Создателя? Может, он был так очарован Первой Женщиной, поклонялся ей, как
Богине, а она изменила ему с Дьяволом рогатым, наставила рога? Кстати, это
выражение "наставить рога" пришло из тьмы веков. Ну, дуреха, ну, Бес
попутал. Создатель, как же сильно он ее любил, чтоб так страшно проклясть
весь женский род! Другие ведь не виноваты. Или Создатель понял, что сам
заложил в женщинах нечто порочное. "Я тоже порочна?" - "Ты святая". - "Ты
бы смог меня любить в течение всей моей жизни?" - "Клянусь". - "Тебе легко
клясться, - сказала ехидина. - Ты знаешь, что не доживешь до моего
преклонного возраста, сам мне в этом признался".
...Легко клясться. Права, как всегда. Ведь двести лет мудрая Система меня
баловала (спасибо, господа начальники!): мне не довелось увидеть ни одну из
своих любовниц в доме. В моей памяти они остались навечно молодыми.
Разрази меня гром! Опять не помню, как ее звали. И ко мне она не имела
никакого отношения. Назовем ее миссис N. Там был любовный треугольник.
Миссис N, он и ее соперница. Он ушел от миссис N к сопернице, потом
вернулся, стоял на пороге ее дома под дождем, его шатало (не то от горя, не
то от виски), соперница прибежала, пыталась увести, он ее отталкивал и
просил, умолял миссис N, ну и все такое прочее. Я оказался случайным
свидетелем этой сцены. И вот победный блик в глазах миссис N я запомнил.
Она стоит в освещенном проеме двери, и эти двое под дождем возятся на
ступеньках, жалкие, мокрые... Апогей торжества! Через пять лет я встретил
миссис N и еле узнал. Ее стало в четыре раза больше. Слоновья болезнь. И
вскоре она умерла. Трагическая судьба. Но может, для нее главным в ее жизни
остались те победные мгновения?
К чему это я? К тому, что, пораскинув мозгами, решил: Дженни я бы любил,
что бы с ней ни случилось, и через сорок лет.
Теперь надо поймать ее где-нибудь на перекрестке, когда она, заложив
головокружительный вираж типа "Покрышкин в воздухе", обгоняет "ленд-ровер"
и "кадиллак"! когда она везет триста тысяч наличными и чеками в банк; когда
она, выпросив полчаса из рабочего времени, несется в лабораторию чистить
репу доктору Хофферу; когда на красных светофорах она просматривает в
машине свой готовый отчет для адмирала Якимуры; когда у нее деловой ленч с
клиентом, после чего она летит на конференцию в Сиэтл; когда темно-зеленый
костюм на Диккенс-стрит от нетерпения сучит ногами и перезаряжает ревниво
винчестер, а она спешит на тайную свиданку с неопознанным (неопознанными?)
объектом - так вот, на полпути, на взлете, при посадке, перехватить мою
девочку и сообщить ей эту важную новость.
Думаю, Дженни чрезвычайно обрадуется.
Женщины меняются очень быстро. Какие пять лет! Прошел всего лишь год с
хвостиком. У нее были глаза рубаки-гусара, которые загорались в моем
присутствии. Наверно, не только в моем. Дженни говорила: Зинка берет
мужиков тем, что делает вид, будто через пять минут даст даром под амбаром.
Тем не менее я запомнил, как она смотрела на меня и повторяла: "Дженни вас
бросит, профессор".
...Мне открыла дверь женщина без возраста. Точнее, молчаливая дама строгого
воспитания, которая в долю секунды заставила меня понять (как это они умеют
сыграть лицом?), что ей будет крайне неприятно, если я по старой привычке
поцелую ее в щеку.
И далее она сидела рядом с Саней или стояла за его спиной (а Саня с кресла
даже не приподнялся), всем своим видом показывая, что ее внимание обращено
только на Саню и меня терпят лишь потому, что он, ее повелитель, изволит со
мной разговаривать. Добропорядочная, преданная, послушная жена, у которой
никогда в жизни (никогда!) не было никаких глупостей.
Я наблюдал эту метаморфозу и восхищался. Как здорово и в какой короткий
срок он ее так вышколил? Что значит попала в крепкие руки. А ты - каша
манная, она бы тебя размазывала по тарелке. И я вспомнил слова Сани: "Вы,
Антон Валентинович, разучились общаться с дамочками. Вы просто забыли, что
бывает с бабой, когда она получает седьмую палку в ночь". М-да,
недостижимые для меня высоты...
Беседа наша шла почему-то напряженно. Видимо, до сих пор Саня не простил
мне, что тогда, в гостинице, я упустил Кабана. И чтоб как-то разрядить
обстановку, я хотел в шутливой форме повторить Сане его теорию "седьмой
палки", дескать, воочию убеждаюсь, что ты оказался прав, но не успел, и
хорошо, что не успел, ибо заметил: Саня сидит в кресле на колесиках, а Зина
тихонько это кресло двигает.
Тогда понятен и его холодный тон по телефону, и почему Саня сразу
предупредил, что не сможет меня ни привезти, ни отвезти. То есть Саня
деликатно намекнул: на него больше нельзя рассчитывать - а я, погруженный в
свои проблемы, не просек и приперся. И взгляд, полный ненависти, что иногда
прорезался и сильно меня озадачивал (за какие это мои грехи?),
предназначался не мне персонально, а всему человечеству, беззаботно
прыгающему и бегающему на двух ногах. Я знаю этот взгляд - так смотрят
люди, которых неизлечимая болезнь застала врасплох и которые пока еще с ней
не смирились.
Что с ним произошло? Что случилось? Вот тут мне хватило такта промолчать.
Саня принадлежал к той редкой породе мужчин, у которых такие вещи не
спрашивают.
Саня заметил, что я заметил колесики под креслом.
- Антон Валентинович, каждый день, лежа на спине, я поднимаю
пятидесятикилограммовую штангу. Я делаю все процедуры. В конце концов я
встану на ноги.
- Он встанет на ноги, - эхом повторила Зина. По ее голосу я догадался, что
она абсолютно в это не верит.
При упоминании Сережиного имени Саня встрепенулся, подался вперед ко мне. Я
начал рассказывать о событиях в Париже, о пополнении семейства
парнокопытных. Точнее, я не рассказывал, а докладывал, как докладывали в
Афгане взводные ротным, а ротные комбату. Саня, как и любой солдат,
возвращаясь с боевых операций, не раз присутствовал на таких докладах.
Только теперь ему отводилась роль и ротного и комбата. И Саня принял эту
роль. Может, посчитал, что после того, как я провалил дело с Кабаном, ему
самому сподручнее взять бразды правления. Может, и видел, что я устраиваю
театр, но уж слишком был велик соблазн вылезти, хотя бы мысленно, из
инвалидного кресла и ощутить себя, хотя бы мысленно, на коне. Думал ли он о
впечатлительных зрителях? Не знаю и знать не хочу. Моей же целью было дать
понять зрителям, вернее, одной-единственной зрительнице, что Саня не просто
приложение к инвалидному креслу, нет, он остается участником сложной
интриги, действующим лицом, а может, и руководителем многоступенчатой
разветвленной операции, суть которой ей, зрительнице, не совсем понятна, да
это для ее же блага - есть вещи, куда женскому полу лучше не соваться.
Для пущей важности я начертил на листке бумаги несколько схем типа "поезд
(субъект) выходит из пункта А в пункт Б, через Г и Д", и Саня деловито их
просмотрел, ибо помнил, что ротный и комбат при докладах всегда глядели на
карту.
- Пидоры гнойные ваши французы, Антон Валентинович, - сказал Саня, -
закрыли, суки, дело.
"Недотягивает Санек до ротного и комбата, - подумал я прежде, чем ответить
- те небось употребляли только ненормативную лексику".
- А русские, Саня, его никогда и не открывали.
- А мы? - спросил Саня.
Посторонним зрителям и слушателям, присутствующим в комнате в качестве
мебели, могло показаться, что под многозначительным "мы" подразумевался как
минимум десант в две-три роты, однако присутствующие в качестве мебели
находились за креслом, а Саня смотрел на меня, и в его глазах опять
прочитывалась ненависть: ко мне, ко всему миру и, в первую очередь, к себе
самому, прикованному к креслу, то есть выбитому из игры, то есть
вынужденному не действовать, а играть комедию перед зрителями и
слушателями, присутствующими в качестве мебели, но явно уже заимевшими над
Саней некоторую власть.
- Мы, - ответил я по-военному, - мы выбираем другой путь. Ты же знаешь,
Саня, что в нашей профессии существует две методики. - (И пусть Зинка
думает, подумал я, что Саня птица высокого полета, что работа в
автомастерской служила лишь прикрытием. Пусть поверит в это или повесится!)
- Следуя одной, надо гоняться за объектом по белу свету. Следуя другой
методике, надо соорудить лакомую приманку, которую субъект решит
обязательно схавать.
И я рассказал в общих чертах про Калифорнийский фонд. Филантропическое
мероприятие. Широкие международные связи. Громкая трибуна для пропаганды
русской культуры. Удобная "крыша" для отмывания наворованных русских денег.
Ты представляешь себе, Саня, какая пестрая клиентура туда попрется? Опыт
меня научил не верить в благотворительность спецслужб. Зачем они это
затевают, они мне не сообщили. И я не страдаю любопытством. У них свои
цели, у меня свои.
- Кто организует фонд? - спросил Саня.
- Номинально я буду во главе.
- Кто организует фонд? - повторил Саня. Он привык, что ротный и комбат
требовали не общих ля-ля, а конкретных данных.
- Некий мистер Вася Литвинов.
Это имя Сане ничего не говорило, зато теперь он убедился, что я ему не
вешаю лапшу на уши. И лицо его осветилось в благодарной улыбкой.
"Хоть что-то смог для тебя сделать, Санек, - с облегчением подумал я. И еще
я подумал, на этот раз про себя самого: - Ну и жопа ты, профессор. Если ты
действительно веришь в то, что наплел, то никак нельзя было произносить
вслух имя Литвинова. Нарушение элементарных правил. Присутствующие в
комнате зрители не всегда выполняли роль мебели и когда-то на-вытворяли
глупостей, а вилла над Голливудом не только трибуна и крыша, но и
прекрасное место для определенных глупостей, и Литвинов, судя по его
выправке, подобных глупостей не чурался и для глупостей, естественно,
предпочитал русских дам, а круг русских дам для подобных эскапад весьма
ограничен, значит, элементарная арифметика... Нет, - сказал я себе, - или
ты веришь в любовь и преданность, или ты прожженный жлоб, для которого не
осталось ничего святого и которому даже в кустах мерещится плакат:
"Осторожно, враг подслушивает!"
Саня дал знак, и Зина мигом превратилась из мебели в радушную хозяйку.
"Уйти, не выпив с Саней, не посидев с нами за столом? Помилуйте, Антон
Валентинович! Отведайте салатику. Рыбки, пожалуйста". Странно звучало в ее
устах мое имя-отчество. Раньше она меня называла только профессором.
Раньше? Забудь Смотри, как искусно она раскладывает закуски на тарелки:
порции одинаковы, а создается впечатление, что Сане лучшие куски, а нам с
ней остатки от барских щедрот. Умеет даже в мелочах подчеркнуть...
Кусочно-закусочная психология ревности. Да не Зину я ревновал, я как бы
присутствовал на зрелище, которое мне не дано увидеть: Дженни ухаживает за
столом, показывает свое расположение темно-зеленому костюму или
неопознанным объектам, если они уже вхожи на Диккенс-стрит... Что же
касается Зины, то у нее эйфория. Ведь впервые ей достался классный мужик,
причем моложе ее, который точно никуда от нее не уйдет. Физически не
способен уйти. Не может передвигаться без ее помощи. Ну, Саня, храни тебя
Бог! И пусть Зина пребывает в этой эйфории до конца твоих дней.
Давно заметил: когда поминаешь Бога, высовывается черт. Зина удалилась на
кухню, а черт дернул меня за язык. Зачем? Поклялся же не спрашивать! Так
хорошо, умиротворенно сидели-и вдруг... черт дернул:
- Саня, ты попал в автокатастрофу или проверял рефлексы черных товарищей?
По поводу "черных товарищей" мы говорили с ним год назад, а Саня тут же
вспомнил. Усмехнулся:
- Антон Валентинович, я похож на человека, которого бьют?
Нет, никак, даже в кресле Саня не был похож на человека, которого бьют. Он
бы въехал в инвалидном кресле в толпу и толпа бы расступилась.
- На тихой улице, недалеко от дома, мне воткнули нож в спину. Очень
грамотно воткнули. Чтоб не убить, а парализовать. Я бы сказал наши
товарищи, если бы видел их лица. Я застыл, как вкопанный, а они пошли
дальше. Двое белых, спортивного типа. Я увидел лишь их стриженые затылки.
Кроме Императора, они все для меня бывшие. Правда, я присутствовал при
отречении Императора, но отречение было формальным (знаменитые "Сто дней"
тому подтверждение), и даже на Святой Елене Император вел себя как суверен,
изрядно попортив кровь своим тюремщикам, просто мне это было неведомо. Что
же касается остальных, то все они быстро скисали, потеряв должность. Не
место красит человека, а человек место? Ерунда. Или частично справедливо в
экстремальных условиях: революции, природные катаклизмы. Может, после
Термидора-я вращался всегда в военно-чиновничьем мире, куда путем
естественного отбора попадали определенного сорта индивидуумы? Тоже верно.
Однако, насколько они казались проницательными, компетентными,
дальновидными на руководящих постах, настолько все это стремительно
улетучивалось, когда их задвигали в отставку. Даже лицо менялось: пропадал
стальной взгляд, округлялся квадратный подбородок, вместо холодной гримасы,
подчеркивающей собственное превосходство, проступала заискивающая улыбка.
Они все добрели. Точнее, старались выглядеть добренькими.
Не скажу, что мне посчастливилось лицезреть маршала Нея на поле боя.
Посчастливилось? Я помню, как он из меня делал котлету после Йены. Каким
жалким офицеришкой я перед ним выглядел! Но объективно маршал Ней, ведущий
в атаку полки - эпохальное зрелище, достойное кисти художника. И я наблюдал
генерала Гранта в штабе армии. Chapeau! Ничего общего не могло быть у этих
великих людей с толстым стариканом, страдающим одышкой, до слез спорящим с
итальянским торговцем из-за ста лир, или с тихим, застенчивым пьянчужкой, у
которого руки тряслись от радости, когда тайком от домашних к нему в
кабинет приносили бутылку виски. И тем не менее... Что ж тогда требовать от
людей обыкновенных? Их карьера достигала определенных высот, затем
следовала неминуемая отставка (неминуемая, как смерть!), и если человек
сохранял остатки ума, то поливал цветы в своем саду, а если терял разум
(случалось и такое), то надевал парадный мундир с орденами и ждал, что его
позовут начальство или благодарное Отечество (что никогда уж не случалось).
За двести лет у меня было много начальников и командиров (скажем так -
разных), и моим единственным преимуществом являлось то, что с какого-то
момента я понимал: я их всех увижу в гробу. Кстати, возвращаясь через
две-три жизни в ранее обжитые места, я исправно посещал кладбища и находил
могилы со знакомыми именами. Не знаю, почему меня к ним тянуло. Никаких
задних мыслей. Просто ритуал.
Так вот, вдруг и я (Я!!!) почувствовал себя бывшим. Я знал, что этот миг
когда-нибудь наступит, думал, что он будет страшным. Нет, не страшным -
обидным, дискомфортным. Ведь будь я при должности, или хотя бы на службе,
то дал бы команду, или убедил бы начальство дать команду, прочесали бы всю
Калифорнию и выловили бы двух молодцов со стрижеными затылками, которые
имеют странную привычку подстраиваться со спины к одиноким прохожим. Это же
не загадочное убийство в Париже со сложной интригой, которое, будь я на
службе, может, мне и не разрешили бы копать. В данном случае дело проще
пареной репы! В конце концов, применили бы не очень законные методы слежки
для восстановления справедливости и закона. То есть индивидуальный подход.
А я - бывший. Разумеется, у меня есть законное право обратиться в полицию.
На общих основаниях. И что я скажу в полиции? Дескать, у вас такое-то
нераскрытое дело, и я хочу добавить подробности, дескать, ко мне тоже
подстраивались в такой-то день в таком-то месте. И дальше, спросят, что
дальше? Вас ударили? Вам воткнули ножик в спину? Ах, вам показалось, что у
них такие намерения? И часто вам такое кажется? Вы можете нарисовать
словесный портрет? Ах, вы не запомнили их лица? Короче, полицейский чин от
меня отмахнется, как от надоевшего мнительного чайника. В глазах
полицейского чина я буду выглядеть еще одним городским сумасшедшим. С
заискивающей улыбкой.
Я подумал, что подействовало мое звуковое письмо, что Дженни, возвращаясь
ночью с тайной свиданки, перепутала кассеты и вместо рок-попа (или поп-рока
- как правильно?) поставила мои стенания, вздохи и паузы, которые, как ни
странно, пришлись под настроение, однако на всякий случай спросил:
- Почему мне такая честь?
- Твои акции как будущего директора Международного культурного центра
повысились, - засмеялась Дженни. - Жалко, что ты не присутствовал при
разговоре. Сначала они довольно равнодушно осведомились, что это такое и с
чем едят. Я назвала адрес. Они ахнули и жутко заинтересовались Только у
меня завтра день очень напряженный. Ты сможешь сам добраться на
Диккенс-стрит к семи вечера?
No problem. Для нас, суперменов, отшагать пятнадцать миль - пустяки.
Правда, и у меня выдался напряженный день. И в университете вышел напряг:
после занятий все разбежались в разные стороны, и ни один охламон - по
направлению к Вентура-бульвару. (Отшагать нам, конечно, пустяки, да не в
костюме с галстуком и не перед коктейлем - ведь приплетусь мокрой курицей.)
К счастью, кто-то из обслуживающего персонала (кажется, уборщица)
согласился перевезти уважаемого профессора на своей "хонде" через
Лорел-каньон.
По Вентуре я припустил бодро. Иду, значит, и размышляю. Дескать, уборщица
(или кто она там?) умеет править механическим драндулетом, а я почему-то до
сих пор сию науку не осилил, считаю ниже собственного достоинства. А
достоинство мое, как выяснилось, не в знаниях, не в печатных трудах, не в
славной биографии, а в адресе, который, в сущности, ко мне никакого
отношения не имеет. Поэтому хочется выразиться непечатными словами. И зачем
я два века старался, пыхтел, чего-то добивался, когда требовались всего-то
адрес и механический драндулет? Что я, не мог бы так же важно восседать за
рулем, как эта крашеная ведьма или тот старый гриб? Ведь управлять
механическим драндулетом проще и безопаснее, чем скакать на лошади. Правда,
говорят, на скорости... Но какие в американских городах скорости, особенно
в час пик? По Вентуре драндулеты ползут, как черепахи. Немного поддадут, а
на светофоре я их догоняю.
И все-таки они чуть быстрее. Почему они быстрее меня? Это ненормально.
Перед нами барьер красных огней, передо мной пустой тротуар, могу включить
любую скорость.
Не включается.
Взять такси? Сдача позиций. Пожалуй, сейчас я бы их сдал, да нет свободных
такси на Вентуре.
На перекрестке уличный фонарь высветил в ближайшем ко мне драндулете
симпатичное женское лицо. Я сошел на мостовую, постучал в стекло. Стекло
опустилось.
- Извините, миссис, вы едете прямо по бульвару?
- А что?
- Не могли бы вы меня подбросить, я опаздываю.
Дама торопливо нажала на кнопку. Стекло поднялось. Дама рванула на красный,
едва не врезавшись в разворачивающийся пикап.
Натерпелась, бедняжка, страху. Небось в ее мозгу сразу всплыли все
телевизионные истории о сексуальных маньяках. Мол, специально приоделся
прилично, чтобы вызвать доверие. Но разве можно доверять в Лос-Анджелесе
бездрандулетным мужчинам?
Милая дамочка, я сегодня явно не по этой части. Меня сейчас самого можно
употребить (сомневаюсь, чтоб были желающие). Любой мальчишка отнимет
кошелек.
Я опять зашагал. Не шагалось.
Разумнее зайти в кафе. Вон огни ресторана. Выпить кофе у стойки.
Потеряю время. И так опаздываю. Все ведь рассчитано на мою скорость.
Надо бы найти скамейку. Найти скамейку в Городе Ангелов, где все рулят на
драндулетах или парят на крылышках? Я сел на каменный столбик,
установленный для того, чтобы машины на этом месте не заезжали на тротуар.
Редкие прохожие делали круг, обходя меня. Впрочем, если бы я был одет
похуже и положил на тротуар шляпу - наверно, бросали бы в нее монетки.
Ладно, главное, не паниковать. Я не знаю, что со мной. Давит грудь.
Подышим. Спокойно подышим. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Давит. Никогда
раньше ничего такого не было ("Их логика: ведь раньше этого не было!" Из
приговора.). Позвонить Дженни, чтоб подобрала по дороге, я же совсем
недалеко. Она подъедет. Она точно не испугается моей сексуальной агрессии.
Лишь подумает: "Ни хрена себе, женишок объявился!" Кому бы я позвонил, так
это неулыбчивой бабе из ядерной медицины: "Вы же мне говорили, что по
состоянию здоровья я пригоден к службе в десантных войсках?" Она спустится
с этажа и, убежден, впервые улыбнется, со значением и без слов отсыплет мне
горсть таблеток... "Ни хрена себе, - скажет Дженни, - как только его
прижало, он зовет другую бабу!" Ты права, моя девочка. Без паники. Посидим,
передохнем и тихонько потопаем. Потихоньку, полегоньку. Вот так. Давит
грудь. Не страшно. Ведь не сдохну. А если сдохну, это тоже решение
проблемы. Вернее, трусливое бегство от всех проблем.
Топаю. Топаю и думаю. Какой роскошный сюжетик может получиться. Вдруг мои
акции как будущего директора Престижного Адреса так поднялись, что Джен
...Закладка в соц.сетях
