Жанр: Драма
Тень всадника
...зских спецслужб - посланец
другого ведомства.
Я сел в такси. Никто не прыгнул следом за мной в кабину. Занятно. Вот как
теперь делают. Таксист повезет прямехонько в главное полицейское управление
на набережную Орфевр.
Таксист остановился на улице Лурмель. Я открыл ключом дверь своей квартиры.
Зажег свет. Никого. Ладно, гости вот-вот припрутся.
Дочь следила, чтоб в холодильнике был запас консервов. Не теряя времени,
сварганил ужин. Краем глаза наблюдал по телевизору ночные "Новости". Опять
в стране серьезные проблемы: подскочили цены на салат.
Выключил телевизор. Прислушался. Кто-то на мягких лапах поднимался на этаж.
Царапнул когтями пол. Разлегся на коврике перед дверью. Тогда я понял, что
сегодня меня трогать не будут.
Проснулся в четыре утра. Ворочался. Сна ни в одном глазу. И то верно - не
надо было пить вечером кофе. В темноте принял ванну. Побрился на ощупь.
Свет в квартире не зажигал. Почему? Пусть думают, что я еще дрыхну. На
свежую голову соображал, как бы я сам поступил на их месте. В шесть утра
приедут, разбудят (раньше шести закон не позволяет) и отвезут в ближайший
полицейский участок. И там тупой инспектор будет задавать нудные вопросы и
отстукивать мои ответы на допотопной пишущей машине. Вопросы типа: как вы
полетели в Москву без визы? Каким рейсом? Почему нет вашей фамилии в списке
пассажиров? Каким образом вы узнали имя дивизионного комиссара на
набережной Орфевр? Откуда такие нелепые фантазии - дескать, ваша эскапада
согласована с парижской бригадой по борьбе с особо опасными преступлениями?
Месье имел некоторое отношение к полиции? Что значит "некоторое отношение"?
Два века тому назад? Гм... К какому психиатру вы ходите?
То есть их задача будет показать мне, что я действовал, как городской
сумасшедший, они слыхом обо мне не слыхали, и если такое повторится...
В общем, здоровое решение. В Москве выбрали метод разговора на высоком
уровне, в Париже утонченнее - мордой об стол участкового инспектора. И не
воображайте из себя значительную персону.
Я готовился к большому путешествию. Требовалось сконцентрироваться,
собраться с силами. Конечно, разумнее было отдохнуть, навестить кардиолога
(Навестить в первую очередь детей! Нет, нельзя. Для дочери я уехал на
семинар в Норвегию), но уж очень не хотелось выставлять себя на потеху
Глубоководным Рыбам и прочим мелким чванливым хранителям тины морской. Я
проиграл? Тем хуже. Тем лучше. Меня освободили от всех обязательств.
Чего же я жду? Еще десять минут. Мне просто интересно выяснить - прав ли я
был в своих предположениях?
Ровно в шесть утра резко зазвонили в дверь.
В Лос-Анджелесе было девять вечера и сколько-то там минут. Я стоял около ее
дома. Вдалеке, по улицам, перпендикулярным Вентура-бульвару, изредка
скользили фары машин. На Диккенс-стрит темно и тихо. На четвертом этаже в
ее окнах горел свет.
Моя полосатая спутница ткнулась мне мордой в ноги, я отвел руку назад, она
лизнула ладонь шершавым языком. "Умница, - сказал я, - в дом не входи. По
ночам здесь гуляет кот. Найдешь с кем развлечься".
Чтоб оставаться невидимым нужно соблюдать три условия: держать себя под
строгим контролем, не отвлекаться, не допускать никаких эмоций.
Элементарно. Вот как перемещаться во времени и пространстве - тут рецепта
дать не могу, самому до сих пор неведомо. Но если давит грудь, колет справа
под лопаткой и дышите так, будто пробежали кросс с полной выкладкой -
значит, вы куда-то переместились. Или скоро предстоит,
Я жадно втягивал воздух. Воздух был прохладным. В Лос-Анджелесе кончилась
жара. Хороший знак.
Полегчало. М-да, в уик-энд я бы не осмелился. Однако середина недели,
завтра рано на работу... Она, должно быть, одна с Элей. Сегодня мой день!
Пошли.
По ступенькам до парадного. Шаг... и я на темной лестнице внутри здания.
Поднялся на четвертый этаж. Замер у ее двери. Громких голосов не слышно.
Эля, наверно, спит. Дженни? Читает, гладит белье, смотрит телевизор,
залезла в ванну.
"Я к тебе очень хорошо отношусь. Может, лучше, чем ты думаешь..." Правда,
она поспешила добавить еще кое-что, но это было чисто женским кокетством.
Я провел ладонью по двери. Замки она так и не сменила, значит, ключи
по-прежнему застревают. Надо бы этим заняться. Чтоб не шлялись тут
всякие...
Мне замки не помеха.
Я шагнул сквозь дверь и застыл на верхней ступеньке. Дженни сидела за
обеденным столом на своем обычном месте у стены. Напротив нее, на моем
месте - парень в майке с эмблемой университета, квадратные плечи, загорелые
локти, волосы на затылке собраны в короткую косичку.
Без эмоций. Строгий контроль.
Дженни подняла голову и посмотрела в мою сторону, задержав взгляд. Она меня
видит? Невозможно. На бордовом линолеуме ступенек нет даже тени моих
ботинок. -
Спустился в гостиную, пересек ее, стараясь не скрипеть по паркету (Чушь
собачья! Я же невидим и невесом!), и устроился в кресле у телевизора так,
чтобы плечи и затылок парня не закрывали мне лицо Дженни.
Господи, счастье какое, как давно я не любовался своей девочкой!
Стоп. Без эмоций. Строгий контроль.
Они пили белое вино, говорили... Говорили какие-то глупости, не важно, я
вслушивался, чтоб удостовериться: его голос мне совершенно не знаком,
никогда не слышал его по телефону. Новый кадр? Хотелось спросить - а где
темно-зеленый костюм, по каким стенкам его размазали? Небось даже не помнит
такого... Дженни, Дженничка! Она совсем стала юной, зазывающе смеялась, в
глазах озорные искры, и казалось, для нее весь мир сошелся на этом парне,
никого и ничего больше не существует. Парень, наверно, был энциклопедией
всех мужских достоинств... Не знаю. Мне было достаточно наблюдать его
модную косичку... Дженничка. Глаза какие-то другие... Красивые? Не знаю...
И тут я понял, что должен до гроба быть благодарным своей девочке - она
меня оберегала, ведь никогда при мне она ни на кого так не смотрела. Если
бы хоть раз я зафиксировал такой взгляд, то сдох бы на месте.
Вдруг, как бы мимоходом, полуобернувшись в мою сторону, она бросила
по-русски:
- Зачем тебе это надо?
- What? - переспросил парень.
- Ерунда, - ответила Дженни по-английски, - привычка разговаривать самой с
собой вслух, чтоб не забывать русский.
Потом они унесли все со стола на кухню, парень отправился прямиком в
спальню, а Дженни аккуратно разложила бокалы, тарелки, вилки по полкам
посудомоечной машины, включила ее, и у входа в ванно-спальный отсек
квартиры не оборачиваясь сказала по-русски:
- Раз ты так решил, получай!
Дверь за собой притворила наполовину.
Как добропорядочный, воспитанный джентльмен, я должен был подняться в свой
бывший кабинет. Разумнее было там прилечь на койку и отдохнуть с дороги. Но
я не знал, сколько еще смогу продержаться в невидимом состоянии. И я не
знал... Зато Дженни отлично знала, что я буду делать, поэтому даже не
прикрыла дверь своей спальни и не потушила тлевший на тумбочке у кровати
ночник.
Я слышал громкое мужское сопение и ее стоны.
Со мной она никогда не стонала. Значит, мне предназначался наглядный урок.
"Полный контроль, никаких эмоций", - повторил я себе и переступил порог.
Это не называлось любовью, я кое-что понимаю в таких вещах. Он ее драл
грубо, сильно, и она, придерживая рукой за шею (как меня когда-то),
стонала, всхлипывала, и глаза ее были закрыты. Затем без лишних слов он ее
перевернул и поставил в позицию.
"Что они вытворяют, охламоны! - возмутился я. - Они так Элю разбудят".
Плотно прихлопнул за собой дверь их спальни. Заглянул в комнату Эли. Над
детской кроваткой парил ангел-хранитель (прислали по городской разнарядке
как бэби-ситтера?), и девочка во сне причмокивала губами. Я вспомнил, что
когда-то тут в спальне рассказывал Эле сказки и она вроде бы засыпала, а
потом обязательно выскакивала в гостиную...
Закрыв дверь Элиной комнаты, закрыл двери в ванную, вышел в гостиную,
закрыл за собой дверь (запер бы ее на замок, да замка в ней не было).
Кажется, все, что можно, закрыл, захлопнул.
Привет! Моя полосатая спутница нагло разлеглась на ковре возле телевизора,
потягивалась и сладко жмурилась.
Населенная квартирка...
Ладно, моя задача восстановить над собой полный контроль, погасить эмоции.
Чем и займемся. Примостился за столом на том месте, где обычно сидела Эля.
Теперь тишину нарушило лишь глухое бормотание посудомоечной машины. Что-то
там иногда скрежетало. А может, это был скрежет дрели, сверлившей мне
сердце.
Я не двигался. Полосатая спутница на ковре тоже утихомирилась. Ну-с, что
предпримем далее? Подождем. Подождем, пока машина отработает, разложим
посуду по буфету и ящикам (хоть что-то приятное сделаем Дженни!), далее
возьму за шиворот полосатую стервь, погашу верхний свет, и уйдем мы с ней
на Вентура-бульвар дышать свежим воздухом, ведь последние трое суток мне
было как-то не до прогулок.
Дженни появилась в знакомом мне синем махровом халате. Пояс завязан.
Причесана. Щеки раскрасневшиеся. Взгляд победительницы.
- Где ты? Не прячься. Он после секса спит как мертвый. Ну, доволен? Я бы
могла тебе такой спектакль устроить... - Она обращалась к креслу у
телевизора: - Ты знаешь, как я ненавижу твои шпионские штучки. Я не терплю,
когда без разрешения приходят в мой дом. Однажды ты уже нарвался. Ну вот,
убедился, я сплю с другим, и мне это нравится. Возбуждающее зрелище? - Она
шарила глазами по гостиной. Голос ее дрогнул: - Тони, хватит играть в
прятки. Между прочим, ты слышал, я не произносила наших волшебных слов. Как
и обещала.
Я вдруг понял, что я сволочь, пакостник и негодяй. Я не знаю, почему она
меня сразу увидела, когда я прошел сквозь дверь, и почему не видит сейчас.
Сейчас она меня не видит, это точно, и ей как-то не по себе. Она же
насмотрелась разных голливудских гадостей про вампиров, привидения и
сексуальных маньяков-убийц. Ну да, это ее профессор, но однажды она была
свидетельницей моего - как бы это сказать? - иного состояния, в котором я
ничего не помнил и ее не узнавал. Всадник. Тем не менее моя отчаянно
храбрая девочка пытается сама разобраться в том, что происходит, не звонит
в полицию, не будит хахаля, а я затаился и вредничаю.
- Тони, не надо ревновать. Это же чистый секс...
Не надо ее пугать!
- Он не первый и не последний, - ответил я как можно миролюбивее из своего
угла, - сколько еще таких будет. Все равно я тебя люблю.
- Вон ты где! - Она повернулась в мою сторону, явно обрадовавшись моему
голосу: - Тони, давай возникай! Иначе опять уйду в спальню и ты такое
услышишь...
Кошка подняла усатую морду. Вероятно, на секунду потерял контроль над
собой. Секунды достаточно. Я увидел на столе свои руки.
Лицо Дженни исказилось болезненной гримасой. Ее лицо ("Тони, перестань меня
с кем-то путать. Я Дженни, не Жозефина!") всегда было для меня открытой
книгой. И теперь я прочел на нем ужас и страдание. Впрочем, я ведь ни разу
не наблюдал, как человек материализуется из пустоты, может, это очень
страшно, может, я бы сам точно так же реагировал.
Все было не так, как я предполагал. Я же мечтал, что если когда-нибудь
увижу свою девочку, то просто, без слов, обниму ее колени. Да мало ли о чем
мечтал! И вот явился не вовремя, а главное, напугал. Не знаю, что будет,
если я к ней прикоснусь. Надо говорить. Она же привыкла к моему голосу.
Послушает, послушает и успокоится.
- Не поверишь, еще вчера был в Москве. Какое вчера? По вашим часам -
сегодня. Дай воды. Это безобидная отрава. В Москве я беседовал с крупным
чином из военной разведки, так он такие таблетки ест горстями, хрумкает,
как сахар. Коньяк? Какая ты умница! У меня было три перелета: Схевенинг -
Москва, Москва - Париж, Париж - Лос-Анджелес. Какой компанией? Авиакомпания
"Сан-Джайст Эруэйз". Быстро, но утомительно. И врачи после таких
путешествий очень рекомендуют коньячок.
Она принесла бутылку, рюмку, села напротив. Геометрическая перестановка за
столом показалась мне обнадеживающей. Час назад Дженни смотрела в другую
сторону и на другого. Наши линии, моя и ее парня, не совпали, а
пересеклись. С кем только в жизни я не пересекался!
Я выпил, повторил, пытаясь заглушить сверлильные работы, которые московские
стахановцы, передовики производства, вели в моей груди. И совершенно
машинально, зная, что в ее квартире этого никак нельзя, достал пачку
сигарет.
- Хочешь курить?
- Да я выйду на балкон.
- Сиди отдыхай. Вот блюдце вместо пепельницы.
Чем объяснить такой фавор? Вероятно, она поняла, что со "спектаклем" в
спальне несколько переборщила, вот компенсация. Я оценил.
Коротко рассказал о своей московской авантюре. Дженни внимательно слушала
(иронически хмыкнула лишь тогда, когда я удивился, дескать, почему толстый
майор проявил неожиданную бдительность), и в ее потемневших глазах уже не
было ни вызова, ни страха. Правда, ее взгляд скользил по касательной, мимо
меня. И голубоватый дымок сигареты плавал между нами.
- Я потратил на это дело больше двух лет. И не жалею. Я бы не мог поступить
иначе. Я примчался к тебе... Извини за вторжение. Я ничего не видел, я
ничего не слышал, я был здесь, за столом, и кушал таблетки. Я примчался к
тебе, как мальчишка, охваченный нетерпением, чтобы сказать: отныне
принадлежу только тебе. Хочешь, гони в шею. Хочешь, расстели как коврик на
ступеньках и вытирай ноги... Да, с юмором у меня нынче плохо.
- Успокойся, Тони, - (это она меня успокаивала!), - пей, кури. Подумай,
куда тебя отвезти. В аэропорт? В гостиницу? В своих путешествиях ты
забываешь про деньги, я куплю тебе билет. Я сниму тебе номер. Как скажешь.
Еще рюмка. Еще сигарета. Я почувствовал себя бодрее, а в моей груди
передовики производства вкалывали с меньшим энтузиазмом.
- Дженни, спасибо за заботу. И за то, что позволила мне вот так посидеть и
посмотреть на Самую Умную, Самую Красивую и Самую Любимую девочку на свете.
Для меня, ты знаешь, это главное. Я не буду мешать твоей личной жизни.
Исчезну. Пережду. Аэропорт предпочтительнее, но там проблемы с визой. Я
доберусь до Мексики и въеду в Америку на законных правах. Залягу где-нибудь
на дно. Почищу перышки, наведу лоск. В следующий раз, - естественно, если
позовешь, - появлюсь в парадной форме.
И, продолжая разглагольствовать в таком духе, я заметил новое выражение ее
лица. Она как бы надела маску примерной школьницы-отличницы (знакомую мне,
проходили и это, когда в разгар выяснений наших отношений она словно
говорила себе:
"Держи себя в руках, не злись, пусть выскажется, ему так легче"),
школьницы-отличницы, которая делает вид, будто прилежно внимает скучной
речи учительницы.
И еще я заметил, что полосатая стервь, гибрид кошки с догом, стоит на
прямых лапах и не сводит с меня немигающих глаз.
Хрен с ней. Изыди, Сатана!
Я витийствовал, строил подробные планы на будущее, а про себя молил:
"Дженни, девочка моя! Я знаю, ты устала, тебе пора спать, завтра рано в
госпиталь... Но не гони меня, потерпи немножко, я еще чуть-чуть погляжу на
тебя, ну совсем немножко..."
Наконец случайно я поймал ее взгляд и что-то угадал.
- Я сильно изменился после путешествий? Опять постарел?
Зверь зашипел? Нет, это тихий голос Дженни:
- Постарел? Три "ха-ха". Кэтти, впервые тебя увидев, сказала: "Ты закадрила
английского лорда. Шикарный мужик, отдаться мало". И вот минуло всего два
года. Что ты с собой сделал? Зачем? Тони... - Сдерживаемая ярость
выплеснулась в крик: - Что ты мелешь? Какой следующий раз? Посмотри на себя
в зеркало. Тебе же сто лет!
Кошка прыгнула, опрокинув меня на пол. Стервь! Сейчас возьму ее за
шиворот... Высоко в небе, наполовину закрываемом столом, расплывалась
радуга. Скомандовали: "Огонь!". Тысячи молний прожгли мне грудь.
Коридор загибался дугой, следуя конфигурации наружных стен замка. Министр
чуть-чуть ушел вперед. Спасительный инстинкт подсказал Сен-Жюсту: "Резко
сворачивай в эту дверь". Свернул, так и не поравнявшись со средневековым
рыцарем, застывшим в нише. Двигался в темноте, на ощупь. Потайной зал или
коридор? Для зала слишком много пространства. Если коридор, то куда он
ведет? Сен-Жюст знал, что в старых фортификациях имелись подземные ходы. И
действительно, под ногами заскрипел мокрый песок. "Умница Готар давно бы
распивал вино в кабинете министра, - подумал Сен-Жюст, - а я куда-то
поперся и вот-вот завязну в каком-нибудь чертовом болоте". Подумал и
поразился своим мыслям. За долгие годы он настолько привык быть Жеромом
Готаром - и вдруг подумал о нем отстраненно. Коридор сужался. Сен-Жюст,
задевая плечами стены, упрямо продолжал свой путь. Ткнулся носом в паутину.
Под сапогом что-то пискнуло. И тут услышал, что где-то совсем рядом скулит
щенок. Здесь. Сбоку. Протянул руку. Пустота. Шагнул. И оказался на
ступеньках, спускавшихся от двери в большую комнату.
Яркий светильник, свисавший с потолка, ослепил. Сен-Жюст, прищурившись,
оглянулся. Ничего общего с кабинетом Императора, где час тому назад он
удостоился аудиенции. Голые желтые стены, странная угловатая мебель. Черный
ящик неизвестного назначения с квадратным выпуклым белым стеклом. В дальнем
углу слева, за столом, спиной к Сен-Жюсту, сидела женщина в синем халате,
вернее, полулежала на столе, спрятав лицо в ладони, и всхлипывала. Этот
звук Сен-Жюст и принял за вой собачонки.
Сен-Жюст подумал, что по воле Провидения он вторгся в чью-то чужую жизнь, в
тяжелый момент прощания, хотя непонятно было, с кем женщина прощалась. На
другом конце стола - бутылка, пустая рюмка, блюдце с окурками. На полу -
опрокинутый стул.
Что ж, надо уважать чужое горе. Сен-Жюст подождет, пока женщина успокоится,
и спросит дорогу.
Дорогу куда?
Сен-Жюст провел рукой по своему парадному синему мундиру с красными
эполетами, перехваченному белой широкой лентой. Каким-то чудом, блуждая в
подземелье, он умудрился не порвать и не испачкать мундир. Правда, исчезла
нашивка полковника. "Бедного Готара понизили в чине, - усмехнулся Сен-Жюст,
- он опять капитан". (Готара понизили, не меня!)
Женщина приподняла голову и запричитала вслух. Сен-Жюст не знал этого
языка, не понимал слов, но благодаря своей прекрасной памяти уловил
звуковой ряд:
"Зачто? Нучемявиновата! Врываютсябезразрешенияпосрединочи, потом - здрасьте
- берут и умирают. Нусовестьнадоиметь? Всегдатолькоосебедумал.
Чтомнетеперьснимделать? Зватьполицию? Како6ъяснитьегопоявление?"
Судя по интонации звукового ряда - плач отчаяния и скорби.
Женщина достала из кармана платок, вытерла лицо, встала, обошла стол,
охнула, быстро заглянула под стол, выпрямилась. И тут их взгляды
встретились.
Взмахом ладони Сен-Жюст отбросил прядь длинных волос, упавших на лоб, и,
как положено приветствовать в армии Его Императорское Величество, щелкнул
каблуками. В ножнах на левом боку звякнула сабля.
Медленно, пошатываясь, женщина приближалась к нему, и теперь Сен-Жюст мог
лучше ее разглядеть. Молодая, полноватая, пожалуй, красивая, на кого-то
очень похожа... На кого? Наверно, капитан Готар вспомнил бы, это его дела,
да Сен-Жюста они не касаются.
Женщина опять произнесла звуковой ряд на непонятном языке.
- Тони! Тонитыначнешьновуюжизнь? Тыменяобманывал, Тоничка?
Неожиданно Сен-Жюст почувствовал боль в груди, как будто заныла старая
рана. Он должен был что-то ответить. Он должен был быть галантен и вежлив с
женщиной. Он хотел ее о чем-то спросить.
Что ответить? О чем спросить?
Слова пришли сами.
- Pardonnez moi, Madame, - сказал Сен-Жюст, - je dois repartir, Maintenant,
c'est vraiment fini. Я возвращаюсь в свое время. Сожалею, если причинил вам
беспокойство. Adieu!
Понимала ли женщина французскую речь - уже не имело значения.
Он отдал честь и, круто повернувшись, шагнул за порог. Вниз вела освещенная
лестница, но Сен-Жюст направился в темный коридор, открывшийся в стене. В
гулкой тишине он слышал отзвук собственных шагов, и моментально забылось
недавно виденное, и темнота постепенно превратилась в белесый туман, в
котором Сен-Жюст четко угадывал дорогу. Однако перед глазами еще мелькали
неясные тени, призрачные картины: человек с властным взглядом в треугольной
шляпе; заиндевевшие окна королевского дворца и конная статуя посреди
сугробов; нордическая красотка с младенцем на руках: "Я бы вас любила,
король!" - и гордо отворачивается; грозовые раскаты грома и дикий ливень на
площади; тюремная камера; огромный кабинет, полированный стол, злое лицо в
пенсне; механическая карета, несущаяся меж зеленых холмов, он сидит рядом с
молодой женщиной, ее рука в его руке, нет, его рука ниже, на ее колене,
молодая женщина, похожая... На кого? Не помнит; девочка кувыркается в
детской кроватке: "Где мой папа?.." Шквал, налетевший внезапно, сорвал с
плеч Сен-Жюста эполеты, с пояса - саблю, последнее, что его связывало с
капитаном Готаром, и наваждение кончилось.
Потянул ровный ледяной ветер. Сен-Жюст закутался в свой зимний плащ.
Он по-прежнему шел в густом тумане, но теперь он шел не один. К эху его
шагов присоединились десятки, сотни других. Совсем близко забил барабан.
Барабанная дробь слилась со строевым маршем колонн, и в первых лучах
утреннего солнца Сен-Жюст увидел тысячи солдат в синих шинелях, с ружьями
наперевес.
- Сен-Жюст с нами! - прокатилось по рядам. - Vive la France! Vive la
Revolution!
Впереди вырисовывались розовые редуты Виссембурга. Там вспыхивали огни,
сопровождаемые дымком, и ядра со свистом шлепались то слева, то справа.
Генерал Лазарь Гош, назначенный вчера Сен-Жюстом командующим рейнской
армией, обнажил саблю. Генерал Пишегрю поднял древко с трехцветным
знаменем.
Строго говоря, не генеральское это было занятие подставлять себя под пули
неприятеля. Лазарь Гош понимал, что если полки остановятся, попятятся, то
он в толпе не сможет организовать никакого разумного маневра, и будет
постыдное бегство. И генерал Пишегрю, обиженный тем, что его обошли с
назначением, полагал, что генерал должен командовать, а не лезть на рожон.
В каждой атаке есть мистика. Атака может захлебнуться и под слабым огнем.
Атака будет неотразимой под любым огнем, если наступление полков наберет
скорость, то есть появится инерция движения. Огневой заслон Виссембурга был
серьезным, тут и там, спотыкаясь, падали синие шинели. Но в первом ряду шел
комиссар Конвента, шел, засунув руки в карманы плаща, не кланяясь ни пулям,
ни ядрам, и это его презрение к смерти передалось войскам. Штурмовые
колонны ускорили шаг, солдаты обгоняли Сен-Жюста и генералов, и наконец
грянуло:
- Allons, enfants de la Patrie...
Везунок Гош, подумал многоопытный Пишегрю, теперь они войдут в Виссембург.
Сен-Жюст ни секунды не сомневался, что они войдут в Виссембург. У него не
было презрения к смерти, был момент прозрения. Он опять оказался в своем
времени, и какое это счастье быть в своем времени! Хотя, конечно, жалко вот
этого сержанта, который, обливаясь кровью, оседал на землю. Судьба. Ее не
исправить, не изменить. И не надо ничего менять. Он знал свою судьбу. Ни
пуля, ни штык его не тронут. К вечеру рейнская армия прогонит пруссаков из
Виссембурга. Завтра освободят Ландо, последний оплот интервентов в Эльзасе.
И будут еще у Сен-Жюста светлые и трудные дни, будет большая победа. А
через семь месяцев в Париже гильотина отрубит ему голову на площади
Революции.
Эпилог первый
Он с трудом втиснулся в маленький кабинет, протянул полицейский
знак-удостоверение и представился:
- Лейтенант криминальной полиции Чарлз Мервайл[3]. Молодая женщина,
сидевшая боком к двери, покосилась на него, смерила взглядом и опять
уткнулась в экран компьютера.
- Господи, какой вы огромный! Все такие в криминальной полиции? Садитесь в
кресло, а то вы продырявите башкой потолок.
И пока лейтенант устраивался в кресле, что было не просто (ну никак он не
мог сложить ноги вчетверо!), молодая женщина продолжала свой монолог,
перебирая пальцами клавиши и не отрывая глаз от экрана:
- В баскетбол играли? Я тоже в юности занималась спортом. Бег на 80 метров
с барьерами. Идиот! Какой ИДИОТ! Не вы, лейтенант, один наш доктор - надо
же так напортачить! Я вас предупредила по телефону: у меня аврал. Я учу
своих девок вкалывать каждый день, а они лишь делают вид, что работают,
откладывая основное на конец полугодия. Если я не разгребу эти завалы
дерьма, госпиталь вылетит в трубу и нечем будет платить зарплату персоналу.
Увеличится число безработных, а это подпортит статистику графства
Лос-Анджелес, в чем вы, как государственный служащий, не заинтересованы.
Так что терпите. Кажется, я ответила на все ваши вопросы. Неужели есть
другие?
Напор у дамочки, подумал Чарлз Мервайл, вот уж точно не хотел бы быть в ее
подчинении.
- Миссис Галлей, я вам рассказывал, что расследую убийство бывшего пациента
вашего госпиталя, некоего Энтони Сан-Джайста.
- Печальная история, - пропела молодая женщина, по-прежнему глядя на экран.
Что-то ей там не нравилось, ибо она недовольно прикусывала нижнюю губу. -
Печальная история. Но убийствами Лос-Анджелес не удивишь. Почему их так
много? Вопрос не ко мне. Вопрос к вам, лейтенанту криминальной полиции.
- Вы правы, миссис Галлей. В Лос-Анджелесе убивают, в чем я, как
государственный служащий, не заинтересован. Убивают ножами, бейсбольными
битами, выстрелами из револьверов, даже из автоматов. В данном случае, по
мнению экспертов, мистера Сан-Джайста застрелили из снайперской винтовки с
оптическим прицелом. Не похоже на нашу уголовщину. Скорее, заказное
политическое убийство или почерк русской мафии.
- Понятно, куда вы клоните, - пропела миссис Галлей. - Русская мафия, а я
родилась в Советском Союзе. Мудак! Не вы, лейтенант, извините, другой
человек. Доктор. Доктора гуляют! Какая отметка у вас была в школе по
географии? Не помните? Вы типичный американец, и все, что за пределами
Штатов, для вас - темный лес. Маленькая справочка. Я родом из Риги. Это не
Россия. Это Латвия. Это не Африка и не Индокитай. Это ближе к России. Но
это не Россия. Портленд - в штате Орегон. Это не Калифорния. Улавливаете
разницу? И потом я не умею стрелять.
Когда-нибудь она отлипнет от компьютера? Такая манера разговора с полицией
...Закладка в соц.сетях
