Жанр: Драма
Тень всадника
..."Об энергетической
независимости Украины" (расчеркнут цветными карандашами, как абстрактная
картина). Телефонограмма из Киева: "Сегодня такого-то числа в 15.45
господин Сергей N. был принят президентом Украины. Беседа продолжалась 52
минуты". Телефонограмма из Парижа: "Срочно! В разговоре со мной г-н Кабанов
обмолвился, что C.N. собирается открыть офис в Киеве. Из того же источника:
C.N. заказал для своей парижской квартиры бронирование двери. Виктор Гюго".
(С юмором ребята. Что значит "г-н Кабанов обмолвился"? Болтун - находка для
шпиона или сознательная информация?) Нотариальная копия о продаже C.N.
московской квартиры. (Деньги, которые мои внуки так никогда и не увидели.)
Заглядываю наугад в середину дела. Сообщение о благотворительном концерте в
зале Чайковского, организованном меценатом C.N. Выручка перечислена на
лицевой счет детского дома. Список знаменитостей и высших должностных лиц,
присутствовавших на концерте. Фамилии двух министров подчеркнуты.
Я недооценил бдительности майора. Он сказал, что выйдет на минутку. Это мне
сразу не понравилось.
Оставить в кабинете незнакомого человека? А если приперло, невтерпеж?
Бывает. Воспользоваться случаем и смыться? Я бы не успел. Ворвались четверо
в штатском, за спинами которых маячила разгневанная красная рожа хозяина
кабинета. Раскрытую бежевую папку у меня мгновенно выдернули из рук.
- Кто вы? Как сюда попали? Из какой газеты? Предъявите документы?
В злых узких глазах нависшего надо мной оперативника читалось, что сейчас я
получу нокаутирующий удар в челюсть. Поэтому как можно неторопливее и
спокойнее я протянул свой французский паспорт:
- Я из спецподразделения парижской полиции по расследованию особо опасных
преступлений.
Если бы я протянул им портативную атомную бомбу, вряд ли она произвела
больший эффект.
- Ваша полицейская карточка?
Я позволил себе улыбнуться:
- Вам должно быть известно, что в заграничные командировки мы служебные
удостоверения не берем. Моя поездка согласовывалась из Парижа с
генерал-лейтенантом Колесниковым.
Комната до отказа заполнилась людьми. Я слышал бабий жалобный вой майора.
Меня откровенно рассматривали, как диковинного зверя, забежавшего сюда
прямо из зоопарка.
Потом вели по коридорам. Из распахнутых кабинетов выглядывали лица. В одном
кабинете меня обыскали. Довольно грубо. Изъяли все мои принадлежности,
включая лекарства и носовой платок. В другом кабинете вежливо напоили кофе.
Угостили сигаретой.
- Кто вам выписал пропуск?
- Вы прекрасно знаете, небось уже проверили, что пропуска мне никто не
выписывал.
- Как вам удалось проникнуть в здание?
- Ведь не по воздуху. Я думал, что охранник предупрежден и нарочно
отвернулся, меня увидев. У нас существует такая практика.
Наконец я предстал пред светлые очи крупного чина. Крупный чин (в штатском)
мрачно вертел в руках мой паспорт. Шесть офицеров устроили мне перекрестный
допрос.
- Имя? Где работаете? Должность? Кто ваш непосредственный начальник на
набережной Орфевр? Номер его телефона? Когда прилетели в Москву? Каким
рейсом? В какой гостинице остановились?
Я знал, что Колесников в Вене, что связаться с ним сложно (это был мой
единственный козырь в напрочь проигранном раскладе), и отвечал по заранее
подготовленной легенде. Отказался лишь дать номер телефона комиссара
Декарта - не имею права.
- Насколько вы в Париже продвинулись в расследовании этого дела?
- Если бы мы имели конкретные результаты, то меня не командировали бы в
Москву. Русская мафия, вы же сталкиваетесь с ней ежедневно, все чрезвычайно
запутано.
Мне показалось, что в кабинете удовлетворенно переглянулись. Версия русской
мафии их вполне устраивала. Но вообще я следил уже не столько за их
реакцией, сколько за самим собой. Что-то странное происходило в моей
голове. Звон в ушах. Я с трудом подбирал слова. Давило в груди. Было
ощущение, что мой давний знакомый по Лос-Анджелесу, коварный враг, о
существовании которого я забыл после операции, коротал время в Москве,
скучал, а теперь с радостью на меня накинулся и душит в своих объятиях.
- В вашем паспорте нет российской визы и нет отметки о прохождении
пограничного контроля в Шереметьево.
- Когда мы не хотим, чтоб визит нужного нам человека во Францию был
зафиксирован, полиция на контроле в аэропорту отводит глаза и паспорта у
него не спрашивают. Я еще удивился, почему в Шереметьево меня никто не
встречал.
- Нам не было известно о вашем прибытии. Обычно мы в Курсе таких визитов.
Мы это выясняем. А пока у нас все основания арестовать вас как шпиона,
заброшенного к нам нелегально.
Я понял, что они заметили мое состояние и истолковывают его по-своему:
испугался французик, наклал в штаны. И нажимают.
С резкостью, с какой мог, я ответил:
- В таком случае вам предпочтительнее иметь живого шпиона, а не мертвого.
Вызовите врача. У меня сердечный приступ.
Кто-то лениво поднял телефонную трубку. Они явно были уверены, что
французик дурочку ломает. Однако на всякий случай... Куда им торопиться?
Спросили, какая погода в Париже.
Все изменилось, когда врач снял с меня рубашку. Увидев длинный лиловый шрам
поперек груди, они всполошились. Врач смерил давление и нахмурился. Меня
уложили на диван. Как в тумане, я различал встревоженные лица.
- Я вам делаю укол, - сказал врач. - Не волнуйтесь. Я ввожу вам не
наркотическое средство, дабы развязать язык, а камфару, чтобы облегчить
работу сердца. У вас высокое давление и сильная аритмия.
Почудился возмущенный голос крупного чина:
- Мы своих сотрудников в таком состоянии в командировки не посылаем...
Вроде бы увезли меня на каталке. Не знаю. Я провалился.
Утром меня опять кололи. Давали таблетки и порошки. И я впал в забытье.
К вечеру мне стало лучше. Я лежал в комнате типа тюремного изолятора. Я
знал, что за мной наблюдают в глазок. Я ждал визитеров с погонами.
Теперь-то они выяснили, что легенда переговоров Парижа с Колесниковым -
чистая липа. И кто-то, наверно, внимательно полистал папку за номером
21336А, нашел там мое имя, и теперь им понятен мой личный интерес к этому
делу.
В погонах не приходили. Зато форменный допрос устроил врач, который принес
мне лекарства, отобранные при обыске, и кучу других, мне незнакомых. Врач
никак не мог понять, почему французская медицина, такая продвинутая,
скрупулезно и дотошно лечит мне то и абсолютно игнорирует это. Я вспомнил
свою беседу с профессором в госпитале перед операцией и дословно передал
ее. Да, французские медики узко специализированы, видят лишь свой участок,
остального не замечают. "У нас бы любой сельский фельдшер..." - горячился
врач. Я поддакивал. Ну как я мог объяснить ему, что еще два дня назад у
меня было то и абсолютно не было этого? И ни французская, ни сельская
медицина предвидеть сего не сумела бы, предсказать такие вещи способны лишь
Глубоководные Рыбы в море-океане и то в общих чертах...
Врач подробно растолковал, сколько таблеток из каких коробок мне надо
принимать. По количеству коробок я догадался, что меня не будут спешить
переправлять в узко специализированные лапы французской медицины.
Разумеется, после того, как французы прошляпили, нет им доверия.
Впрочем, врач искренне обо мне заботился. Впрочем, и в традициях старой
Лубянки было аккуратно вставлять заключенному зубы, чтобы следователю было
что выбивать.
Кстати, то ли под действием новых лекарств, то ли из-за общего своего
состояния я был удивительно спокоен. Ну да, им ясно, что я наплел
несусветную околесицу. Все мои разговоры про французские спецслужбы - бред
собачий. Однако что ж тогда получается, дорогие товарищи? Городской
сумасшедший, да еще иностранец, беспрепятственно проник в самое строго
охраняемое учреждение Москвы и разгуливал там, как дома. Если мы примем эту
версию, если об этом кто-то доложит наверх, то не разгонят ли нас всех
вонючей метлой к чертовой бабушке?
Короче, это им надо было думать и обмозговывать, это их головная боль.
Конечно, не исключено, что на меня будет оказано давление. Эвфемизм не
расшифровываю, тем более что с этой организацией у меня связаны тяжелые
воспоминания, а в травоядность послеперестроечной российской ГБ я не верил.
Но теперь у меня есть запасная дверца. Вчера я почувствовал, что так близко
подошел к краю... Маленький шажок, и я вне досягаемости самых изощренных
методов следствия.
В тюрьме быть хозяином своей судьбы! Это меня так утешило, что я сладко
проспал всю ночь, а утром проснулся свежим как огурчик. И даже несколько
растерялся, ибо пока не знал, хорошо или плохо в моей ситуации быть опять
здоровым...
Что касается врача, то он чуть не взвыл и вызвал на подмогу еще двух
эскулапов. Работали в поте лица. Сначала я лежал, потом сидел, потом стоял.
- Сделайте десять приседаний.
- Ой, Валера, он же умрет!
- Он? Да никогда в жизни!
Какая оптимистическая диагностика. Что ж, медицине виднее.
В последний раз смерили мне давление, сняли кардиограмму.
- Не ценим мы наш родной валокордин, - сказал Валера. - Все, блин,
импортную дрянь выписываем.
И утопали. Наверняка кому-то докладывать.
Мне принесли мою одежду, записную книжку, авторучку "Ватерман", часы,
рубли, доллары, франки, ключи от дома - все, кроме паспорта. Я переоделся.
В дверях возник двухметровый детина. Я пошел за ним. Мы спустились на
лифте. Во внутреннем дворе Лубянки меня посадили в воронок. Детина занял
место охранника, сзади, за решеткой. Мы долго колесили по городу. Иногда
воронок набирал скорость и я думал, что мы выехали на загородное шоссе, но
нет, опять частые остановки, явно на светофорах, просто улицы в Москве
длиннее парижских... Куда меня везли? Детина был из тех людей, с которыми
избегают вступать в разговоры. И потом, это их обычный трюк. У человека
пробуждается надежда, а его хоп - в другую тюрьму. Арестантская роба,
отпечатки пальцев, допрос. Но я им был благодарен, что они дали мне
возможность привести себя в порядок, точнее, сами меня подлатали какими-то
домашними средствами (Неужели валокордином? Не понял.). Что ж, продолжим
наши игры, если не на равных, то в меру моих сил. Очень гуманно с их
стороны.
В узком крытом дворе с тусклым электрическим освещением угрюмый детина сдал
меня под расписку, как мешок с углем, двум офицерам. Слова не вымолвил.
Мы прошли по подвальным коридорам, поднялись в обшарпанном лифте на два
этажа.
Вестибюль очень респектабельного советского учреждения. И лифт, возносивший
нас куда-то на верхотуру, был не для рядовых сотрудников, а для начальства
и званых гостей: просторный, с зеркалами, отделан полированным деревом. В
зеркало я заметил, что офицеры учтиво улыбаются.
Огромный кабинет, залитый солнцем. Окно во всю стену. Где-то далеко внизу
лес, уходящий к горизонту. Даже если бы я не узнал хозяина кабинета,
спешившего мне навстречу, то по одному виду из окна я бы догадался, что
нахожусь в "Аквариуме".
(Для справки. Когда я говорю: "Я догадался, я сразу понял" - то не потому,
что такой умный, а просто малость информированный, Давным-давно кто-то
изловчился сделать снимок из окна, который отпечатали в нескольких
экземплярах. Я видел эту фотографию в скромном офисе в Лондоне, на 85[2]
Воксхолл-кросс.)
Нервная гримаса, казалось, навсегда застыла на лице заместителя начальника
ГРУ. Мы обменялись дружеским рукопожатием. Он усадил меня за уютный столик
с кофейным сервизом - в другом углу от руководящего стола с телефонным
пультом, - сам сел напротив, налил кофе в чашки и, главное, придвинул мне
пачку "Marlboro lights". Какой милейший человек! Я с наслаждением
затянулся. Что касается моего визави, то он вообще не выпускал сигарету изо
рта.
Мы поговорили о здоровье и о том, что, в принципе, надо бы бросить курить.
Потом он извинился, пересек по диагонали кабинет, поднял телефонную трубку:
- Виктор Михайлович? У меня профессор Сан-Джайст. Пьем кофе. Конечно, он.
Кто же еще? Немного прибавил в годах. Да все мы не помолодели. Помнишь, как
в Вашингтоне он поломал всю малину американцам? Разумеется. Вот тут ты не
прав. Сейчас произошла накладка. Он очень сожалеет. Его грубо подставили.
Французские интриги. Сам знаешь, как бывает. Да, да. Конечно. Не
беспокойся. Привет.
Вернулся. Зажег очередную сигарету.
- Они так на вас обижены в ФСБ. Так обижены... Слышали? Я пытаюсь вас
отмазать. Между прочим, ваши дорогие соотечественники вас кинули. Трусливо
отмежевались. Мол, понятия не имеем, кто такой и что он в Москве делает.
По его взгляду я понял, что он или они все вместе сочинили удобоваримую
легенду, и не в моих интересах ее опровергать.
- Что ж, вы все верно просчитали. Скажите, а бывало на вашей памяти
когда-нибудь иначе? Основа основ западных спецслужб: отбрыкиваться от своих
засветившихся агентов. Нам в разведшколе вдалбливали: "Вас никто не
поздравит с успехом, вас никто не прикроет при неудаче". Думаете, я
надеялся, что они хоть пальцем шевельнут в случае моего провала?
К моему случаю бедные западные спецслужбы не были причастны ни ухом, ни
рылом. Однако то, что я говорил, было общеизвестной истиной. Увы, месьедам,
это именно так и происходит. И очень хорошо укладывалось в сочиненную
московскими коллегами легенду.
С пафосом:
- Профессор, при вашем опыте и мудрости, зачем вы согласились быть втянутым
в эту авантюру?
- Я не согласился быть втянутым. Это была моя инициатива.
Проникновенно:
- Профессор, спасибо за честность. У вас репутация последнего романтика
Системы. И все же могу я узнать причины?
Неужели ему не успели доложить? Или по их сценарию Требовалось, чтоб я сам
все рассказал?
Я рассказал.
В ответ ледяным тоном он повторил официальную версию о русской мафии. Его
щеки дергались:
- Здесь, профессор, вы не рассчитывайте на мое сочувствие. Вашему
родственнику надо было раньше думать, прежде чем влезать в опасные игры.
Государство имеет право защищаться.
- Не стыкуется, - сказал я - Русская мафия и интересы государства. Нет
логики. Или, наоборот, по логике... - Я махнул рукой. Мы отработали
легенду, он с чувством продекламировал свой текст. Какая еще к черту
логика? - Ладно, перейдем на другие темы. Засекаю время. Попробуйте десять
минут не курить. Вы же загнетесь при таком темпе.
- Загнусь. - Он смял сигарету. - Ну и что? Вы не представляете себе, какой
урон понесло управление с началом перестройки. Каких только кретинов нам не
сажали! А сколько мы потеряли отличных ребят из-за предателей-перебежчиков?
Но за наших разведчиков, попавших в беду, мы боролись до конца. Я не умывал
руки, как ваши чистюли французы. Вы говорите: "Детей жалко". У меня на
столе список вдов и сирот. Я его никогда не убираю в ящик. Всегда перед
глазами. Я пытаюсь им выбить приличную пенсию. Государство не может
прокормить семьи людей, которые отдали за него жизнь. А вы ищете логику...
- Он смял вторую сигарету. - Десяти минут не прошло?
- Минута.
- Вы инквизитор, профессор. Вы мне подстроили ловушку. Конечно, теперь я
обязан доказать, что могу обойтись без курева. Хорошо, что вы хотите?
- Найти убийцу.
Тут он неожиданно расслабился. Даже щека перестала дергаться. Отодвинул от
себя пачку "Малборо".
- Я охотно бы вам помог. Как? Объясняю. Предположим, ваша нелепая гипотеза
имеет какое-то реальное основание. Замечу в скобках, что, начиная с
Брежнева - постыдные застойные времена! - теракты за границей не
проводились. Нужно было разрешение секретариата ЦК партии. Нынче не тот
контроль, не та дисциплина в органах. Предположим, какой-то бандит из
"новых русских", награбивший народные деньги, желает свести с кем-то счеты.
С кем-то, кто улизнул за кордон. Дружки бандита знакомят его с рядовым
сотрудником ФСБ. Увы, взяточничество на этом уровне имеет место быть. Ведь
государство экономит на зарплате! Итак, респектабельный бандит в своем
"мерсе" передает Ивану Петровичу атташе-кейс с "зелененькими" (я упрощаю
схему) и говорит: "У тебя, дорогуша, есть служебная информация.
Воспользуйся ею и организуй". Что сделает Иван Петрович (по которому тюрьма
плачет)? Поедет сам? Пошлет оперативника? Никогда в жизни! Он наймет за
тысячу баксов киллера (самая модная в наши дни профессия), оплатит визу,
дорогу, гостиницу, ресторан, прибавит пару сотен на проститутку-и киллер,
не задавая лишних вопросов, нажмет на гашетку по указанному адресу. Все! И
пусть газеты орут об очередном загадочном убийстве Но если Иван Петрович (с
которого давно пора сорвать погоны) не потерял остаток мозгов, то он
сообразит, не пожадничает и наймет другого киллера, чтоб тот за ту же таксу
убрал первого. От свидетелей такого рода предпочитают поскорее избавиться!
Профессор, я не утверждаю, что так оно и было. Я теоретически рассматриваю
вашу нелепую гипотезу, сложившуюся в результате вполне понятного
эмоционального потрясения Я подниму трубку, и мне принесут пачку фотографий
убитых киллеров. Я ткну пальцем в любую и скажу: "Вот он". Вы мне поверите?
Прошло десять минут? Закурим.
Не сомневался, что ему через пять минут принесут фотографии. Все было
заранее подготовлено. У меня рассматривать их не было никакого желания. Не
было. Что было? Ощущение внезапной пустоты. Изменились методы. Зубы теперь
не вышибали Меня самого элементарно вышибли из игры. Грамотно сработали, и
мой собеседник знал, что с профессиональной точки зрения я это оценил.
В качестве сладкого десерта после горькой пилюли я опять услышал сетования.
Нынче служба не та, люди не те, делаем не то. Раньше собирали разведданные
в стане врага. Теперь собирают компромат на вышестоящих чиновников.
Конечно, еще есть порох в пороховницах, иначе зачем жить? Мы еще поживем,
профессор, не правда ли? Да вы принимайте таблетки, профессор, не
смущайтесь. Позвольте полюбопытствовать, чем вас кормят... Наши,
отечественные? У меня точно такие же, я их жру килограммами, привык... С
тех пор как Горбачев сбросил с барского плеча Восточную Европу, НАТО уже
заглатывает Польшу, Чехию, Венгрию.
- Для вас же это хорошо, - заметил я. - Для вашего управления. Выход на
оперативный простор с заранее укрепленных позиций.
Он глянул на меня в упор. Усмехнулся:
- Приятно беседовать с умным человеком. Немножечко отравы мы оставили.
Жадность фраера сгубила. У Клинтона еще будут желудочные колики. Профессор,
помнится тогда, в Вашингтоне, мы с вами на банкете пропустили по рюмашке.
Не смею предлагать. Вижу, у нас сейчас соревнование: кто больше таблеток
принимает... Вам оформили пенсию? Замечательно. Франция - страна
победившего социализма. Отдыхайте, гуляйте с внуками... Здоровье дороже
всего. Соседи... ну, догадываетесь, кто... меня спрашивают: "Как он миновал
все контрольные посты? Он что, сквозь стены проходит?" Я ответил:
"Разведчик старой школы, учиться у него надо, товарищи. А как он прошел, он
никому не расскажет. Не беспокойтесь, профессор Сан-Джайст свято чтит
традиции старой школы, интервью газетам не дает и мемуары не пишет. Верно?
И в Россию он больше не приедет. Профессор ведь знает, что я перед вами за
него поручился, вытащил из квашни, куда его французы сунули. Профессор -
человек слова, меня он подводить не будет. Или я что-то неправильно
говорил?"
Из "Аквариума" на белой "Волге" доставили в Шереметьево. В сопровождении. Я
купил билет на рейс "Эр Франс". В сопровождении провели через таможенный и
паспортный контроль. Сопроводили прямо в кабину самолета. И когда я сел в
кресло и пристегнул ремни, спохватились - мол, чуть было не забыли. И
вернули мне паспорт. В окошко я видел, что они стоят на бетонном полу и
приветливо мне машут.
Человек, за меня поручившийся, конечно, не верил, что я могу проходить
сквозь стены, но на всякий случай принял соответствующие меры.
Самолет плыл в ночи, а рядом с ним - освещенный салон, ряды кресел, головы
пассажиров, бюст стюардессы и ближе всего мое смутное лицо в зрачке
иллюминатора. Тем самым создавалось ощущение спокойствия: наш искусственно
ограниченный мир, где у каждого нумерованное место, поднос на откидном
столике с остатками казенного ужина, свобода передвижения до туалета и
обратно - все это имеет продолжение за бортом. Освещенный салон слева,
освещенный салон справа, ряды кресел слева, ряды кресел справа, вдоль рядов
снуют стюардессы, и пассажиры там видят в иллюминаторе еще один освещенный
салон. И так до бесконечности. Плывущий в ночи, сияющий огнями остров. И
незыблемая убежденность, как в арифметической задаче: автомобиль, поезд,
трактор (Почему не верблюд? Скверный характер?), отправившийся из пункта А
с такой-то скоростью, должен обязательно прибыть в пункт Б через столько-то
часов. Между тем тряска кабины и секундные провалы (сердце подкатывало к
затылку) показывали иллюзорность нашего арифметического уюта. Я прижимался
лбом к окошку и различал под крылом клубящуюся тьму. Над Альпами буйствовал
циклон. Голос пилота в репродукторе предупредил: "Мы входим в район
грозовой облачности". Может, так. А может, циклон и грозовая облачность
были так же призрачны, как освещенные салоны слева и справа от самолета, и
на самом деле я заглядывал в ту бездну, которая мне так часто снилась, и
край черной воронки, закрутивший и унесший Сережу (и многих других,
многих-многих тех, кого я знал), теперь приблизился, клубящаяся тьма была в
двух сантиметрах от моих глаз. Я не причитал, не плакал, не звал Сережу,
настоящая реальность - тьма и вечный холод ("За бортом, - ласково сообщал
пилот, - температура минус сорок один градус") - была в двух сантиметрах,
толщина окна.
Ловкий начальник военной разведки вышиб меня не только из игры. Из жизни.
(Понимал ли он это? А зачем ему понимать? У него своих забот навалом, о них
он подробно рассказывал.) Мне доказали, что я живу в выдуманном мире, что в
настоящем я уже не разбираюсь. Мой прежний опыт и навыки не помогли мне
исполнить своей клятвы. Серия смешных телодвижений... Я чувствовал, что
хрупкое окошко, отделявшее меня от клубящейся тьмы, треснуло, вот-вот
разлетится вдребезги. И я вспомнил последние слова, произнесенные на
прощание в высоком кабинете (без улыбки, и щека высшего начальника
дергалась):
- На вас обижены. Вы заглянули туда, куда не следовало заглядывать. Не мне
вам объяснять, что это означает. Будем надеяться, что о существовании
тихого пенсионера все постепенно забудут. Но если вы еще раз появитесь в
России... Заказные киллеры? А что-нибудь попроще не видите? В Москве
столько автокатастроф, наездов на пешеходов... И "Московский комсомолец"
опубликует заметку в свойственном этой газете развязном стиле: "Вчера
семнадцатилетний пэтэушник Вадик Удальцов осушил в одиночку бутылку водки
и, чтоб как-то развлечься, решил ее разбить о плешь старикана, замаячившего
перед ним на улице. Несмотря на то что в глазах у Вадика двоилось, удар
попал в цель. Несчастная "цель" - старикан, профессор из Франции,
приехавший в Москву по туру, умер в "скорой помощи", не приходя в сознание.
Вадик Удальцов в хулиганских поступках ранее замечен не был и на учете в
милиции не состоял. Ребята, пить надо меньше".
Признаться, меня покоробила "плешь старикана". Неужто я так выгляжу? Или
это дежурный перл московской журналистики?
Я пытался вытащить себя из этого марева-варева, ватных рук и ног, ватной
головы, собрать по чайной ложке. Это нормально, внушал я себе, что ты
устал. Спланировать невидимкой в Москву, пройти на Лубянку сквозь стены -
сколько сил потребовалось, любого человека кондрашка хватит, а у тебя был
всего лишь сердечный приступ. Значит, ты еще "ого-го" и "иго-го", еще
попрыгаешь по зеленой лужайке, а глубоководные теоретики ничего толком не
знают, только пугают. Я собирал себя по чайной ложке, но это все куда-то
выливалось, я пытался взбодриться, но еще больше распадался. И было
ощущение, что я остался там, в матово-блеклом салоне за бортом самолета
(хотя самолет уже подруливал по дорожке - по которой крадется огромная
кошка с острыми когтями - к аэропорту "Шарль де Голль-2"), и продолжаю
полет, не подозревая, что захвачен клубящейся тьмой, и меня мягко и
неотвратимо закручивает воронка. И тут я увидел Сережу. Он шел по проходу
между кресел ко мне, с плутовской улыбкой, как всегда небритый. Приложил
палец к губам, сел рядом, обнял меня за плечи. "Сережа, ты живой? - Я
чувствовал тепло его ладони. - Ты живой? Значит, как я и раньше думал, это
была инсценировка?" "Конечно, А. В., конечно, пришлось разыграть, - он
хитрюще подмигнул. - Мы с полицией ломали головы. От заказного киллера не
уйдешь. Пусть решат, что убили. И к двери я спустился в пуленепробиваемом
жилете. Потом меня долго прятали. Et voila, nous sommes arrive".
- Et voila, nous sommes arrive! Прибыли!
Стюардесса трясла меня за плечо. Несколько секунд я соображал, где я и в
каком из миров. Потом вытер мокрые глаза, извинился и пожелал стюардессе
приятного вечера.
Надо же, задремал после приземления! Усталость свалила. Зато теперь руки и
ноги функционировали нормально и мозги заработали.
В пустом салоне на задних сиденьях спал еще один пассажир. И стюардесса
почему-то его не будила. Ясненько. Хвост из Москвы или нос из Парижа. Что ж
они дальше предпримут?
Полицейский в коридоре взглянул с безразличием. На паспортном контроле
вежливо кивнули. В багажном зале все уже разобрали, на движущейся ленте
плыли три чемодана и оранжевая спортивная сумка. Дама с ребенком что-то
высматривала.
В вымершем вестибюле на уборочной машине лениво разъезжал араб в зеленом
комбинезоне. Я завернул в кафе. Парочка за угловым столиком нежно
ворковала. Бармен откровенно зевал.
Я заказал кофе и коньяк. Итак, можно представить себе, с какой
интенсивностью шли телефонные переговоры Парижа с Москвой в последние двое
суток. Из Москвы наябедничали жутко. В Париже пообещали примерно наказать.
Ведь, в сущности, я совершил даже не должностной проступок - хуже,
узурпацию прерогатив. А это уголовный кодекс.
Что ж они медлят?
За спиной я слышал мерное дыхание огромной кошки. Полосатая, черно-серая,
помоечная расцветка, ростом с дога. Но ее, кроме меня, никто не замечал.
Она, я знал точно, не из московских или францу
...Закладка в соц.сетях
