Жанр: Драма

Тень всадника

сторінка №46

зских спецслужб - посланец
другого ведомства.

Я сел в такси. Никто не прыгнул следом за мной в кабину. Занятно. Вот как
теперь делают. Таксист повезет прямехонько в главное полицейское управление
на набережную Орфевр.

Таксист остановился на улице Лурмель. Я открыл ключом дверь своей квартиры.
Зажег свет. Никого. Ладно, гости вот-вот припрутся.

Дочь следила, чтоб в холодильнике был запас консервов. Не теряя времени,
сварганил ужин. Краем глаза наблюдал по телевизору ночные "Новости". Опять
в стране серьезные проблемы: подскочили цены на салат.

Выключил телевизор. Прислушался. Кто-то на мягких лапах поднимался на этаж.
Царапнул когтями пол. Разлегся на коврике перед дверью. Тогда я понял, что
сегодня меня трогать не будут.

Проснулся в четыре утра. Ворочался. Сна ни в одном глазу. И то верно - не
надо было пить вечером кофе. В темноте принял ванну. Побрился на ощупь.
Свет в квартире не зажигал. Почему? Пусть думают, что я еще дрыхну. На
свежую голову соображал, как бы я сам поступил на их месте. В шесть утра
приедут, разбудят (раньше шести закон не позволяет) и отвезут в ближайший
полицейский участок. И там тупой инспектор будет задавать нудные вопросы и
отстукивать мои ответы на допотопной пишущей машине. Вопросы типа: как вы
полетели в Москву без визы? Каким рейсом? Почему нет вашей фамилии в списке
пассажиров? Каким образом вы узнали имя дивизионного комиссара на
набережной Орфевр? Откуда такие нелепые фантазии - дескать, ваша эскапада
согласована с парижской бригадой по борьбе с особо опасными преступлениями?
Месье имел некоторое отношение к полиции? Что значит "некоторое отношение"?
Два века тому назад? Гм... К какому психиатру вы ходите?

То есть их задача будет показать мне, что я действовал, как городской
сумасшедший, они слыхом обо мне не слыхали, и если такое повторится...

В общем, здоровое решение. В Москве выбрали метод разговора на высоком
уровне, в Париже утонченнее - мордой об стол участкового инспектора. И не
воображайте из себя значительную персону.

Я готовился к большому путешествию. Требовалось сконцентрироваться,
собраться с силами. Конечно, разумнее было отдохнуть, навестить кардиолога
(Навестить в первую очередь детей! Нет, нельзя. Для дочери я уехал на
семинар в Норвегию), но уж очень не хотелось выставлять себя на потеху
Глубоководным Рыбам и прочим мелким чванливым хранителям тины морской. Я
проиграл? Тем хуже. Тем лучше. Меня освободили от всех обязательств.

Чего же я жду? Еще десять минут. Мне просто интересно выяснить - прав ли я
был в своих предположениях?

Ровно в шесть утра резко зазвонили в дверь.




В Лос-Анджелесе было девять вечера и сколько-то там минут. Я стоял около ее
дома. Вдалеке, по улицам, перпендикулярным Вентура-бульвару, изредка
скользили фары машин. На Диккенс-стрит темно и тихо. На четвертом этаже в
ее окнах горел свет.

Моя полосатая спутница ткнулась мне мордой в ноги, я отвел руку назад, она
лизнула ладонь шершавым языком. "Умница, - сказал я, - в дом не входи. По
ночам здесь гуляет кот. Найдешь с кем развлечься".

Чтоб оставаться невидимым нужно соблюдать три условия: держать себя под
строгим контролем, не отвлекаться, не допускать никаких эмоций.
Элементарно. Вот как перемещаться во времени и пространстве - тут рецепта
дать не могу, самому до сих пор неведомо. Но если давит грудь, колет справа
под лопаткой и дышите так, будто пробежали кросс с полной выкладкой -
значит, вы куда-то переместились. Или скоро предстоит,

Я жадно втягивал воздух. Воздух был прохладным. В Лос-Анджелесе кончилась
жара. Хороший знак.

Полегчало. М-да, в уик-энд я бы не осмелился. Однако середина недели,
завтра рано на работу... Она, должно быть, одна с Элей. Сегодня мой день!
Пошли.


По ступенькам до парадного. Шаг... и я на темной лестнице внутри здания.
Поднялся на четвертый этаж. Замер у ее двери. Громких голосов не слышно.
Эля, наверно, спит. Дженни? Читает, гладит белье, смотрит телевизор,
залезла в ванну.

"Я к тебе очень хорошо отношусь. Может, лучше, чем ты думаешь..." Правда,
она поспешила добавить еще кое-что, но это было чисто женским кокетством.

Я провел ладонью по двери. Замки она так и не сменила, значит, ключи
по-прежнему застревают. Надо бы этим заняться. Чтоб не шлялись тут
всякие...

Мне замки не помеха.

Я шагнул сквозь дверь и застыл на верхней ступеньке. Дженни сидела за
обеденным столом на своем обычном месте у стены. Напротив нее, на моем
месте - парень в майке с эмблемой университета, квадратные плечи, загорелые
локти, волосы на затылке собраны в короткую косичку.

Без эмоций. Строгий контроль.

Дженни подняла голову и посмотрела в мою сторону, задержав взгляд. Она меня
видит? Невозможно. На бордовом линолеуме ступенек нет даже тени моих
ботинок. -

Спустился в гостиную, пересек ее, стараясь не скрипеть по паркету (Чушь
собачья! Я же невидим и невесом!), и устроился в кресле у телевизора так,
чтобы плечи и затылок парня не закрывали мне лицо Дженни.

Господи, счастье какое, как давно я не любовался своей девочкой!

Стоп. Без эмоций. Строгий контроль.

Они пили белое вино, говорили... Говорили какие-то глупости, не важно, я
вслушивался, чтоб удостовериться: его голос мне совершенно не знаком,
никогда не слышал его по телефону. Новый кадр? Хотелось спросить - а где
темно-зеленый костюм, по каким стенкам его размазали? Небось даже не помнит
такого... Дженни, Дженничка! Она совсем стала юной, зазывающе смеялась, в
глазах озорные искры, и казалось, для нее весь мир сошелся на этом парне,
никого и ничего больше не существует. Парень, наверно, был энциклопедией
всех мужских достоинств... Не знаю. Мне было достаточно наблюдать его
модную косичку... Дженничка. Глаза какие-то другие... Красивые? Не знаю...
И тут я понял, что должен до гроба быть благодарным своей девочке - она
меня оберегала, ведь никогда при мне она ни на кого так не смотрела. Если
бы хоть раз я зафиксировал такой взгляд, то сдох бы на месте.

Вдруг, как бы мимоходом, полуобернувшись в мою сторону, она бросила
по-русски:

- Зачем тебе это надо?

- What? - переспросил парень.

- Ерунда, - ответила Дженни по-английски, - привычка разговаривать самой с
собой вслух, чтоб не забывать русский.

Потом они унесли все со стола на кухню, парень отправился прямиком в
спальню, а Дженни аккуратно разложила бокалы, тарелки, вилки по полкам
посудомоечной машины, включила ее, и у входа в ванно-спальный отсек
квартиры не оборачиваясь сказала по-русски:

- Раз ты так решил, получай!

Дверь за собой притворила наполовину.

Как добропорядочный, воспитанный джентльмен, я должен был подняться в свой
бывший кабинет. Разумнее было там прилечь на койку и отдохнуть с дороги. Но
я не знал, сколько еще смогу продержаться в невидимом состоянии. И я не
знал... Зато Дженни отлично знала, что я буду делать, поэтому даже не
прикрыла дверь своей спальни и не потушила тлевший на тумбочке у кровати
ночник.

Я слышал громкое мужское сопение и ее стоны.

Со мной она никогда не стонала. Значит, мне предназначался наглядный урок.

"Полный контроль, никаких эмоций", - повторил я себе и переступил порог.

Это не называлось любовью, я кое-что понимаю в таких вещах. Он ее драл
грубо, сильно, и она, придерживая рукой за шею (как меня когда-то),
стонала, всхлипывала, и глаза ее были закрыты. Затем без лишних слов он ее
перевернул и поставил в позицию.

"Что они вытворяют, охламоны! - возмутился я. - Они так Элю разбудят".

Плотно прихлопнул за собой дверь их спальни. Заглянул в комнату Эли. Над
детской кроваткой парил ангел-хранитель (прислали по городской разнарядке
как бэби-ситтера?), и девочка во сне причмокивала губами. Я вспомнил, что
когда-то тут в спальне рассказывал Эле сказки и она вроде бы засыпала, а
потом обязательно выскакивала в гостиную...

Закрыв дверь Элиной комнаты, закрыл двери в ванную, вышел в гостиную,
закрыл за собой дверь (запер бы ее на замок, да замка в ней не было).
Кажется, все, что можно, закрыл, захлопнул.

Привет! Моя полосатая спутница нагло разлеглась на ковре возле телевизора,
потягивалась и сладко жмурилась.

Населенная квартирка...

Ладно, моя задача восстановить над собой полный контроль, погасить эмоции.
Чем и займемся. Примостился за столом на том месте, где обычно сидела Эля.
Теперь тишину нарушило лишь глухое бормотание посудомоечной машины. Что-то
там иногда скрежетало. А может, это был скрежет дрели, сверлившей мне
сердце.

Я не двигался. Полосатая спутница на ковре тоже утихомирилась. Ну-с, что
предпримем далее? Подождем. Подождем, пока машина отработает, разложим
посуду по буфету и ящикам (хоть что-то приятное сделаем Дженни!), далее
возьму за шиворот полосатую стервь, погашу верхний свет, и уйдем мы с ней
на Вентура-бульвар дышать свежим воздухом, ведь последние трое суток мне
было как-то не до прогулок.

Дженни появилась в знакомом мне синем махровом халате. Пояс завязан.
Причесана. Щеки раскрасневшиеся. Взгляд победительницы.

- Где ты? Не прячься. Он после секса спит как мертвый. Ну, доволен? Я бы
могла тебе такой спектакль устроить... - Она обращалась к креслу у
телевизора: - Ты знаешь, как я ненавижу твои шпионские штучки. Я не терплю,
когда без разрешения приходят в мой дом. Однажды ты уже нарвался. Ну вот,
убедился, я сплю с другим, и мне это нравится. Возбуждающее зрелище? - Она
шарила глазами по гостиной. Голос ее дрогнул: - Тони, хватит играть в
прятки. Между прочим, ты слышал, я не произносила наших волшебных слов. Как
и обещала.

Я вдруг понял, что я сволочь, пакостник и негодяй. Я не знаю, почему она
меня сразу увидела, когда я прошел сквозь дверь, и почему не видит сейчас.
Сейчас она меня не видит, это точно, и ей как-то не по себе. Она же
насмотрелась разных голливудских гадостей про вампиров, привидения и
сексуальных маньяков-убийц. Ну да, это ее профессор, но однажды она была
свидетельницей моего - как бы это сказать? - иного состояния, в котором я
ничего не помнил и ее не узнавал. Всадник. Тем не менее моя отчаянно
храбрая девочка пытается сама разобраться в том, что происходит, не звонит
в полицию, не будит хахаля, а я затаился и вредничаю.

- Тони, не надо ревновать. Это же чистый секс...

Не надо ее пугать!

- Он не первый и не последний, - ответил я как можно миролюбивее из своего
угла, - сколько еще таких будет. Все равно я тебя люблю.

- Вон ты где! - Она повернулась в мою сторону, явно обрадовавшись моему
голосу: - Тони, давай возникай! Иначе опять уйду в спальню и ты такое
услышишь...

Кошка подняла усатую морду. Вероятно, на секунду потерял контроль над
собой. Секунды достаточно. Я увидел на столе свои руки.

Лицо Дженни исказилось болезненной гримасой. Ее лицо ("Тони, перестань меня
с кем-то путать. Я Дженни, не Жозефина!") всегда было для меня открытой
книгой. И теперь я прочел на нем ужас и страдание. Впрочем, я ведь ни разу
не наблюдал, как человек материализуется из пустоты, может, это очень
страшно, может, я бы сам точно так же реагировал.

Все было не так, как я предполагал. Я же мечтал, что если когда-нибудь
увижу свою девочку, то просто, без слов, обниму ее колени. Да мало ли о чем
мечтал! И вот явился не вовремя, а главное, напугал. Не знаю, что будет,
если я к ней прикоснусь. Надо говорить. Она же привыкла к моему голосу.
Послушает, послушает и успокоится.

- Не поверишь, еще вчера был в Москве. Какое вчера? По вашим часам -
сегодня. Дай воды. Это безобидная отрава. В Москве я беседовал с крупным
чином из военной разведки, так он такие таблетки ест горстями, хрумкает,
как сахар. Коньяк? Какая ты умница! У меня было три перелета: Схевенинг -
Москва, Москва - Париж, Париж - Лос-Анджелес. Какой компанией? Авиакомпания
"Сан-Джайст Эруэйз". Быстро, но утомительно. И врачи после таких
путешествий очень рекомендуют коньячок.

Она принесла бутылку, рюмку, села напротив. Геометрическая перестановка за
столом показалась мне обнадеживающей. Час назад Дженни смотрела в другую
сторону и на другого. Наши линии, моя и ее парня, не совпали, а
пересеклись. С кем только в жизни я не пересекался!

Я выпил, повторил, пытаясь заглушить сверлильные работы, которые московские
стахановцы, передовики производства, вели в моей груди. И совершенно
машинально, зная, что в ее квартире этого никак нельзя, достал пачку
сигарет.

- Хочешь курить?

- Да я выйду на балкон.

- Сиди отдыхай. Вот блюдце вместо пепельницы.

Чем объяснить такой фавор? Вероятно, она поняла, что со "спектаклем" в
спальне несколько переборщила, вот компенсация. Я оценил.

Коротко рассказал о своей московской авантюре. Дженни внимательно слушала
(иронически хмыкнула лишь тогда, когда я удивился, дескать, почему толстый
майор проявил неожиданную бдительность), и в ее потемневших глазах уже не
было ни вызова, ни страха. Правда, ее взгляд скользил по касательной, мимо
меня. И голубоватый дымок сигареты плавал между нами.

- Я потратил на это дело больше двух лет. И не жалею. Я бы не мог поступить
иначе. Я примчался к тебе... Извини за вторжение. Я ничего не видел, я
ничего не слышал, я был здесь, за столом, и кушал таблетки. Я примчался к
тебе, как мальчишка, охваченный нетерпением, чтобы сказать: отныне
принадлежу только тебе. Хочешь, гони в шею. Хочешь, расстели как коврик на
ступеньках и вытирай ноги... Да, с юмором у меня нынче плохо.

- Успокойся, Тони, - (это она меня успокаивала!), - пей, кури. Подумай,
куда тебя отвезти. В аэропорт? В гостиницу? В своих путешествиях ты
забываешь про деньги, я куплю тебе билет. Я сниму тебе номер. Как скажешь.

Еще рюмка. Еще сигарета. Я почувствовал себя бодрее, а в моей груди
передовики производства вкалывали с меньшим энтузиазмом.

- Дженни, спасибо за заботу. И за то, что позволила мне вот так посидеть и
посмотреть на Самую Умную, Самую Красивую и Самую Любимую девочку на свете.
Для меня, ты знаешь, это главное. Я не буду мешать твоей личной жизни.
Исчезну. Пережду. Аэропорт предпочтительнее, но там проблемы с визой. Я
доберусь до Мексики и въеду в Америку на законных правах. Залягу где-нибудь
на дно. Почищу перышки, наведу лоск. В следующий раз, - естественно, если
позовешь, - появлюсь в парадной форме.

И, продолжая разглагольствовать в таком духе, я заметил новое выражение ее
лица. Она как бы надела маску примерной школьницы-отличницы (знакомую мне,
проходили и это, когда в разгар выяснений наших отношений она словно
говорила себе:

"Держи себя в руках, не злись, пусть выскажется, ему так легче"),
школьницы-отличницы, которая делает вид, будто прилежно внимает скучной
речи учительницы.


И еще я заметил, что полосатая стервь, гибрид кошки с догом, стоит на
прямых лапах и не сводит с меня немигающих глаз.

Хрен с ней. Изыди, Сатана!

Я витийствовал, строил подробные планы на будущее, а про себя молил:
"Дженни, девочка моя! Я знаю, ты устала, тебе пора спать, завтра рано в
госпиталь... Но не гони меня, потерпи немножко, я еще чуть-чуть погляжу на
тебя, ну совсем немножко..."

Наконец случайно я поймал ее взгляд и что-то угадал.

- Я сильно изменился после путешествий? Опять постарел?

Зверь зашипел? Нет, это тихий голос Дженни:

- Постарел? Три "ха-ха". Кэтти, впервые тебя увидев, сказала: "Ты закадрила
английского лорда. Шикарный мужик, отдаться мало". И вот минуло всего два
года. Что ты с собой сделал? Зачем? Тони... - Сдерживаемая ярость
выплеснулась в крик: - Что ты мелешь? Какой следующий раз? Посмотри на себя
в зеркало. Тебе же сто лет!

Кошка прыгнула, опрокинув меня на пол. Стервь! Сейчас возьму ее за
шиворот... Высоко в небе, наполовину закрываемом столом, расплывалась
радуга. Скомандовали: "Огонь!". Тысячи молний прожгли мне грудь.




Коридор загибался дугой, следуя конфигурации наружных стен замка. Министр
чуть-чуть ушел вперед. Спасительный инстинкт подсказал Сен-Жюсту: "Резко
сворачивай в эту дверь". Свернул, так и не поравнявшись со средневековым
рыцарем, застывшим в нише. Двигался в темноте, на ощупь. Потайной зал или
коридор? Для зала слишком много пространства. Если коридор, то куда он
ведет? Сен-Жюст знал, что в старых фортификациях имелись подземные ходы. И
действительно, под ногами заскрипел мокрый песок. "Умница Готар давно бы
распивал вино в кабинете министра, - подумал Сен-Жюст, - а я куда-то
поперся и вот-вот завязну в каком-нибудь чертовом болоте". Подумал и
поразился своим мыслям. За долгие годы он настолько привык быть Жеромом
Готаром - и вдруг подумал о нем отстраненно. Коридор сужался. Сен-Жюст,
задевая плечами стены, упрямо продолжал свой путь. Ткнулся носом в паутину.
Под сапогом что-то пискнуло. И тут услышал, что где-то совсем рядом скулит
щенок. Здесь. Сбоку. Протянул руку. Пустота. Шагнул. И оказался на
ступеньках, спускавшихся от двери в большую комнату.

Яркий светильник, свисавший с потолка, ослепил. Сен-Жюст, прищурившись,
оглянулся. Ничего общего с кабинетом Императора, где час тому назад он
удостоился аудиенции. Голые желтые стены, странная угловатая мебель. Черный
ящик неизвестного назначения с квадратным выпуклым белым стеклом. В дальнем
углу слева, за столом, спиной к Сен-Жюсту, сидела женщина в синем халате,
вернее, полулежала на столе, спрятав лицо в ладони, и всхлипывала. Этот
звук Сен-Жюст и принял за вой собачонки.

Сен-Жюст подумал, что по воле Провидения он вторгся в чью-то чужую жизнь, в
тяжелый момент прощания, хотя непонятно было, с кем женщина прощалась. На
другом конце стола - бутылка, пустая рюмка, блюдце с окурками. На полу -
опрокинутый стул.

Что ж, надо уважать чужое горе. Сен-Жюст подождет, пока женщина успокоится,
и спросит дорогу.

Дорогу куда?

Сен-Жюст провел рукой по своему парадному синему мундиру с красными
эполетами, перехваченному белой широкой лентой. Каким-то чудом, блуждая в
подземелье, он умудрился не порвать и не испачкать мундир. Правда, исчезла
нашивка полковника. "Бедного Готара понизили в чине, - усмехнулся Сен-Жюст,
- он опять капитан". (Готара понизили, не меня!)

Женщина приподняла голову и запричитала вслух. Сен-Жюст не знал этого
языка, не понимал слов, но благодаря своей прекрасной памяти уловил
звуковой ряд:

"Зачто? Нучемявиновата! Врываютсябезразрешенияпосрединочи, потом - здрасьте
- берут и умирают. Нусовестьнадоиметь? Всегдатолькоосебедумал.

Чтомнетеперьснимделать? Зватьполицию? Како6ъяснитьегопоявление?"

Судя по интонации звукового ряда - плач отчаяния и скорби.

Женщина достала из кармана платок, вытерла лицо, встала, обошла стол,
охнула, быстро заглянула под стол, выпрямилась. И тут их взгляды
встретились.

Взмахом ладони Сен-Жюст отбросил прядь длинных волос, упавших на лоб, и,
как положено приветствовать в армии Его Императорское Величество, щелкнул
каблуками. В ножнах на левом боку звякнула сабля.

Медленно, пошатываясь, женщина приближалась к нему, и теперь Сен-Жюст мог
лучше ее разглядеть. Молодая, полноватая, пожалуй, красивая, на кого-то
очень похожа... На кого? Наверно, капитан Готар вспомнил бы, это его дела,
да Сен-Жюста они не касаются.

Женщина опять произнесла звуковой ряд на непонятном языке.

- Тони! Тонитыначнешьновуюжизнь? Тыменяобманывал, Тоничка?

Неожиданно Сен-Жюст почувствовал боль в груди, как будто заныла старая
рана. Он должен был что-то ответить. Он должен был быть галантен и вежлив с
женщиной. Он хотел ее о чем-то спросить.

Что ответить? О чем спросить?

Слова пришли сами.

- Pardonnez moi, Madame, - сказал Сен-Жюст, - je dois repartir, Maintenant,
c'est vraiment fini. Я возвращаюсь в свое время. Сожалею, если причинил вам
беспокойство. Adieu!

Понимала ли женщина французскую речь - уже не имело значения.

Он отдал честь и, круто повернувшись, шагнул за порог. Вниз вела освещенная
лестница, но Сен-Жюст направился в темный коридор, открывшийся в стене. В
гулкой тишине он слышал отзвук собственных шагов, и моментально забылось
недавно виденное, и темнота постепенно превратилась в белесый туман, в
котором Сен-Жюст четко угадывал дорогу. Однако перед глазами еще мелькали
неясные тени, призрачные картины: человек с властным взглядом в треугольной
шляпе; заиндевевшие окна королевского дворца и конная статуя посреди
сугробов; нордическая красотка с младенцем на руках: "Я бы вас любила,
король!" - и гордо отворачивается; грозовые раскаты грома и дикий ливень на
площади; тюремная камера; огромный кабинет, полированный стол, злое лицо в
пенсне; механическая карета, несущаяся меж зеленых холмов, он сидит рядом с
молодой женщиной, ее рука в его руке, нет, его рука ниже, на ее колене,
молодая женщина, похожая... На кого? Не помнит; девочка кувыркается в
детской кроватке: "Где мой папа?.." Шквал, налетевший внезапно, сорвал с
плеч Сен-Жюста эполеты, с пояса - саблю, последнее, что его связывало с
капитаном Готаром, и наваждение кончилось.

Потянул ровный ледяной ветер. Сен-Жюст закутался в свой зимний плащ.

Он по-прежнему шел в густом тумане, но теперь он шел не один. К эху его
шагов присоединились десятки, сотни других. Совсем близко забил барабан.
Барабанная дробь слилась со строевым маршем колонн, и в первых лучах
утреннего солнца Сен-Жюст увидел тысячи солдат в синих шинелях, с ружьями
наперевес.

- Сен-Жюст с нами! - прокатилось по рядам. - Vive la France! Vive la
Revolution!

Впереди вырисовывались розовые редуты Виссембурга. Там вспыхивали огни,
сопровождаемые дымком, и ядра со свистом шлепались то слева, то справа.
Генерал Лазарь Гош, назначенный вчера Сен-Жюстом командующим рейнской
армией, обнажил саблю. Генерал Пишегрю поднял древко с трехцветным
знаменем.

Строго говоря, не генеральское это было занятие подставлять себя под пули
неприятеля. Лазарь Гош понимал, что если полки остановятся, попятятся, то
он в толпе не сможет организовать никакого разумного маневра, и будет
постыдное бегство. И генерал Пишегрю, обиженный тем, что его обошли с
назначением, полагал, что генерал должен командовать, а не лезть на рожон.
В каждой атаке есть мистика. Атака может захлебнуться и под слабым огнем.

Атака будет неотразимой под любым огнем, если наступление полков наберет
скорость, то есть появится инерция движения. Огневой заслон Виссембурга был
серьезным, тут и там, спотыкаясь, падали синие шинели. Но в первом ряду шел
комиссар Конвента, шел, засунув руки в карманы плаща, не кланяясь ни пулям,
ни ядрам, и это его презрение к смерти передалось войскам. Штурмовые
колонны ускорили шаг, солдаты обгоняли Сен-Жюста и генералов, и наконец
грянуло:

- Allons, enfants de la Patrie...

Везунок Гош, подумал многоопытный Пишегрю, теперь они войдут в Виссембург.

Сен-Жюст ни секунды не сомневался, что они войдут в Виссембург. У него не
было презрения к смерти, был момент прозрения. Он опять оказался в своем
времени, и какое это счастье быть в своем времени! Хотя, конечно, жалко вот
этого сержанта, который, обливаясь кровью, оседал на землю. Судьба. Ее не
исправить, не изменить. И не надо ничего менять. Он знал свою судьбу. Ни
пуля, ни штык его не тронут. К вечеру рейнская армия прогонит пруссаков из
Виссембурга. Завтра освободят Ландо, последний оплот интервентов в Эльзасе.
И будут еще у Сен-Жюста светлые и трудные дни, будет большая победа. А
через семь месяцев в Париже гильотина отрубит ему голову на площади
Революции.

Эпилог первый


Он с трудом втиснулся в маленький кабинет, протянул полицейский
знак-удостоверение и представился:

- Лейтенант криминальной полиции Чарлз Мервайл[3]. Молодая женщина,
сидевшая боком к двери, покосилась на него, смерила взглядом и опять
уткнулась в экран компьютера.

- Господи, какой вы огромный! Все такие в криминальной полиции? Садитесь в
кресло, а то вы продырявите башкой потолок.

И пока лейтенант устраивался в кресле, что было не просто (ну никак он не
мог сложить ноги вчетверо!), молодая женщина продолжала свой монолог,
перебирая пальцами клавиши и не отрывая глаз от экрана:

- В баскетбол играли? Я тоже в юности занималась спортом. Бег на 80 метров
с барьерами. Идиот! Какой ИДИОТ! Не вы, лейтенант, один наш доктор - надо
же так напортачить! Я вас предупредила по телефону: у меня аврал. Я учу
своих девок вкалывать каждый день, а они лишь делают вид, что работают,
откладывая основное на конец полугодия. Если я не разгребу эти завалы
дерьма, госпиталь вылетит в трубу и нечем будет платить зарплату персоналу.
Увеличится число безработных, а это подпортит статистику графства
Лос-Анджелес, в чем вы, как государственный служащий, не заинтересованы.
Так что терпите. Кажется, я ответила на все ваши вопросы. Неужели есть
другие?

Напор у дамочки, подумал Чарлз Мервайл, вот уж точно не хотел бы быть в ее
подчинении.

- Миссис Галлей, я вам рассказывал, что расследую убийство бывшего пациента
вашего госпиталя, некоего Энтони Сан-Джайста.

- Печальная история, - пропела молодая женщина, по-прежнему глядя на экран.
Что-то ей там не нравилось, ибо она недовольно прикусывала нижнюю губу. -
Печальная история. Но убийствами Лос-Анджелес не удивишь. Почему их так
много? Вопрос не ко мне. Вопрос к вам, лейтенанту криминальной полиции.

- Вы правы, миссис Галлей. В Лос-Анджелесе убивают, в чем я, как
государственный служащий, не заинтересован. Убивают ножами, бейсбольными
битами, выстрелами из револьверов, даже из автоматов. В данном случае, по
мнению экспертов, мистера Сан-Джайста застрелили из снайперской винтовки с
оптическим прицелом. Не похоже на нашу уголовщину. Скорее, заказное
политическое убийство или почерк русской мафии.

- Понятно, куда вы клоните, - пропела миссис Галлей. - Русская мафия, а я
родилась в Советском Союзе. Мудак! Не вы, лейтенант, извините, другой
человек. Доктор. Доктора гуляют! Какая отметка у вас была в школе по
географии? Не помните? Вы типичный американец, и все, что за пределами
Штатов, для вас - темный лес. Маленькая справочка. Я родом из Риги. Это не
Россия. Это Латвия. Это не Африка и не Индокитай. Это ближе к России. Но
это не Россия. Портленд - в штате Орегон. Это не Калифорния. Улавливаете
разницу? И потом я не умею стрелять.

Когда-нибудь она отлипнет от компьютера? Такая манера разговора с полицией

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.