Жанр: Драма
Тень всадника
...ология
не функционировала (что вызывало насмешливый оскал лубянских надзирателей,
а Валленберг испытывал дополнительное унижение), и вот это было
несправедливо, не по правилам.
Странно, конечно, взывать к справедливости и говорить о правилах человеку,
которому будет дарована другая жизнь. Но он никогда не знал, начнется ли
она или это все, final. К тому же понимание, кто он, отчетливые картины
прошлых жизней приходили к нему перед брутальным концом. До этого он жил
как нормальный человек, ou presque... Скажем, как нормальный человек,
которого посещают ненормальные видения, хочешь - им верь, хочешь - нет...
Так вот, перед тем как перевоплотиться в короля Карла Четырнадцатого,
Валленберг подумал, что, наверно, довольно быстро с ним, Валленбергом,
произойдет нечто трагическое.
Предчувствие.
Однако (и тут он готов поклясться всем богам!) он ни секунды не сомневался,
что он должен это сделать. Поиски правильных решений были его профессией,
собственно, за это его и держали в Системе. А поступок - не подвиг,
поступок! - он совершил, когда принял это решение без колебаний.
После последнего допроса его не трогали. И морфий кололи регулярно.
Полковник замолвил словечко? И Валленберг надеялся, что раз уже все сказано
и выяснено, его оставят в покое, то есть отпустят на вечный покой. В конце
концов, с него хватит.
Но когда вдруг вокруг него засуетились, помыли, постригли, побрили,
переодели, напичкали таблетками, а в машине вкололи двойную дозу,
Валленберг понял, что его везут на главный разговор.
...Круглые настенные часы над бюро секретаря показывали десять. Десять
вечера. Секретарь, издалека похожий на сороку, в черном костюме и белой
рубашке, созерцал какие-то бумаги. Ничто не нарушило тишины огромной
приемной. Два офицера, сопровождавшие Валленберга, сидели неподвижно, не
прислоняясь к спинке стула. Валленберг смотрел на массивную, обитую черной
кожей дверь, около которой примостилось секретарское бюро, и думал, что в
стране, где допрашивают по ночам, естественно, и работают до позднего
вечера, и сейчас там, за черной массивной дверью, вершатся дела
государственной важности.
Черная дверь приоткрылась, обнажая за собой вторую дверь, из светлого
дерева. Выплыла высокая блондинка в ярко-рыжей лисьей накидке и красной
юбке в обтяжку до колен. Настоящая русская красавица с полными ногами и
широким задом. Гордо откинув голову и не удостоив взглядом ни секретаря, ни
офицеров, почтительно привставших, она процокала каблучками по паркету
через всю приемную в коридор, и дверь за ней бесшумно затворилась. Но в
воздухе повис дразнящий аромат духов, напомнивший Валленбергу, что
существует иная жизнь, увы, ему недоступная.
Секретарь поднял телефонную трубку, сказал: "Так точно" - и жестом
пригласил их в кабинет. В кабинете, большем, чем приемная, офицеры
подкатили Валленберга к длинному столу и осторожно пересадили с кресла на
стул. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, перпендикулярно примыкал к
столу из темного полированного дерева, образуя с ним букву Т, и на вершине
буквы Т, под портретом Сталина, восседал другой живой портрет - хозяина
кабинета, лысый, в пенсне. Повинуясь знакам хозяина (ни слова не было
произнесено!), офицеры, пятясь, выскользнули из кабинета. Двойные двери
закрылись. Лысый в пенсне, в двубортном штатском костюме, обошел свой стол
и сел напротив Валленберга. Валленберга поразило, что в глазах под пенсне
плясали веселые чертики.
- Ну, узнали? - заговорщицким тоном спросил Берия.
- Вас? Конечно, Лаврентий Павлович.
Стекла пенсне блеснули холодом.
- Откуда вам известно мое имя-отчество?
- Я учил имена всех членов советского Политбюро.
- Проверим - Молотов?
- Вячеслав Михайлович.
- Маленков?
- Георгий Максимильянович.
- Ворошилов?
- Климентий Ефремович.
- Ошибочка, - обрадовался Берия. - Не Климентий, Климент. Произношение
неплохое. Вот как надо шпионов готовить. А докладывали, у вас нелады с
русским языком. Но я о другом. Ее узнали? Ну как же, самая знаменитая наша
киноактриса?
Он назвал фамилию, которая Валленбергу ничего не говорила.
По тонким губам Берии промелькнула гримаса, как будто он обиделся:
- Конечно, нашим фильмам вы предпочитали французские комедии и венские
оперетты. Советское искусство в Европе считают второсортным. - И опять
глаза под пенсне вспыхнули. - Но знаете, граф, когда еще десять минут назад
она стояла раком вон на том диване, это, поверьте мне, было ослепительное
зрелище.
Берия мечтательно вздохнул, а потом, буквально в две секунды, приобрел
портретный облик: холодного, умного, волевого человека.
- Небось спрашиваете себя, с чего бы член Политбюро так разоткровенничался
перед иностранным зеком? В отличие от вас, граф, нам, советским людям,
жизнь дается один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно
больно за бесцельно прожитые годы. Вы понимаете, к чему я веду?
Валленберг не понимал. Пока не понимал. Но уже мелькнула догадка. А Берия
продолжал неторопливо, словно читал речь, явно подражая портрету, висящему
в кабинете.
- К вопросу о мучениях и болях. Вам выбили зубы? Виновный наказан.
Следователь нарушил рамки социалистической законности. Вам надо было писать
жалобу министру. Товарищ Абакумов очень отзывчивый человек. Просто он не
сразу разобрался, кто вы. Накладка. С кем не бывает? Ведь вставили новые?
Улыбнитесь. Граф, быстро улыбнуться! Какая красотища! Фарфоровые? Прослужат
долго. У нас замечательные врачи.
Абзац. В речах Вождя, которые печатали советские газеты, после каждого
абзаца следовала ремарка: бурные продолжительные аплодисменты. Берия как
будто удивился отсутствию энтузиазма. Вздохнул. Вытащил из кармана
сложенный вчетверо листок. Развернул его, положил на стол.
- К вопросу о врачах. Смотрите. Медицинское заключение о вашей смерти.
Подписи, печати, все оформлено чин чинарем. Вы умерли сегодня в пять часов
пополудни от воспаления легких. Когда-нибудь эту справку историки раскопают
в архивах. А вот до вашей могилы никто не докопается. Вас похоронят завтра.
Где? Увольте, государственная тайна. Умереть от чахотки для вас - дело
плевое. Если я правильно понял, главное, чтоб вас не расстреляли и не
рубили голову? Я правильно понял?
Абзац. От публики требовалось встать и аплодировать. И Валленберг
почувствовал, как торжествует этот сильный и здоровый человек, демонстрируя
немощному собеседнику полноту своей власти во всех ее проявлениях, свой
звездный час. И еще Валленберг почувствовал, что сам попал в его силовое
поле, и тот держит его, как магнит держит гвоздь. Припомнилось: однажды
было нечто подобное, такое же ощущение силового поля, когда Император
принимал полковника Готара в немецком замке.
- У меня на вас подробное досье, - продолжал Берия. - Чекистам, граф, все
известно. У нас длинные руки и длинные уши. Итак, граф, шведского дипломата
Валленберга больше не существует. Его больше нет в природе, понимаете? Но
кем вы станете через несколько лет, я не знаю. Сейчас не знаю. Потом мы вас
обязательно найдем. Будете под колпаком.
Он перегнулся через стол, максимально приблизился к Валленбергу и посмотрел
ему в глаза не мигая:
- Я вам приоткрыл ваше будущее. Можете ли вы предсказать мое? Постарайтесь,
ну, хоть один раз!
"Вот в чем разница между правителем и временщиком, - подумал Валленберг. -
Император никогда бы не позволил себе такой слабины".
Блеснуло пенсне, Берия откинулся на спинку стула, пренебрежительно заметив:
- Ничего вы не знаете. Ни про себя, ни про других.
Абзац. Берия начал читать следующую страницу.
- Товарищ Сталин ознакомился с вашим досье. Товарищ Сталин сказал, что
высоко ценит героев Французской революции. Вы не обладали марксистской
теорией, поэтому и проиграли. Но мы, сказал товарищ Сталин, многому
научились у якобинцев, и в первую очередь беспощадности к врагам революции.
К сожалению, из-за чрезвычайной занятости генералиссимус Сталин не смог вас
принять...
"То есть в таком виде Берия не решился меня показать Сталину, поэтому
предпочел объявить о моей смерти", - подумал Валленберг. Но силовое поле
собеседника на него еще действовало. И слабый запас его собственных сил
таял. Лишь по инерции он вымолвил:
- Во французских тюрьмах людей не пытали. И зубы им не выбивали.
- Ого-го! - оживился Берия. - А кто топил баржи с арестантами в Роне и
Луаре?
- Фуше. Потом он оказался предателем.
Берия хищно перегнулся через стол:
- Кто еще?
"Ну что он пристал? - разозлился Валленберг, и злость неожиданно вернула
ему силы..."
- Прикажите вашим полковникам прочесть учебник истории. Там все имена
названы.
Берия тут же уловил эту перемену:
- Потрясающе! Вы же только что были при смерти... Зачем злиться, дорогой?
Разве я вас хоть пальцем тронул? Уж и спросить нельзя... Мы сейчас чайку
попьем. Настоящего, грузинского. И покурим. "Герцеговину Флор". Сам
прислал.
Берия кивнул в сторону портрета. В другом конце кабинета открылась дверь.
Принесли стаканы в серебряных подстаканниках, сахарницу, расписной чайник,
пачку папирос "Герцеговина Флор", налили в стаканы круто заваренный чай,
исчезли.
Валленберг сделал несколько обжигающих глотков. Затянулся папиросой.
Табачок был отменный.
Но что-то разладилось.
- К вопросу о предателях, - сказал Берия. - Обращаюсь к вам как к бывшему
начальнику Бюро общего надзора полиции. Как профессионал к профессионалу.
До войны ушел на Запад наш резидент в Европе Орлов. Предал дело рабочего
класса. Под чужим именем скрывается в Америке. Из Америки он переслал
письмо товарищу Сталину. Он обещал, что не выдаст американской разведке
нашу агентуру при условии, что мы не тронем его семью, оставшуюся в Москве.
Мы вынуждены были принять эти условия. Теперь нас интересует - заговорил ли
Орлов? Речь идет о спасении жизней наших разведчиков. Нам не нужен Орлов,
нам нужно знать - сдержал ли он свое слово. Это вы можете выяснить по своим
так называемым вневременным каналам. Как это вы сделаете, нас не касается.
Мы, марксисты, не верим в мистику. Мы верим в информацию, В вашем
распоряжении ночь. Утром позвоните по этому телефону, вот номер, а потом
можете умирать на здоровье. Похороним по первому классу. Жаль, что
памятника вам нельзя ставить. Такой бы отгрохали, не поскупились...
Разладилось.
Портрет на стене скорчил рожу. Раскрылась дверь. Распахнулось окно
- В гроб положим в целости и сохранности, - кричал Берия вслед.
"Вот чем он будет меня шантажировать", - подумал... подумалось. "Главное,
чтоб вас не расстреляли, не рубили головы" - ему и это доложили.
Обязательное условие для следующей жизни. У них там экономия (бюджета?) или
строгий учет? Не знаю. Но продырявленных, деформированных тел не принимают
и не обменивают. "А мы создадим для вас железобетонную легенду, и через
несколько лет или десятилетий вы без особых хлопот уедете на родину, не
вызывая любопытства французских спецслужб", - сказал Берия. Впрочем, не
помню. Может, эти его слова я потом придумал - в Германии, в разведшколе,
когда размышлял над причинами и следствиями.
Проснулся, очнулся, перевернулся и - оказался в Америке. На столике зеленая
бумажная скатерть, на скатерти две незатейливые чашки с кофейными разводами
на дне, а напротив меня - моя красавица. И взор ее затуманен, явно плавает
она в своем море-океане, где вьются вокруг нее золотые рыбки,
преимущественно мужского пола, и где нет места ни для меня, ни для моих
историй.
Заметив, что я смотрю на нее в упор, она встрепенулась и сделала вид, что
слушает меня внимательно. Лицо прилежной школьницы-отличницы, которая
таращит глаза на обожаемого учителя.
Спросить ее, на чем остановились? Проэкзаменовать? Но я обиделся и оборвал
сюжет на самом крутом повороте (мелкая месть!):
- Вот и все.
Как горох об стенку!
- Грустная история, - обронила Дженни, подтвердив тем самым, что ни хрена
не слушала или отключилась где-то в середине. И заторопилась: - Тони, я
побежала.
Разумеется. Конечно. Как всегда, у Дженни масса дел. Просмотреть отчеты,
проверить счета, завизировать, согласовать, договориться, провести через
банк, послать факс, телекс, послать кого-то к едрене фене, а потом успеть
заехать за Элей... Это из области того, что я знаю. А то, что я не знаю?
Может, и солнце без ее визы не заходит?
И какая интуиция! Почувствовала, что я еще там, тот и с теми, поэтому
сейчас я ее переигрываю. Как сказали бы шахматисты, у меня если не атака,
то инициатива. Значит, ей надо отложить партию. А к завтрашнему дню я
успокоюсь, поостыну и буду на задних лапках тупо смотреть на телефон в
ожидании.
Звонок раздался в тот же вечер, в начале десятого.
- Тоничка, ты готовишь ужин? - спросил волшебный голос. - Что у нас в меню?
Я так давно не слышал этой интонации, что сразу растаял, потек.
Отрапортовал высокой инстанции.
- Тоничка, я тут настряпала плов, а Эля его не ест, - продолжал волшебный
голос. - Давай завтра где-нибудь пересечемся, я привезу кастрюльку.
Покупают за чечевичную похлебку, подумал я, что не помешало мне выпасть в
осадок.
- Тони, расскажи об этом, как его, Вальтере Шелленберге. Неужели его не
судили? Или судили и оправдали?
Я не скажу, что я подумал. Бывают мысли, которые стыдно произнести вслух.
Но раз я претендую на роль объективного историка... И я ответил тем же
тоном, как отвечал студентам на их вопросы после лекции:
- На Нюрнбергском процессе Шелленберг получил шесть лет. Ставлю большой
восклицательный знак. В 1950 году, то есть досрочно, его освободили, и он
уехал в Италию к своей французской бабе, которая сделала себе состояние на
духах Шанель. Как ее звали? Это ты должна знать, я в парфюмерии глухой
профан! А через два года Шелленберг умер. Как и отчего? Подробностями
никогда не интересовался.
Мы пересеклись на каком-то шумном, окутанном бензиновым чадом перекрестке,
поболтали минут пять у припаркованного к тротуару "понтиака", мне вручили
кастрюльку, я опустил ее на дно пластиковой сумки и поплелся.
Плов долго хранил в холодильнике. Потом хранил кастрюльку. Как реликвию.
Как талисман. Как память.
Потом вернул кастрюльку ее владелице.
Ничего решительно в наших отношениях не изменилось (я имею в виду не
кастрюльку). И по-прежнему меня держали на расстоянии вытянутой руки, и,
случалось, я нарывался на хамство, особенно когда звонил ей утром на
работу.
Но каждый вечер в 9.30 у меня тренькал телефон и волшебный голос
расспрашивал, как прошел день, что нового, что старого, что у меня
подгорает на сковородке и выпил ли я первую рюмку. А если я сам набирал
номер на десять минут раньше условленного времени, я знал, что там, на
Диккенс-стрит, трубку подымет только Дженни, и будет со мной разговаривать
только волшебным голосом, и внимательно выслушивать все мои глупости. И мы
будем говорить до тех пор, пока я не проникнусь убеждением, что там, на
Диккенс-стрит, непонятно как забредшие туда зеленые костюмы, голливудские
затейники, адвокаты из Сан-Франциско, доктора из Сиэтла, техасские
бизнесмены, игроки футбольной команды "Чикагские медведи" и прочая
праздношатающаяся публика давно вылетели через печную трубу, а моя девочка
сейчас мирно заснет, как и положено благовоспитанному ребенку - на правом
боку, руки под щечку.
И сам я, убаюканный волшебным голосом, отключал звук у автоответчика, и
больше не реагировал на редкие телефонные треньканья, и постепенно
отключался доступными мне в холодильнике и баре средствами.
Когда Дженни предстанет перед Судом Всевышнего (надеюсь, лет через двести,
не раньше) и дотошная Коллегия будет рассматривать все ее мелкие
прегрешения (через лупу цейсовского производства), то кто-то из архангелов
напомнит:
- Это та самая Дженни, которая своими ежевечерними звонками помогла
профессору Сан-Джайсту не сойти с ума, не сдохнуть, не окочуриться -
пережить Лос-Анджелес.
Думаю, что Высочайший Синклит будет к ней очень снисходителен.
Кроме увлекательного времяпрепровождения с коварным врагом, злейшим врагом,
левой ногой и ангельским голосом у меня были еще лекции, которые, несмотря
на то, что меня отвлекали вышеперечисленные товарищи, совсем неплохо
проходили. Настолько неплохо, что меня пригласили выступить в Субботнем
студенческом клубе. Узнав про это, Ларри устроил рабочее совещание с
участием господина Smirnoff (полбутылки), сэра Bourbon (две трети бутылки)
и месье Martel (четверть бутылки). Ларри сказал, что у меня есть повод
задрать нос, ибо в Субботний студенческий клуб обычно приглашают
знаменитостей. Инга почему-то не разделяла энтузиазма Ларри и, когда
господин Smirnoff исчерпал свои доводы, заметила:
- Странно, странно. Они должны были сперва со мной согласовать.
И пока сэр Bourbon витийствовал, она вдруг весьма категорично заявила:
- Сан-Джайст, я бы на твоем месте вообще отказалась выступать. Там другая
аудитория. Там привыкли, что с ними любезничают, перед ними заискивают и
расшаркиваются. Ты не умеешь этого, тебя занесет.
Я сделал вид, что принял ее слова к сведению. (Мы с Ларри сделали вид.
Точнее, мы приняли.) Ну что требовать от Инги? Ей просто не нравится наша
мужская компания (слишком крепкая), и потом, главе кафедры не может
нравиться, что приглашают не ее (Ингу? Кафедру? Я уж начал путаться), да
еще не посоветовавшись. Короче, мы с Ларри опять приняли, и мудрый месье
Мартель нас охотно поддержал.
Хорошо, душевно посидели. Впоследствии, вспоминая, я спрашивал себя: "Как
же я не догадался, что это был знак?"
В субботу Инга сказала, что присутствовать не сможет потому и потому (я и
не сомневался), но чтоб я рассказывал исторические анекдоты на тему: кто
кого и каким способом. Я поблагодарил и подумал... Ну, ясно, что я подумал.
Ларри мне ничего не сказал, ибо после славного рабочего совещания в мужской
компании исчез с горизонта. Наверно, Инга его наказала, поставила в угол и
не выпускала на свет Божий.
Дженни я предупредил заранее, причем позвонил ей в госпиталь, чтоб она
могла нормальным голосом послать меня к... Дженни сказала, что это
замечательно, Ларри прав, о гостях Субботнего клуба сообщает в хронике
"Лос-Анджелес тайме" (!!!), а Инга ревнует и злится, и она, Дженни, пока не
знает, но постарается.
В десятом ряду я заприметил Молли Горд и Сарру Джейн. Молли оделась так,
будто пришла на дискотеку. Что ж, раз есть возможность продемонстрировать
свои бедра большой аудитории... Дженни я не увидел, однако это ничего не
значило, дальше пятнадцатого ряда я не различал лиц. Она могла опоздать,
могла сидеть в задних рядах, могла сказать, что сидела в задних рядах - с
ней никогда не известно.
Я начал бодрой рысью:
- Про Наполеона говорят: "Великий полководец, который выиграл двести
сражений и проиграл лишь одно, но решающее. Между тем ни к одной битве
Император не готовился так тщательно, как к Ватерлоо...
Если Дженни в зале, она поймет намек. Моя первая и последняя публичная
лекция, на которой она присутствует. Или ей потом расскажут. Я тоже
тщательно подготовился, полки кирасир на флангах, артиллерию постепенно
введу в дело. И припрятал резерв, чтоб преподнести сюрприз.
...Ощущение, что пушки стреляют вхолостую. Кирасиры топчутся на месте. В
войсках ропот.
В зале ропот. Бывает, что вежливо не слушают. Тут мне откровенно
показывали, что слушать не хотят. Кашляли. Громко переговаривались между
собой. В третьем ряду лениво перелистывали иллюстрированный журнал.
Я споткнулся. Остановился. Я был еще там, на Ватерлоо, и в тыл мне заходил
корпус Блюхера. Сарра Джейн поймала мой растерянный взгляд и опустила
голову.
Поблагодарить публику за внимание и уйти? Под шиканье и иронический
аплодисмент. Но все-таки сохранив хоть какое-то достоинство. А если Дженни
в зале? "Инга предупреждала, а ты заподозрил ее в зависти, - скажет она со
своей обычной логикой. - Это так на тебя похоже. Субботний клуб - праздник
для студентов. Они приходят не учиться, а развлекаться, без малейшего
пиетета к выступающим. Профессор испугался молодежной аудитории?"
"Сожалею, что не могу ни петь, ни плясать", - хотел бросить в зал, а там
пускай улюлюкают. Молли меня опередила. Встала, покрасовалась и, перекрывая
шурум-бурум, блядским голосом спросила:
- Профессор, а правда ли, что настоящая сексуальная революция началась не у
нас в Америке, а двести лет тому назад в парижских тюрьмах, в эпоху
Террора?
В третьем ряду захлопнули иллюстрированный журнал.
Молодец, Молли! Умница! Почуяла критический момент, правильно выбрала
вопрос, правильно выбрала тон. Когда о сексуальной революции спрашивает
такая сексапилочка (да с таким придыханием!), - всезнающим, пресыщенным,
яйцеголовым господам студентам вдруг становится интересно (им становится
или у них становится?). Какая девка! Поняла, что тонешь, бросила
спасательный круг и, думаю, понимает, что ты это понимаешь.
"Везунок, профессор, бабы тебя всегда выручали", - сказала бы Дженни,
которая такие вещи сечет моментально. Или еще скажет, за ней не заржавеет.
Памятуя, что когда-то в ответ на подобный вопрос я нахамил Молли, я ответил
так, как она хотела это услышать, пространно, соответствующим тоном, с
соответствующими подробностями. Я старался персонально для Молли, но
заслужил благосклонность зала.
С ее легкой руки вечер покатился по накатанным рельсам научной дискуссии -
вопросы и ответы.
Почему во Франции закрыли публичные дома? Почему ночью в Булонский лес
запрещен въезд машин, где же ваша хваленая свобода? Все ли молодые
супружеские пары практикуют обмен партнерами? Где теперь сексуальный центр
Парижа: площадь Пигаль или улица Сен-Дени?
Иногда из уважения к моей специальности вопросы касались, как казалось
аудитории, древней истории.
- Профессор, по вашему мнению, у кого было больше любовников, у Брижит
Бардо или у Элизабет Тейлор?
То есть мне давали понять, что заслуги Франции признают в определенном
ракурсе. Пока я не отхожу от магистральной темы - ко мне снисходительны. А
войнами, революциями, историей народов, государств и прочей европейской
ерундистикой просьба не беспокоить.
Вспомнив одну из филиппик Дженни, я провел эксперимент. Нашел зацепку и
вставил, дескать, вот эта песня, ставшая всемирно известной в исполнении
Фрэнка Синатры, - французского происхождения. Клод Франсуа откорректировал
первую строчку и появилось "Comme d'habitude", a в Штаты из Парижа песню
привез Пол Анка. Секунд на сорок пять меня даже зауважали.
Что, если Дженни в зале и созерцает, как я изворачиваюсь на потребу
публики?
Волшебный голос мне ничего не скажет, однако в понедельник утром она
прокомментирует: "Ты не выправил положения, ты им просто подмахивал!"
Я пошел на обострение, начал отвечать не так, как они ожидали. Запахло
паленым.
Вопрос:
- Согласны ли вы, профессор, хотя понимаем, согласиться вам трудно, что в
двадцать первом веке престиж гуманитарных наук упадет окончательно, и миром
будут править не политики, а компьютеры, то есть программисты?
- Не знаю про остальной мир, а Америкой будут править доктора. Самой
престижной профессией станет профессия врача. И не потому, что они лечат
(лечить в Америке научились практически от всего), а потому, что они вам
пообещают долголетие без болезней. Нет больше другой страны в мире, которая
так озабочена своим здоровьем. Политические партии заменят партии
вегетарианцев, мясоедов, гомеопатической и традиционной медицины. Какие
предстоят жестокие предвыборные баталии! На здоровье американцев будут
делать самый прибыльный бизнес. Бизнесу, чтобы быть прибыльным, требуются
постоянные новации. Американцы будут потреблять рекордное количество
медикаментов. Расцветут параллельные медицины. Вас будут колоть иглами,
подвешивать за ноги, опаивать травяной отравой, топить в ваннах и
вываливать в грязи (якобы целебной). В конце концов вся страна поголовно
сядет на диету, ибо это станет модой, а мода в Америке всевластна. Но если
найти чудотворную диету раз и навсегда, то врачам придется закрыть свои
лавочки. Кто же с этим смирится? Диеты будут модернизироваться,
видоизменяться, а так как выбор ограничен, то придется возвращаться к ранее
забракованным продуктам. Например, сейчас все уверены в полезности брокколи
и шпината. Лет через десять наука откроет, что в брокколи и шпинате имеются
канцерогенные элементы, а мясо, наоборот, очень помогает сопротивляемости
организма. И курение (в меру) необходимо для здоровья. Вы будете кушать
гвозди, гвоздевое железо улучшает пищеварение.
- Вы нас за идиотов принимаете или это шутка?
- Я тут ни при чем. Все это будет вам подаваться как новейшие достижения
медицины. Запустят рекламу на полную катушку, и вы никуда не денетесь.
Будете, пардон, уплетать собственное дерьмо, ибо вам докажут, что оно тоже
повышает, улучшает и очищает. Правда, в небольших дозах, - поспешил
добавить я, чтобы перекрыть нарастающий шум в зале.
- Профессор, - крикнул задорный голос, - вы нам просто завидуете. Завидуете
тому, что мы будем иметь чудотворные лекарства, которых сейчас у вас нет.
Небось вы сами чрезвычайно озабочены своим здоровьем: не пьете, не курите,
едите одни лишь протертые кашки.
Дружный смех.
Хорошие ребята, пришли повеселиться. Почему я на них взъелся? Ведь угадал
парень, действительно, я им завидую. Правда, по другой причине. Кстати,
причина отсутствует, присутствует или уже смоталась на какую-нибудь
свиданку?
Смех стих потому, что им было интересно, как я отвечу и отвечу ли я. И
вообще, теперь им было интересно.
- В зале сидят несколько студентов из моего класса. Они мне не дадут
солгать. Так вот, я выкуриваю пачку "Малборо" в день, выпиваю как минимум
бутылку вина за ужином, не брезгую более крепким пойлом, ужин мой состоит
из колбасно-ветчинной закуски и мясного горячего блюда.
Щадя их нервы, я утаил, что ужинаю после десяти вечера. Однако сказанное
(ничего особенного, так живут большинство французов) настолько потрясло
воображение мальчиков и девочек, выдрессированных с детства подсчитывать
витамины и калории, что меня как будто приняли за экстрареволюционера,
подрывающего все общественные
...Закладка в соц.сетях
