Жанр: Драма
Тень всадника
...дейца, обиженного,
что его обошли чином? - (Сен-Жюст мог бы добавить имя доносчика, ведь Леба
имел тайных агентов и в трибунале, но это было бы уже слишком.) - Впрочем,
на то и существует революционный суд, чтоб во всем разобраться по
справедливости.
Сен-Жюст встал, сделал рукой приветственный знак Фукье-Тенвилю и, не глядя
больше ни на кого, стремительным шагом покинул зал.
Генералу вынесут оправдательный вердикт через 15 минут. Но пусть судьи
доиграют свои роли. Сен-Жюста звали заботы поважнее. Если верить информации
Леба, а Леба всегда оказывался прав, сегодня вечером на заседании Комитета
общественного спасения Барер, Билло-Варенн и Колло д'Эрбуа собираются дать
настоящий бой Робеспьеру. Карно, разумеется, будет лавировать... Грустно
сознавать, что интриги проникли в правительство..."
Про интриги в правительстве читать было скучно. Барер, Билло-Варенн, Кутон,
Колло д'Эрбуа, заговорщики депутаты Фуше, Тальен, Фрерон, Робер, Баррас,
Вадье - диковинные французские имена, - кому они нынче интересны? Вот если
бы появились Майкл Джексон или Шарон Стоун... Что там дальше? Сен-Жюст
уговаривает Робеспьера установить диктатуру. Добропорядочный Робеспьер
категорически против: он не хочет быть новым Кромвелем. Сен-Жюст предлагает
энергичные меры, чтоб раздавить заговор. Робеспьер: "Я устал, я не хочу
больше крови. Пусть нападут первыми, тогда... Тра-та-та..."
Вышла кошка за кота. Включить телевизор. Уф, последняя страница.
"Сен-Жюст возвращался по пустынным ночным улицам Парижа и чувствовал себя
человеком, который один бодрствует, когда все кругом спят, - нет, не
сейчас, ночью, спят, а вообще спят. Вероятно, то же испытывает путник,
который один мог подняться на неприступную вершину и с нее разглядеть
скрытый для всех оставшихся внизу верный путь. Это чувство было и радостным
и вместе с тем походило на боль, он знал, что стоящие внизу ему не поверят,
что ему, поднявшемуся выше всех, придется спуститься и вместе со всеми тупо
идти по другой дороге, которая, как он увидел, ведет к пропасти. Если же
все кругом спят, то он, полный сил и решимости продолжать борьбу, тоже
вынужден заснуть, а неприятель подступает к городу.
Вся трагедия, думал Сен-Жюст, состоит в том, что Робеспьер уже не способен
идти дальше. А без Робеспьера не может продолжать свой путь и Сен-Жюст.
Через два года Франция пошла бы за Сен-Жюстом, но сейчас - нет, безнадежно.
Если прав Робеспьер, если их миссия состоит в том, чтобы достойно умереть,
то умрут они достойно. Тут нет сомнений. Но хоть перед смертью Робеспьер
убедится в том, как дальновиден был Сен-Жюст.
Правда, сдаваться совсем без боя он не собирался. Оставался еще первый
вариант, предложенный Сен-Жюстом. Может, Робеспьер одумается и примет его.
И Сен-Жюст сделал все, что было в его силах.
5 термидора Сен-Жюст привел Робеспьера на заседание Комитета. Даже
Билло-Варенн и тот был растроган и обратился к Робеспьеру со следующими
словами: "Мы ведь твои друзья, мы всегда шли вместе". Но снова раздались
голоса, обвиняющие Робеспьера в диктатуре.
Однако Сен-Жюст еще надеялся сохранить единство правительства. Он
договорился с Барером. Он, Сен-Жюст, выступит с программной речью, которая
примирит враждующие стороны.
8 термидора на трибуну Конвента поднялся Робеспьер. Его речь была
потрясающа. Конвент сидел как парализованный. Еще раз Сен-Жюст увидел,
какую силу представлял собой великий человек. Но эта сила была в то же
время и слабостью Робеспьера - он слишком на себя надеялся. Он отказался от
всяких попыток компромисса и объявил войну буквально всем. В той
обстановке, которая теперь сложилась в Конвенте, объявить войну всем
означало открытое самоубийство. Но появилась надежда депутаты стали
спрашивать у Робеспьера имена заговорщиков. Имена! Сен-Жюст еле сдержался,
чтобы не выкрикнуть с места: "Назови несколько имен, и тогда все успокоятся
и пойдут за тобой!" Но Робеспьер еще верил в свою несокрушимость Он не
хотел нападать первым и не назвал имен. Это было равносильно подписанию
собственного смертного приговора.
И потом, когда начались бурные события ночи 9 термидора, когда Сен-Жюст
узнал о торжестве Робеспьера в Якобинском клубе (победа, в долговечность
которой Сен-Жюст не верил), когда взбешенные члены Комитета обращались к
Сен-Жюсту с угрозами и уже открыто договаривались об аресте робеспьеровской
Коммуны, Сен-Жюст продолжал спокойно писать свой доклад, доклад, в котором
он еще пытался примирить враждующие стороны, сохранить правительство,
сохранить революцию, - доклад, на успех которого он рассчитывал лишь как на
чудо, он, человек, не верящий в чудеса.
И утром, когда он поднялся на трибуну, он уже твердо знал, что все погибло,
что революция кончилась и что единственное, чего он добьется, - докажет
свою правоту Робеспьеру. Слабое утешение! Кому нужна эта правота? И когда
почти тут же Сен-Жюста прервал Тальен, а потом Билло-Варенн и на протяжении
нескольких часов заговорщики сменяли друг друга - надрываясь в истерике
кричали Барер, потом Вадье, потом опять Тальен, Лежандр и Колло д'Эрбуа,
когда непрерывно звонил колокольчик председателя, заглушая речи немногих
верных патриотов; когда изменники выстроились у трибуны и не давали слова
Робеспьеру, пока Максимильен не сорвал голос и не задохнулся; когда в конце
концов незаметный, как мышь, депутат Луше предложил арестовать Робеспьера,
Сен-Жюста и Ку-тона, а со всех сторон неслись вопли "Долой тирана!",
Сен-Жюст смотрел на этих людей, которых он считал трусами, демагогами,
подхалимами, ничтожествами, на этих медуз, выживших только благодаря
собственной бездарности, и думал, что именно эта грязь захлестнет страну, -
во время страшных часов агонии революции Сен-Жюст неподвижно стоял на
трибуне, скрестив руки на груди и не произнося ни слова".
Если самолет летит не очень высоко, скажем, из Солт-Лейк-Сити, то хорошо
виден этот дикий и пустынный край Америки. Черные скалистые горы с
вершинами, подбеленными снегом, быстро сменяются желтым плато, над которым
самолет и застревает. Ровно, чуть вибрируя, гудят работяги моторы, а внизу
- одно и то же. Наконец выплывает серая полоска шоссе, тянущаяся от
горизонта к горизонту, и две-три крошечные машины приветствуют солнечным
зайчиком от своих стекол. Потом появляется абсолютно плоский, как на
топографической карте, городок, с двумя голубыми квадратиками бассейнов,
темно-зеленым пятном на окраине (парк? кладбище?). Задаешь себе вопрос: как
тут люди живут, под безжалостным невадским солнцем, а, главное, что они тут
делают? И опять желтая пустыня с красноватыми скалами - пространство,
поглотившее время. Вырастает горный хребет - словно раскаленная адская
сковородка, на которой поджаривают грешников, загибается - а за ним вдруг
яркая густая зелень и пестрые гирлянды объемных домиков, спускающихся в
долины. Самолет идет на посадку. Под крылом - обетованная земля Южной
Калифорнии, а точнее, гигантский урбанистический спрут, названный когда-то
религиозными испанцами (когда спрут был еще совсем маленьким и никто не
подозревал о его аппетите) Городом Ангелов. Город Ангелов - это мозаика
унылых индустриальных комплексов и нарядных дачных долин, сияющих
небоскребов Даун-тауна и казарменных двухэтажных построек негритянских
районов, незатейливости шахматной доски кварталов в центре и
головокружительных зигзагов улиц по каньонам. Город Ангелов крепко
перепоясан широкими фривеями, по которым день и ночь несутся машины - куда?
зачем? - похоже, они просто не сходят с круга и водители держат левой рукой
руль, а правой - мобильный телефон, и ездят так сутки, месяцы, годы и
говорят, говорят - с кем и о чем? (Может, теперь они не говорят по
телефону, а смотрят на экран компьютера и стучат по клавишам - не знаю,
давно не был в Лос-Анджелесе.) В Городе Ангелов в три часа ночи можно
купить в супермаркете виски, сосиски, свинину, кошерную курицу, туалетную
бумагу и цветы для дамы; в спецзале Федерального Экспресса сделать
фотокопии свидетельства вашего рождения (или вашей смерти) и послать их по
факсу в страховую компанию или Господу Богу. В диаметре пятидесяти миль
прожорливый спрут не оставил ни пяди ничейной земли, даже на крутых
скальных каньонах приклеены модерновые виллы (бред доморощенных Корбюзье),
но в Городе Ангелов есть места, где никогда не ступала нога человека - вас
заботливо предупреждают: опасно! На эти опасности с благоговейным ужасом
взирает весь мир, ежедневно, ежевечерне уютно устраиваясь перед экранами
своих телевизоров - здешняя знаменитая фабрика грез отсняла тысячи
детективов, в которых тут постоянно стреляют, убивают, дерутся и гоняются
друг за другом. На самом деле ничего такого нет (или - почти ничего),
наоборот, тихо и спокойно, ведь в Городе Ангелов люди не гуляют по улицам.
В Городе Ангелов рекордное количество красоток и пенсионеров, бездомных и
миллионеров. Китайских ресторанов больше, чем в Пекине, пиццерий больше,
чем в Риме. С наступлением темноты Город Ангелов засыпает в долинах и
танцует всю ночь под бешеные ритмы в дискотеках на Халливуд (Голливуд) и
Сансет-бульварах. В Городе Ангелов никто никого ничем не может удивить!
Хотя...
Вот странная, нереальная картина: на открытой террасе верхнего этажа
многоквартирного дома сидит молодая женщина и читает русскую книгу.
Книга называлась "Евангелие от Робеспьера". Когда-то Дженни любила
исторические романы, теперь, увы, в этом чертовом городе на чтение не
хватает времени. Сегодня, благодаря Тони, выдался свободный час, и удалось
несколько повысить свой культурный уровень. Дженни захлопнула книгу. Все,
пора спускаться на кухню, где ее ждет немытая посуда (засунуть в машину!),
мясо, кабачки, картошка и прочая ерундистика, которую надо приготовить на
растительном масле. Она бросила последний взгляд на долину Шерман-Окс,
окаймленную, как в театральных декорациях итальянской оперы, далекими
горами: кроны деревьев, крыши домов, розовый отсвет заката на кромке
восточного хребта - за этот вид с террасы, считала Дженни, и дерут с нее
дополнительные двести долларов в месяц. За удовольствие полагается платить.
За удовольствие взглянуть на город, раскинувшийся у твоих ног, и
чувствовать себя победительницей. Пять лет назад, снимая тесную квартирку с
низкими потолками в русском квартале около бульвара Санта-Моника, Дженни,
честно говоря, о таком не мечтала. Она начинала простым клерком - эвфемизм,
подразумевающий работу счетовода, и свои амбициозные знания в области кино
и медицины пришлось завернуть в тряпочку и спрятать в чемодан, привезенный
из Риги и пылящийся в подвале, - чтоб не было соблазна вытирать слезы,
естественно, невидимые миру. Дженни вкалывала по десять часов в сутки,
ломала глаза перед экраном компьютера, и ныне она является вице-президентом
медицинской компании, в ее руках все финансы. Обычно такой пост занимают
взявшие усердием и прилежанием дамы, к которым уже подступает климакс. А
Дженни умеет делать деньги ("У тебя не голова, а филиал Уолл-стрита", -
повторяет хозяин), поэтому она, двадцатишестилетняя девчонка, всех
обогнала! Успела выйти замуж, родить Элю, разойтись с мужем. Успевает
крутить романы, отнюдь не исторические... "Ты разбила сердце половине
мужиков в Лос-Анджелесе", - сказала Кэтти. Вот именно, половине! В
Лос-Анджелесе нет мужиков - или гомики, или половинки. Секс для них на
двадцатом месте, на первом - протирание штанов в офисах. С такими
полумужиками нечего церемониться. Кладешь их в постель, а потом посылаешь к
еб... матери. И мужики в полной растерянности: причитают, скулят, дежурят
под окнами. Бедная Кэтти, застрявшая в нижних этажах бухгалтерии,
откровенно ей завидует. Между прочим, Кэтти - стопроцентная американка из
Филадельфии, и у нее диплом Принстонского университета. И внешностью Бог не
обидел. С принстонским дипломом Дженни завела бы собственное дело. Но для
этого надо работать. А Кэтти работать скучно, она попеременно переживает то
трагедию, то драму, ибо каждого типа, у которого в брюках что-то слабо
шевелится, принимает за заморского принца. И после удивляется, почему у нее
вечно проблемы. Пусть следует методу Дженни! Конечно, Дженни ведет себя не
так, как католическая монахиня, тем не менее в двадцать шесть лет - второй
человек в компании!
...Но не второй человек Франции, каким был Сен-Жюст. Наверно, потому Тони и
подсунул ей "Евангелие от Робеспьера", чтоб не зазнавалась. Неужели Тони
разгадал ее характер, скрытые желания? Крутая девочка, в спортивной серой
паре от Диора, ангел смерти, входит в Конвент, и от ее взгляда депутаты
прячутся, как тараканы - жалкие полумужики, озабоченные лишь прибавкой к
зарплате и протиранием штанов в офисах!.. Стоп, немного из другой оперы,
смещение жанров... Итак, Сен-Жюст говорил только приговорами. Неплохо. В
книге написано, что Сен-Жюст не знал женщин. Но окажись он с ней в постели,
она бы посмотрела, как завертелся бы красавец с зимними глазами Бога войны!
"Лишенный всех житейских слабостей". С каких это пор спать с бабой
считается слабостью? Спросить у Тони, как было на самом деле. Энтони,
профессор истории, спланировавший в Город Евнухов из нормальной Европы,
живой компьютер: нажимаешь на нужную кнопку - получаешь исчерпывающую
информацию. За что его и любим.
Не за это. В кафе самообслуживания модерного конторского здания,
облицованного коричневыми полированными мраморными плитками с зелеными
прокладками (местная достопримечательность!), он сел за соседний столик и
не отводил от Дженни глаз. В Америке такого не бывает, во время ленча все
торопятся! Явно не клерк, не босс, не бизнесмен. Подтянутый холеный
джентльмен с красивым профилем, серебристыми висками, в строгом твидовом
пиджаке - герой английского фильма пятидесятых годов: Лондон, туманы,
детективная интрига, забыла название. Дженни хорошо знала все приемы
мужских заигрываний. Он не кадрил ее. Так смотрят на музейную живопись.
Любуются.
Обычно она предпочитала вместо ленча съесть что-то нехитрое в своем
кабинете, выпить кофе в пластмассовом стаканчике из кофеварки в коридоре,
но на следующий день она опять пришла в мраморно-коричневую самообслужку.
Он сидел за тем же столиком и улыбался ей, как старый знакомый. Дженни
решительно поставила поднос на его стол, села напротив. Тактика, которую
она называла "не тяни кота за хвост". Насладившись произведенным эффектом,
нейтрально спросила:
- Вам понравилось здесь? Вкусные салаты с малым количеством калорий.
Полезно для здоровья.
- Ненавижу диетическую кухню. Как все американки, вы озабочены калориями.
Национальное помешательство.
"Ого, - подумала Дженни, - моя фронтальная атака его не смутила! И он
говорит без всяких калифорнийских "а-а", значит, англичанин. Что ж, усилим
натиск".
- Тогда, извините за грубость, зачем вы сюда приперлись?
- Догадайтесь.
- У вас странная манера заводить знакомства. Начинаете с оскорблений.
- Видимо, элементарная зависть. Девочка, я вам в отцы гожусь. Это мне надо
соблюдать диету. А в вашем возрасте...
Дальше они ели молча. Она чувствовала на себе его взгляд, но глаз не
подымала. Он элегантно орудовал ножом и вилкой, у мужика была
аристократическая школа - Дженни понимала толк в таких вещах. Однако
требовалось продолжать роль нахальной простушки...
- Ваш салат с креветками вы слопали без отвращения.
- Faisable.
- Французское словечко? Что оно означает?
- В данном случае - "вполне сносно".
Теперь их взгляды встретились, и она, в свою очередь, улыбнулась:
- Догадалась. Я вам кого-то напоминаю. Кого-то из вашей молодости. Судя по
мировой тоске, которую прочла в ваших глазах, вы любили эту бабу.
- Браво! Какая умная девочка! Сейчас ваш обеденный перерыв кончается и вы
спешите на службу. Но я приглашаю вас вечером в настоящий французский
ресторан. Еда - это не только калории...
Она рассмеялась:
- Папаша... извините, сами сказали, что в отцы мне годитесь... Ну и темпы у
вас! С места в карьер. Так вот, несмотря на мой юный возраст, я все-таки
знаю, что бесплатных ужинов не бывает.
- Бывает. Для меня это воспоминания молодости. И вообще, я не по этой
части.
- Жаль...
Она его приколола без всякой задней мысли, автоматически.
Он снимал номер в третьеразрядной гостинице на Голливуд-бульваре, он не
умел водить машину. В Лос-Анджелесе жить без машины! Два раза они ужинали
во французском ресторане (кормили очень прилично), и он платил "кэш",
наличными. Не признавал кредитных карточек! Забавный чувак из другой эпохи.
Не "голубой", "голубых" она чуяла за версту. Впрочем, никаких
поползновений. Прощаясь, он церемонно целовал ей руку. Бай, девочка!
В воскресенье утром, когда Джек, ее бывший муж, забрал Элю (родительский
день), она заехала за Тони в гостиницу и повезла его на побережье, в
Окснард. Зимнее калифорнийское солнце (греет, но не припекает)
соответствует. Свежий океанский воздух (после трехнедельных дождей)
возбуждает. Они что-то заказали в уютном кафе у причала яхт, и Дженни
приготовилась к обычной иронической словесной перестрелке. Яхты и
перестрелка - по ассоциации - вывели разговор на военные парусные фрегаты,
фрегаты приплыли в Швецию (попутный ветер их туда пригнал?), дали пушечный
залп по местной модели социализма, просвещенной монархии и традиционному
шведскому флегматизму. "Какой флегматизм? - возмутился Тони. - Еще при
дворе короля Бернадота там были интриги! В 1810 году шведы избрали
наполеоновского маршала Бернадота наследным принцем, разумеется, сам
Император этому выбору не препятствовал, наоборот..." "Ну вот, - подумала
Дженни, - мы жаждем продемонстрировать американской провинциалке свою
эрудицию, более занятной или актуальной темы не нашли".
Дженни опомнилась через час. Наверно, она так и просидела с открытым ртом.
- Тони, по большому секрету сообщаю: в следующий раз, когда вы пожелаете
развлечь подобной историей молодую девушку, вы можете заодно ее
изнасиловать - она не заметит. Вы гениальный рассказчик.
- Я умею держать аудиторию, - скромно потупился Тони.
- Уважаемый Энтони Сан-Джайст! Не знаю, кого и за что вы умеете держать, но
вам надо читать лекции в университете.
- В ноябре меня пригласили на маленький курс лекций. Я выступал в Беркли,
Стенфорде, Ю.Си.Эл.Эй, в университете Южной Калифорнии.
- ???
- У меня академический отпуск. Вообще-то я преподаю историю французской
революции в Сорбонне.
- Что вы делаете в Париже?
- Я француз.
О-ля-ля! С французами она еще не спала! Планировался легкий флирт с
подтянутым английским джентльменом, чтоб заполнить паузу. Но вон как все
поворачивается. Такой интересный человек ей до сих пор не попадался.
Профессор! Лекции в Стенфорде и Беркли! Даже Кэтти не поверит, а поверит -
уйдет в очередную депрессуху. И, между прочим, мировая скорбь в его глазах
исчезла. Профессор смотрит на нее, как преданный пес, умная псина, хорошая.
- Я развелась с мужем, - сказала Дженни. - Мой муж...
И выложила все про мужа (почти все) на блюдечке с голубой каемочкой.
Исповедоваться постороннему - плохой признак, знала по опыту. Но Тони уже
не был для нее посторонним или потусторонним. И она простила ему сентенцию:
"Счастье, что у Эли есть отец. Не вмешивайся в их отношения" (это она
вмешивается? Джек появляется раз в неделю, как красное солнышко. А так у
него нет времени на ребенка!), приняв ее за элементарную мужскую
солидарность. Ничего. Постепенно поймет, что происходит. Мы тебя
вымуштруем, профессор. К ноге, верный пес!
Она припарковала машину у дверей его гостиницы.
- Спасибо, девочка, мы провели прекрасный день.
- Я отобрала у Джека ключи от дома. Мне пора. Скоро они должны вернуться.
Когда я свободна - готова работать у тебя шофером.
Три минуты молчания в эфире. SOS. Спасите наши души! Она его не
провоцировала. Само получилось. Они поцеловались. Видимо, это было
неожиданно для Тони. Он смутился.
- Пардон. Я не знаю, как теперь целуются.
"Поклянись, - сказала она себе, - что ты не будешь его обижать".
Но сначала она обиделась на Тони.
Как и все советские эмигранты, которые хотят скорее стать американцами,
Дженни старалась не общаться с русской средой. Однако Элю она отдала в
русский детский сад, половина ее бэби-ситтеров были русскими бабами, и дома
она говорила с дочерью по-русски. А иначе девочка забыла бы родной язык. И
вот, вообразите: после работы Дженни заезжает за Тони в гостиницу, потом
вместе они берут Элю из детского сада (импозантная фигура профессора
вызывает соответствующие комментарии у русских воспитательниц), в машине
Эля трещит как пулемет (по-русски), по дороге прихватывают Галю или Клаву,
беседа на вольные темы - Тони безмолвствует. Лишь когда они едут в город (в
ресторан или гулять по пешеходному кварталу в Санта-Монике), Дженни слышит
безукоризненный английский Энтони Сан-Джайста. Так продолжается до субботы.
В субботу Дженни оставляет Элю и Тони на детской площадке в парке (Ты с ней
справишься? Справлюсь. Уверен? Шур!), а сама отправляется в женский
спортивный клуб через дорогу. Полтора часа жесткого тренинга на снарядах,
четыреста метров кролем в бассейне. Уф, наконец-то Дженни чувствует себя в
форме. Дженни спешит в парк. Издалека видит, что Тони с Элей сидят на
скамейке, к ней спиной. Порядок. Дженни подходит поближе, и у нее темнеет в
глазах. Тони рассказывает сказку, Эля послушно внимает. Ничего
удивительного, Тони мастер заговаривать зубы. Удивительно другое: профессор
Сан-Джайст свободно чешет по-русски, без акцента.
Дженни лихорадочно вспоминала, какие глупости она наболтала за эту неделю и
что она могла ляпнуть сама в адрес Тони. Галя сказала: "Он в тебя влюблен".
Клава сказала: "Где ты отоварилась таким классным мужиком?" Эля сказала,
что ей Тони нравится. О'кей, слава Богу, присутствие Эли сдерживало язык.
Но был какой-то вопрос, на который Дженни ответила, кажется, так: "Когда я
его приглашу на ужин с завтраком, он упадет в обморок". То есть ее
намерения ему ясны. Сволочь!
Дженни обогнула скамейку.
- Эля, пошли домой!
- Мама, почему ты сердишься?
- Доченька моя, на тебя я не сержусь.
Она взяла Элю за руку и направилась к калитке. На светофоре пересекли
Вентура-бульвар. Тони плелся сзади. А ведь сказано было по-английски "Эля,
пошли домой", чтоб все поняли, кого это касается. Посадить его в такси?
Дженни обернулась. Профессор выглядел как побитая собака. Осознал. Ладно,
посмотрим.
Дженни возилась с Элей, кормила ее, мыла, говорила ей ласковые слова.
Профессор затих на диване. Читал газету. За несколько часов не перевернул
ни одной страницы.
Уложив девочку, Дженни вышла в гостиную, плотно прикрыв за собой дверь,
ведущую в спальню.
- Тони, хватит прятаться за газету. Иди сюда. Сядем за стол. Вот так.
Надеюсь, у тебя нет трудностей с русским языком. Ты все понимаешь. Зачем
эти шпионские номера?
- Прошу прощения. - Лицо его было нейтрально, но глаз он не поднимал. - Ты
же меня не спрашивала, какие языки я знаю.
- Какие?
- Например, шведский, немецкий.
- Я не говорила ни по-шведски, ни по-немецки. Не валяй дурочку.
- Курите? Курите. Не валяйте дурочку.
- О чем ты?
- Тон. Точно таким тоном со мной беседовали на Лубянке.
Еще секунду назад она готова была вызывать такси. Однако с ее профессором
не соскучишься.
- Что ты делал на Лубянке?
- Что делают на Лубянке? Сидят.
- За что?
- По обвинению в шпионаже.
- ???
- Давно это было. Неинтересно.
- Брось. Все, что ты рассказываешь, очень интересно.
- Не сейчас. Когда-нибудь. Конечно, чтоб исправить ситуацию, мне выгодно
рассказать нечто невероятное, желательно с погоней, стрельбой и
мордобитием. Одиночная камера и пытка голодом тоже сгодятся. Тогда ты
подумаешь: человек такое пережил, столько испытал, а я к нему пристаю по
пустякам. Надо чем-то козырнуть, чтоб тебя разжалобить - ты этого ждешь? -
(Ее пронзил острый, допрашивающий взгляд. Он читал ее мысли и не скрывал
того, что видит ее насквозь. На миг она невольно зажмурилась. Позже,
анализируя свои ощущения, она пришла к выводу, что поразил ее контраст
между мягким интеллигентным профессором, к которому она успела привыкнуть,
и этим сильным, волевым животным. А в тот момент, как в страшном сне:
домашняя кошка превращается в тигра. Первый симптом - меняются, свирепеют
глаза.) - Так вот, гражданин начальник, когда ты заговорила с Элей
по-русски, это было так неожиданно для меня, что я растерялся. Через минуту
было поздно признаваться. Я чувствовал себя вором, влезшим в чужую
квартиру. Я мог бы продолжать, как ты выражаешься, валять дурочку. Но я сам
раскрылся. Вызывай такси.
Смена декораций. Или смена масок. Энтони Сан-Джайст, милый,
предупредительный, с застенчивой улыбкой, сидел напротив и смотрел на нее
влюбленными глазами. Верный пес, разве что хвостом не помахивал.
- А если я тебя приглашаю на ужин с завтраком?
- Какая-то пьеса в московском театре. Это там один персонаж приглашает даму
на ужин с завтраком.
- Отличная заготовка. Вместо того чтобы упасть в обморок, меня разоблачают
в плагиате. Эффектный удар шпагой.
- Шпагой не ударяют, шпагой колют.
- С тобой надо быть настороже. Зазеваешься, пропустишь удар, извини, укол.
Короче, прокол.
- Это мне преподали урок. Ласковая кошечка, мяу-мяу, и вдруг лапой по
морде. Выпустила когти. Когти как у пантеры.
И про кошку прочел! Их разговор терял логику и приобретал тайный смысл,
понятный лишь им обоим.
- Ты долго жил в Москве?
- Когда ты переехала из Риги в Москву, меня уже там не было.
- Откуда... ах, да, забыла. Болтун - находка для шпионов. Да, я из Риги.
- Ты моя подданная. Латвия когда-то принадлежала Швеции.
- Не вижу связи. Напустили вы, профессор, туману. Интриги при дворе короля
Бернадота. Но ведь действительно никогда бы не догадалась, что меня
прослушивают.
- Профессиональная выучка.
- Много секретов насобирал?
- Ты слегка модифицировала свое имя в Америке.
- И только? Это записано на компьютере в иммиграционном департаменте. Я бы
сама тебе сказала...
- ...За мной, мальчик, не гонись!
- Какой фольклорный реп
...Закладка в соц.сетях
