Жанр: Драма
Тень всадника
...з кухни. Среди бела дня. Ну и дыра! А
Н.К. похоронным тоном повествует историю Антона Сангустова, который, будучи
аспирантом Московского университета, соблазнил студентку. Правда,
немедленно следует поправка: не соблазнял, была большая взаимная любовь.
(Для справки: в подобных случаях маленькой любви в природе не существует.)
Затем влюбленный аспирант робко признался девушке, что он женат, и жена,
племянница советника французского посольства, ждет его в Париже. Гордая
студентка, хоть и была беременна, про беременность ничего не сказала,
залепила Антоше в морду и перешла в педагогический институт, чтоб мерзавец
навсегда исчез из ее жизни, ибо порядочные люди так не поступают.
Разумеется, я уже догадался, куда Н.К. клонит. В конверте на столе небось
фотографии приготовлены. Ограничится ли наша свиданка банальным требованием
денег (что неудивительно в ситуации Н.К.) или начнут меня шантажировать? И
кто там в соседней комнате? Дверь плотно прикрыта, да стены картонные. Все
слышно. Товарищи из КГБ подстроили западню? Какая топорная работа!
H.К.:
- Антоша, неужели ты ничего не помнишь? Еле-еле тебя разыскала. Фамилию
изменил, законспирировался, как чистый шпион.
"Чистый шпион" бубнит:
- Гололед. Машину занесло на вираже. Десять раз перевернулись, пока не
врезались в дерево. Отшибло память.
Крик:
- Надо было бы, чтоб другое тебе отшибло! Все мужики сволочи! Как в постель
лезть - помнят...
И так далее и тому подобное. Полный подарочный набор. Базар русской бабы.
Никогда не слыхали? Ваше счастье.
Ну, думаю, какой ты везунок, Антон Сангустов. Легко отделался, всего лишь
по роже вмазали. Кто же тебя, сердечного, надоумил вовремя брякнуть про
жену в Париже? И еще я думаю, что пора "товарищам" высунуться, ведь
истомились за дверью. Любопытно, с чем они высунутся. Местная инициатива
или нарушение конвенции? По правилам Системы я в акциях против страны, в
которой родился, не участвую, но и меня оттуда не трогают.
Действительно, дверь скрипит. Появляется девочка лет восьми в синем длинном
платье безобразного советского пошива. Короткие вьющиеся волосы закрывают
лоб. Смотрит на меня волчонком.
Я смотрю на девочку. Красивая, похожа на мать. А глаза мои. Я бы ее и на
улице узнал.
Ее Высочество Моя Дочь.
- Пойдем, - говорю, - купим тебе джинсы.
Пошли.
Через неделю я их перевез в новую двадцатиэтажку на бульваре Сульт. Я
понимал, что Н.К., бесспорно, женщина выдающихся качеств. Отважилась
родить, не рассчитывая на мою материальную помощь. Растила девочку
самостоятельно. Прошла все унижения в ОВИРе и добилась выездной визы по
израильской линии, хоть сама была стопроцентно русской. Сломала
сопротивление французской бюрократии (французы советских эмигрантов не
жаловали) и приехала в Париж. Все так. Но я никогда не простил Н.К. этот ор
в присутствии ребенка.
...Впрочем, может быть, и простил. Однако чуть что - базар возобновлялся.
Основной мотив: ты для Нас Никогда Ничего Не Делал! Поэтому с девочкой у
меня отношения налаживались долго.
(В скобках замечу, что до сих пор для меня загадка, почему Система дала
сбой. Повторяю, не в правилах Системы посылать родственников к Особому
агенту. То ли противоречия двух сторон обострились настолько, что не
пожелали согласовывать? То ли в Москве порешили таким образом выбросить
меня из игры? Или убедились (что вероятнее всего): Н.К. - замечательная
скандалистка, любые системы разнесет в клочья, лучше с ней не связываться,
отправить ее к Сангустову, он, дурень, эту кашу заварил, пусть
расхлебывает.)
А может, мне за труды праведные награда с неба выпала? Моя дочь!
Лет в шестнадцать девочка четко осознала, что она для своего отца не просто
дочка, а Ее Высочество Принцесса. И характер у нее прорезался властный,
максималистский. Мне-то знаком этот характер. Из-за него она и с Сережей...
стоп. Трусливо замолкаю. Если хотите поддерживать добрые отношения со своей
взрослой дочерью (Современные девочки в шестнадцать лет взрослые. У вас
иное мнение? Выбросьте его в форточку), настоятельно рекомендую: 1) закрыть
глаза и ничего не замечать, 2) принимать на веру то, что вам соблаговолят
сообщить, 3) не давать никаких советов, 4) выполнять беспрекословно то, что
скажут - то есть делать все вопреки тому, чему меня учили в Системе. По
контрасту с разведчиком любящий отец должен быть слеп, глух и нем. Впрочем,
я уже догадывался, что пришел конец моим скитаниям во времени и
пространстве. Я тянул резину на службе, не проявляя прежнего рвения
(правда, были две успешные командировки на Ближний Восток и Фолклендские
острова), а когда родилась Анька и я как бы увидел свою дочь в
младенчестве, то понял - пора ставить точку! На страшном суде отвечу за все
содеянное, но Высшая кара пусть меня минует. Самое страшное наказание
человеку - пережить своих детей. Избавьте.
В 1992 году нашелся удобный повод. Рухнула Империя Зла. Я подал в отставку.
- Папа, что они с тобой сделали? Ты болен? Никогда больше не пущу тебя в
Америку?
Под они подразумевались некие абстрактные нехорошие люди, которые имели
скверную привычку еще с ее школьных лет ломать наши каникулы. У профессора
два с половиной отпускных месяца. Благодать! Но только мы с ней
устраиваемся где-нибудь в Ментоне, загораем на пляже, катаемся на водном
велосипеде, поглощаем мороженое в огромных количествах, как вдруг мне
необходимо лететь в Норвегию или в Гонконг. Зачем? Вызывают для
консультаций. Кто вызывает? Они, нехорошие люди. Из Парижа на пересменку
приезжала мамочка (Н.К.), и потом ребенка отправляли в летний детский
лагерь. Отмечу, что в данном случае Н.К. смягчила конфликт. "Папа едет на
заработок, он вернется с деньгами".
Деньги тогда для нас много значили.
И вот, став свободным человеком, я прилетаю из Копенгагена на Корсику к
дочери. Моя дочь живет как принцесса. Сережа снял дворец на берегу бухты.
Шофер, охранник, обслуга, няня-воспитательница. Утром я купаюсь с Анькой и
Лелей в невероятно теплом море. А вечером Ее Высочество сама кормит меня
ужином. Расслабившись, я вспоминаю прошедший день и неожиданно вижу на ее
лице слезы: "Ты только сейчас понял, как приятно быть с детьми? А я ждала
каникул, так хотела проводить их с тобой, ты же отправлял меня в летний
лагерь!"
Ничего не забыла.
На этот раз я вернулся из Америки без денег, привезя лишь подарки,
заботливо купленные Дженни для всех моих парижских родственников от мала до
велика. Ее Высочество была удивлена. Раньше такого за мной не наблюдалось.
- Папа, ты изменился. Что произошло?
Я наплел с три короба. Вскользь упомянул и про ранение. Лос-Анджелес для
поздних прогулок не приспособлен. Нарвался на разборку уличных банд,
шальной пулей продырявили плечо. И плохо выгляжу потому, что еще не совсем
оправился от лежания в госпитале.
- Отныне гуляешь в Париже. Шаг вправо, шаг влево из Парижа будет
рассматриваться как побег.
Сообщение, что вроде мне полагается пенсия, обрадовало и насторожило.
- Прекрасно. Отдыхаешь и сидишь с детьми. Но сначала пройдешь все
медицинские анализы. Завтра веду тебя к врачу.
Разумеется, о своих калифорнийских планах (то есть о возможных заманчивых
предложениях из американских университетов) я предпочел пока не
распространяться. Ее Высочество любила повторять: "Отец никогда не болеет,
даже не простужается". А тут мне предлагают пенсию. Явно заподозрила что-то
серьезное. Пусть убедится, что я абсолютно здоров, и тогда...
В полночь позвонил в Лос-Анджелес. Отчитался за минувшие двое суток. И
слышал в трубке, как Дженни стучит по клавишам компьютера.
- Скоро вернешься?
Ну, нахалка!
- ...А я не сразу уехала. Смотрела, как ты стоишь у автобуса и машешь мне
рукой, меня не видя. Потом знаешь, что случилось? По дороге на работу я
заблудилась. Дважды свернула не туда. Маршрут аэропорт - госпиталь выучен
наизусть. И вот такое приключение... Когда тебе удобно, чтоб я звонила? Я
буду сама звонить, иначе тебя разорят телефонные счета.
- За удовольствие надо платить.
- Какое удовольствие?
- Слушать твой голос. Будь я поэтом, я бы сравнил твой голос с шумом
океанского прибоя, шелестом трав, эхом в горах...
- Ревом реактивного самолета...
- Дура. Эхо в горах, пожалуй, точнее. Оно аукается, замолкает вдалеке,
оставляя после себя ощущение загадочности и недосказанности.
- Теперь поняла, почему мне утром звонил Доул.
- Кто?!!
- Твой Доул.
- Зачем?
- Просто так. Наверно, тоже хотел послушать эхо в горах.
...Я всегда умел себя контролировать. Контроль заключался в том, что я
закрывал свой мозг наглухо, как на задвижку, дабы не выскользнуло
какое-нибудь ненужное воспоминание. В Париже решил не пить, не курить,
гулять по многу часов и сбросить эти проклятые десять лет, свалившиеся на
меня в результате "инцидента" в лесу. Наверно, я не пришел еще в былую
форму. Что-то в голове разладилось. И, словно наяву, я видел солдата без
куртки, упавшего на колени, прислонившегося лбом к трактирной стойке. На
белой рубашке расплывалось красное пятно, он харкал кровью, и глаза его
угасали. Теперь все окружающее было ему безразлично, он не отвечал на мои
вопросы. А ведь несколько минут тому назад он яростно сражался за
полногрудую служанку трактира, его сабля лежала на полу... Мне доложили про
дуэль. Я опоздал. Я приказал задержать убийцу и судить военным трибуналом.
Не нашли и не судили. Сработал ложный кодекс чести, никто якобы не знал
удачливого соперника...
Я пил коньяк, курил и размышлял, что означает звонок Доула. Проверка? Что
проверять? Я его предупредил о своем отъезде. И он тут же воспользовался...
Ты забыл, repp профессор: существует безжалостный мир мужчин. За женщин
дрались и стрелялись. Женщин отбивали и уводили. Ты полагал, что тебя
уважают за какие-то прежние заслуги и, дескать, не посмеют... Почему? Доул
подумал: старый хрыч отчалил, неизвестно когда вернется, девушка осталась
одна, небось скучает, он, Доул, помоложе, попробуем подвалить...
М-да... Звонок Доула мне не понравился. Но постепенно коньяк, сигареты -
мои обычные психотерапевтические процедуры! - а главное, голос Дженни,
опять наполнивший комнату (я вспоминал, повторял каждую ее фразу), меня
успокоили. "Ну и как приняли подарки? Ах, так? Можешь обижаться, в
следующий раз я ничего не буду покупать твоему семейству!" Я рассмеялся. "В
следующий раз" - значит, не только у меня дальнобойные планы. Звонок Доула
- ерунда, не обращай внимания...
Голос ректора звучал не загадочно, не таинственно, не аукался эхом в горах
Голос человека, которому предстоит неприятная встреча, встреча, которой при
всем желании никак не избежать.
- Конечно, я вас жду. Я получил ваше письмо о пенсии.
...Я писал письмо? Ему? О пенсии? Впрочем, когда шла речь об интригах
Системы, я привык ничему не удивляться.
В назначенный час я возник на пороге его кабинета, ректор встал из-за
стола, двинулся навстречу, взглянул на меня, вздрогнул, застыл на секунду,
и вдруг лицо его просияло
- Энтони, вы больны! А я месяц ломаю себе голову и не понимаю, почему вы
бросаете университет.
Затем он спохватился и сделал соответствующую скорбную рожу.
- Ничего, ничего. Не надо отчаиваться. Нынешняя медицина все может.
Надеюсь, это скоро пройдет.
Что "это"? Что может медицина? И если "это" серьезно, почему должно скоро
пройти?
Шквал телефонных звонков, сотрясавших мою квартиру в течение недели, и
несколько посиделок с коллегами в кафе позволили разобраться, что именно
про меня думали и думают в университете.
Слухи о том, что я подал в отставку и что мне положена пенсия, вызвали
veritable stuperfaction (русский перевод: "настоящее изумление,
ошеломление" - теряет в красках). В пятьдесят лет, в расцвете сил,
профессора из университетов не уходят. Неужели какая-то темная история
(совращение малолетних? - кстати, модная тема в газетах), и Сан-Джайста
хотят тихо убрать, вытолкнув на пенсию, чтоб замять дело?
Но когда я наконец вернулся из затянувшегося академического отпуска и все
воочию убедились, что я неожиданно постарел лет на десять, общественность
облегченно вздохнула: "Слава Богу, наш профессор ни в чем не замешан,
просто у него обнаружилась тяжелая болезнь, рак или СПИД, спрашивать не
удобно". И мне намекали, что, если выпроваживают на пенсию из-за СПИДа,
дайте только знак, мы подымем на ноги все кафедры, студенты подпишут
петицию, устроим такой скандал, это ж чистая дискриминация!
Я мягко дал понять, что ничего устраивать не надо. Спасибо за беспокойство
и поддержку. Я прохожу усиленный курс лечения.
Я стал очень популярен на факультете.
В общем, все складывалось отлично. Университетский мир, хоть и разбросан по
пяти континентам, узок. Американцы, если решат предложить мне нечто
интересное, сначала наведут справки. Моя репутация будет выглядеть
безупречной. Сан-Джайст заболел и, не желая висеть балластом на кафедре,
ушел по собственной инициативе. Теперь, выздоровев, он готов пересечь океан
не в погоне за деньгами, а из-за любви к науке. Ценный кадр.
Я чувствовал, что над моей головой разгорается нимб.
Перед тем как войти в здание, я воровато снял нимб и спрятал его в
атташе-кейс, набитый бумагами. Я невольно сгорбился, и почему-то мне стало
безумно стыдно. Оглянулся. Никто за мной не наблюдает? Персона, которой я
боялся попасться на глаза, в это время, по моим подсчетам, сладко спала на
Диккенс-стрит (хотелось верить, что в одиночестве). Вечером я расскажу ей
по телефону о сегодняшнем демарше, но без подробностей.
Вот не думал, не гадал, что доживу до этого момента.
Переступить порог. Собраться с духом.
На фронтоне здания огненными буквами написано: "Оставь надежду, всяк сюда
входящий". Впрочем, из-за аберрации зрения, астигматизма и близорукости
можно было прочесть и по-другому; "Страховая пенсионная касса по старости".
Вошел. Внутри множество табличек. Спросил у вахтера, где это самое
заведение. (Вахтер рассердился: "Что вам там надо, молодой человек?" Я с
благодарностью пожал ему руку.) Вахтер вежливо указал на дверь первого
этажа. Значит, у него не возникло сомнений. Я обратился по адресу.
В зале ожидания оторвал от рулона бумажный номерок - 50. На электрическом
табло горела цифра 43. Мистика-каббалистика: 4350 - номер дома на
Диккенс-стрит. Что бы все это значило? Я уселся в кресло (удобное, мягкое)
рядом с нарядно одетыми, напомаженными, парфюмированными старушками и стал
перелистывать брошюры. Заведение предлагало своей клиентуре разнообразные
развлечения: специализированные экскурсии для паралитиков, водолечебные и
грязевые курорты, дома отдыха для "третьего возраста", пансионаты для
инвалидов и полуинвалидов (телевизор в холле), курсы кройки и шитья,
клубные вечера с танцами и хоровым пением, а также льготные страховки для
оплаты похорон.
Короткий гудок. На табло выскочила цифра 50. Меня будто смахнули с
конвейера и запихнули в бокс.
Квадратная дама за столом с рыжим перманентом поприветствовала легким
кивком, заграбастала мои бумаги и начала их потрошить.
Поверьте мне: раньше женщины в администрации не работали. Их можно было
встретить в церкви, гостинице, таверне, лавчонке, а в основном они сидели у
себя дома (или в домах терпимости). К женщинам-администраторам я привык в
своей последней жизни и изучил их повадки. Американки - деловые и
агрессивные. Советские - наглые и ленивые. Немки - деловитые и отзывчивые.
(Про шведок ничего не скажу. Со шведскими клерками в юбках не приходилось
сталкиваться. Но неужели мои бывшие подданные, такие нежные и
романтичные... Ладно. Помолчим.) А вот француженки даже на конторских
стульях в первую очередь чувствуют себя женщинами. С ними сразу возникал
контакт, причем не обязательно положительный (француженки кожей ощущают,
как вы оцениваете их женские качества), однако улыбка мужчины, его взгляд
создавали определенную атмосферу.
В боксе-отстойнике, куда я попал, пожалуй, не подействовал бы и шарм Алена
Делона. Квадратная дама меня в упор не видела. На пенсионеров не смотрит. С
какой стати? Для пенсионеров это предпоследняя станция. Следующая -
кладбище. Смотрят на номер досье и на матрикул социального страхования.
- Где квитанции о зарплате с шестьдесят пятого года? - спросили строгим
голосом.
И поразительно, я занервничал, заволновался. За два с лишним века своей
общественно-полезной (надеюсь!) деятельности я мог предъявить только
университетские fiches de paye с 1974 года. А в пенсионных бумагах, которые
мне прислали и которые я предварительно изучил, мой рабочий стаж начинался
в 1965 году. Я еще подумал: откуда его взяли и как я его докажу?
В соседнем боксе взвился возмущенный мужской баритон. Моя визави
отреагировала сардонической усмешкой: мол, кричи, кричи, голубчик, много
вас тут шастает...
Я решил не спорить и тихо уйти. Правда, тогда срывались все мои планы. И
вообще, непонятно, зачем мне пудрили мозги?
...Что-то квадратную даму заинтересовало. Не во мне. В моем досье. Она
уставилась в компьютер и нажимала на клавиши.
- Вот в чем дело! - обрадовалась милая женщина. (Не за меня обрадовалась.
За себя. Нашла ключ к загадке.) - У вас же основная пенсия - военная. С
шестьдесят пятого по девяносто второй. А вы мне говорили...
Я ничего не говорил!
- ...ваше счастье, что в армии аккуратно оформляют документацию.
Не спорю, было желание ответить: а) мое счастье в данный момент видит
десятый сон на четвертом этаже в Шерман-Оксе, б) в 1965 году Антон
Сангустов слушал в Московском университете лекции по истории СССР,
марксизму-ленинизму и понятия не имел, что прилежные французские штабисты
его уже зачислили на службу в инфантерию.
Догадываетесь, свой ответ я проглотил, как сладкую слюну. И получил
указание: каких бумаг и откуда ждать, какие бумаги куда посылать. Морока
месяца на три.
Параллельная жизнь. Слежу по часам. Сейчас она в ванной, чистит зубы и
прочее. Застряла в пробке на Лорел-каньоне. Сдает Элю в детский сад.
Подсчитывает на компьютере калории. Наливает из автомата кофе в
пластмассовый стаканчик. Ее шеф, Квазимодо, вызывает к себе в кабинет. Как
его фамилия - Сикимура, Куросава? Забыл. Пусть будет Квазимодо, звучит
вполне по-японски. Отвратительный горбун, не опасен. Ленч с Кэтти или
Ларисой, новой русской девочкой, приятной во всех отношениях, которую взяла
в свой отдел. Меню: диетический салат, креветки в остром японском соусе (от
японцев никуда не деться). Снова экран компьютера. Тысячи долларов
извиваются хвостиком. Вдруг входит красавец доктор. Что ему, паскуде, там
надо? Или она была с ним на ленче? Смотрю на часы. В любом случае она уже
вернулась в контору.
Набираю Лос-Анджелес. Лариса узнает меня по голосу:
- Профессор, мы без вас скучаем. Дженни, возьми трубочку. Париж.
И наконец слышу:
- При-и-вет!
От одной лишь интонации я на седьмом небе. Парю под потолком.
Докладываю о своих подвигах. В университете, естественно, запрягли,
весенняя экзаменационная сессия. Пока я не получил свой retraite, имею
право работать. Как видишь, на боевом посту. Общаюсь с молодежью. С
молодежью женского пола? И то и другое. Плотно общаюсь? Всякое бывает.
Бывает? Честно сказать, немного устаю. Особенно, когда молодежь вдвоем
пытается сесть мне на шею. Поодиночке я их катаю на плечах по квартире, но
они норовят вскарабкаться на меня одновременно, и тут я пас.
- Тебе хорошо с детьми?
- Очень.
В трубке пауза.
Понимаю, не нужно было бы так педалировать. Да чего скрывать? Она должна
свыкнуться с мыслью, что придется изредка (и регулярно!) отпускать меня в
Париж. Я с огромным удовольствием гуляю с Аней и Лелей. Мы пьем кока-колу в
кафе. Плюс - мороженое. (Страсть к мороженому - в Ее Высочестве.) Во дворе
играем в футбол. Правда, я пользуюсь тем, что они маленькие, и безбожно
жульничаю. Заставляю их бегать (бегают они быстро), а сам распасовываю мяч.
Мне бегать врачи не советуют. Рекомендуют прогулки размеренным шагом.
По-настоящему в футбол мы играли последний раз с Сережей. Команда на
команду. Он с Лелей, я с Аней. Он прилетел откуда-то (уж не из Киева ли?),
позвонил няне, узнал, что мы во дворе, и примчался. Дети крутились вокруг
него, как бесенята... И мне до сих пор кажется, что вдруг открывается дверь
их парадного, и появляется Сережа, и дети бегут к нему...
Во время паузы родилась идея.
- Дженни, я застряну здесь как минимум до сентября. В июле меня увезут с
детьми на океан. Я обещал. А в августе - свободен. Приезжай с Элей. Устроим
праздник. Расходы беру на себя. Деньги откуда? Из подкожных запасов
верблюда. В августе Париж замечателен. Народу мало. Раздолье для туристов.
Выпроси хоть две недели у Квазимоды-Сикимуры?
В ответ довольный смешок. Чувствую, что такой прыти она от меня не ожидала.
- Я польщена. Идея завлекательная. Я подумаю.
Повесив трубку, продолжаю парить под потолком. Парить, тем более на
радужных крыльях, медицина не запрещает.
На двери треугольник с изображением черепа на скрещенных костях. Отчаянно
смелый паренек, я толкаю эту дверь. В камере пыток - мужчина и женщина в
белых халатах и марлевых масках, закрывающих нижнюю половину лица.
Раздеваюсь до пояса и ложусь на нечто вроде стола. Женщина пристегивает
меня ремнями и заводит мою левую руку под голову.
- Не двигайтесь.
Я не двигаюсь. С урчанием, медленно-медленно движется массивная плита,
похожая на крышку гроба, и почти утыкается мне в нос. От неудобной позы
ноет, болит левое плечо. Голос женщины:
- Не двигайтесь, иначе смажется вся картина.
Садистка! А плита, распластав меня на столе, явно вознамерилась
передохнуть. Начинаю считать. До ста. До двухсот. Сколько еще выдержу?
Плита поехала обратно в ноги...
Женщина снимает ремни и замечает мою перекошенную рожу.
- Что с вами?
- Был ранен в плечо. Не совсем зажило.
- Всего-то?
Женщина проводит ладонью по плечу. Легкое касание. Потом сильнее и сильнее.
Через минуту боль утихает.
Мужчина по-прежнему в глубине комнаты за пультом. Женщина усаживает меня на
бесколесный велосипед, приклеивает на грудь и спину пластинки с проводами.
- Думаете, буду пропускать через вас электрический ток?
Я так не думаю. Делать мне массаж не входило в ее обязанности. Да и
прикосновения бывают разные. Я немного в этом разбираюсь. Женщинам идет
нижняя полумаска. Видны только глаза, и когда в глазах красноречивый
блеск...
- Крутите педали. Если появятся какие-то неприятные ощущения - тут же
останавливаетесь.
Кручу. Женщина смотрит на датчики приборов. Но я помню про периферийное
зрение, коим обладает слабый пол. Кручу.
- Переключаю на вторую скорость. На третью.
Кручу.
- Вам не тяжело?
- Нормально. Замечательное упражнение для ног. Надо бы мне научиться
кататься на велосипеде.
- Я катаюсь каждое воскресенье в Булонском лесу.
Приглашение?
- Все. Вы свободны. Я пошлю результаты вашему кардиологу. Если вы мне
дадите время их обработать, я вам сообщу свое мнение. Подождете минут
сорок?
Сижу час. Наблюдаю за контингентом, который, как и я, ждет своей, своего,
своих. Спрашивается, что еще ждать, раз уж попали в отделение ядерной
медицины? Априори тут ничего не должны сказать хорошего, если вообще
что-нибудь скажут. Ну да, каждый убежден, что такое случается со всеми,
кроме него самого. И ругаюсь последними словами. Ибо теперь понимаю, как
нелепо и смешно выглядел в глазах этой бабы. Не хуже и не лучше, чем моя
одутловатая соседка справа или седой очкарик слева, с индюшачьей шеей. А
баба - садистка (первое впечатление всегда правильное), ей просто было
забавно смотреть, как я изображал из себя молодца-удальца! Она уже
привыкла, что все старики чокнутые и рассчитывают завести шуры-муры с
красивой врачихой... Наш бывший декан, умный мужик, выйдя на пенсию, стал
рассказывать, что в вагоне метро обязательно какая-нибудь мадемуазель ему
строит куры... М-да, у меня в этом смысле тяжелая наследственность Бывали
периоды, когда женщины начинали проявлять ко мне повышенный интерес.
Например, в Гонконге. В отеле буквально скреблись в дверь Романтическая
цветочница Недотрога стандартистка с невинными глазками, вдруг готовая на
приключения... Я, правда, быстро догадался, что меня элементарно
"засветили", и пытался вычислить, какая разведка подсовывает очередную юную
китаяночку.
- Профессор Сан-Джайст?
Я не сразу ее узнаю. В темном платье, без марлевой повязки, она потеряла
половину своей элегантности. Обтянутые щеки и заостренный носик выдают
возраст: за тридцать и далее - везде. Почему она называет меня профессором?
- Я была вашей студенткой, профессор. Конечно, вы меня не помните...
...Однако короткий проверочный взгляд. Вдруг? Нет, не помню.
- ...на третьем курсе решила, что исторический факультет плодит
безработных, и перешла на медицинский В досье, - она протянула мне широкий
плоский заклеенный конверт, - телефон вашего лечащего врача. Я только что с
ним говорила.
- Мадам, может, спустимся в вестибюль, выпьем кофе?
- Профессор, наше госпитальное бистро мне осточертело. Одни и те же
физиономии. Сделайте милость, пригласите вашу поклонницу хотя бы в кафе
напротив госпитальных ворот.
Неважно, как ее звали. Не имеет значения. Мы очень мило провели полтора
часа в кафе, и она даже позволила себе стакан бордо. "Смену сдала, могу
расслабиться". Я старался быть занимательным, обаятельным, стряхнул пыль с
ушей, кувыркался на ковре. Она ни разу не улыбнулась. Ее глаза меня
буравили, но было ощущение, что я беседую с рентгеновским аппаратом. Без
малейших эмоций давала понять: все мои ужимки и прыжки на нее не действуют.
Не возникло контакта, не проскочила искра? Просто с самого начала мне
сказали, что когда-то поджидали профессора Сан-Джайста в университетских
коридорах, а профессор не обращал внимания. Затем - неудачная семейная
жизнь. А вы, профессор, сейчас выглядите отвратительно, недостойно вашего
возраста. Я вижу, что не возбуждаю вас как женщина (рентгеновские лучи!),
но, может, женщина вам и не нужна. На первых порах вам требуется медсестра,
сиделка, кухарка, служанка. Вы чего-то испугались. Надо снять
...Закладка в соц.сетях
