Жанр: Драма
Тень всадника
...Джайст, вы убежали от них в
кусты. Извините, я не точно выразился. Вы пытались привлечь к себе внимание
и кричали: "Не отдам деньги, не отдам деньги". Тут все показания сходятся.
Наверно, вы надеялись, что пятерка в полном составе последует за вами и
оставит вашу даму в покое. За вами побежали двое с бейсбольными битами. И
тут из-за поворота, за которым вы скрылись, выскочил всадник. Он был одет в
форму офицера французской кавалерии и в руке держал саблю...
"Обычно саблю держат ногой", - хотел вставить я, но не успел. И вообще,
рассказ полицейского меньше всего требовал иронических комментариев.
- Всадник догнал двух парней с битами и срубил им головы. Вожак группы (так
называет его миссис Галлей) не сдвинулся с места и стрелял во всадника.
Выпустил всю обойму. Всадник срубил ему голову. Потом мы провели
экспертизу. Всадник не ранил, не калечил своих жертв. Это были отработанные
удары военного кавалериста старой школы. Он убивал одним взмахом сабли.
Кстати, сейчас нет военной кавалерии. Есть национальная конная гвардия, но
таким ударам гвардию не учат.
Выслушав перевод, я спросил:
- Где же был я все это время?
- А вы не хотите знать, где была миссис Галлей и двое оставшихся в живых
ребят? - вежливо осведомился полицейский.
Очки скрывали выражение его глаз, но что он думал, я догадывался. В тяжелом
взгляде Дженни читалось: "Молчи лучше в тряпочку".
- Миссис Галлей проявила редкостное самообладание и мужество, - продолжал
полицейский. - Она скомандовала мальчикам лечь плашмя на землю и закрыть
голову руками. А сама...
- Не приукрашивайте картину, - возразила Дженни, - сама я вопила от ужаса
как сумасшедшая.
- На непонятном языке.
- Конечно, по-русски, капитан. Когда смерть в двух шагах, то кричат "мама"
на родном языке. А мальчики увидели, что от всадника им не убежать. Двое
старших с бейсбольными битами уж как петляли по поляне... И они прижались
ко мне, словно я была их матерью и бормотали: "Мэм, спасите". И я сказала
им: "Ничком, на землю и не шевелитесь!" Наверно, мои вопли надоели
всаднику. Он вздыбил коня и ускакал обратно по лесной дороге... Кто-то в
лесу услышал крики и выстрелы. Прилетел полицейский вертолет.
- Да, нам позвонили из машины.
Теперь я лишь присутствовал при их диалоге. Дженни переводила, даже не
глядя в мою сторону.
- Вы спустились с небес, как посланцы Бога Кажется, мы втроем хором
заревели...
- А потом мы нашли недалеко от поляны, за тем поворотом, куда ускакал
всадник, мистера Сан-Джайста. Он лежал без сознания, в крови. У него была
сквозная пулевая рана в плече.
- Тот парень, что заварил всю эту кашу, выстрелил вслед Сан-Джайсту.
- Мальчики утверждают, что Дейв стрелял только во всадника.
- Вспомните, капитан, сначала мальчишки говорили про букет цветов.
- Но мальчики сразу сказали, что вы, миссис Галлей, спасли им жизнь. И
врачи доказывают: мистера Сан-Джайста ранили выстрелом в грудь, а не в
спину.
- Значит, профессор, убегая, обернулся. Тут его и настигла пуля. Какие
могут быть еще объяснения?
- Никаких, миссис Галлей. И в этом вся сложность. Инцидент произошел среди
бела дня...
- Что вы называете инцидентом?
- Ну вашу встречу с Дейвом и компанией. До появления всадника...
- Какое безобидное словечко. Вы бы желали вашей жене и дочери такого
"инцидента"?
- Пожалуйста, не придирайтесь к терминам. Я хочу сказать, что лес был полон
народу, особенно в районе стоянок машин и вдоль шоссе, опоясывающего лес. И
никто, никто не видел всадника! Он растворился в воздухе. Зато мы имеем три
обезглавленных трупа. Ведь не с неба они свалились?
- Это уж точно, капитан. Тут наши свидетельства ни на йоту не расходятся.
- Почему всадник был одет в форму французского офицера? - встрял я и
нарушил их оживленную беседу.
На меня покосились с неудовольствием. Дженни перевела, полицейский без
особой охоты объяснил:
- Мы тщательно проанализировали показания миссис Галлей, мистера
Джефферсона и мистера Франклина. Они единодушно утверждают, что на всаднике
был синий военный мундир. Костюм, взятый из музея американской кавалерии?
Но даже в прошлом веке американские кавалеристы не носили на груди шнурков.
Мы навели справки. Выяснилось, что всадник был облачен в парадную форму
французского драгуна эпохи Наполеона: белая перевязь наискось, желтые
эполеты...
- Красные эполеты, - поправил я.
- Что он сказал? - встрепенулся полицейский.
- Как всегда, глупости, - ответила Дженни.
- Нет, что он сказал? Переведите!
- Профессор демонстрирует свою эрудицию. Он специалист по французской
истории. Он может обрисовать форму одежды всех видов войск до мельчайших
деталей.
- Пожалуйста, - попросил полицейский.
Я обрисовал. Полицейский строчил в блокноте. Потом полицейский перелистал
блокнот, перечел какую-то запись.
- Потрясающе! Все совпадает.
Он снял очки и впервые взглянул на меня как на респектабельного субъекта.
- Вы нам дали очень ценные сведения, профессор. Этот маньяк-убийца,
наверно, захочет раздобыть и другие атрибуты французского военного
обмундирования. И тут...
Полицейский не закончил фразы, не стал меня вводить в курс операции.
Дженни перевела.
- Вы на правильном пути, - сказал я. - Надо проконтролировать точки сбыта
антиквариата.
Я старался не замечать испепеляющих молний Дженни.
- Мистер Сан-Джайст, - как бы мимоходом поинтересовался полицейский, - вам
никогда не приходилось служить в полиции?
- Я рядовой читатель детективной литературы, - быстро пробормотал я, поняв,
что несколько высунулся. - Кстати, Голливуд, случайно, не проводил
массовку?
- Проверяли, - поскучнел полицейский. - Никаких массовок в этот день не
проводилось. Никаких фильмов с участием французской кавалерии в Голливуде
давно не снимают.
И захлопнул блокнот.
- Спасибо, мистер Сан-Джайст. Благодарствую, что вы нашли силы хоть в
чем-то нам помочь. Миссис Галлей, я бы желал побыть с профессором буквально
минуту наедине. Уверяю вас, у следствия больше нет и не будет к нему
вопросов. Мы объяснимся на пальцах, но без присутствия дам.
Дженни передернула плечами и вышла. В дверях, правда, обернулась и со
слабым подобием улыбки:
- Выздоравливай, Тони.
Полицейский проводил ее глазами, покрутил в руках очки и, решив их не
надевать, повернулся ко мне. От его взгляда было некуда деваться.
- Профессор, я говорю очень медленно и надеюсь, вы уловите суть сказанного.
Я принимаю во внимание ваш возраст и искренне вам сочувствую. Именно
поэтому я позволю себе... Да, есть разница: читать детектив, лежа на
диванчике, или влипнуть в детектив самому. Конечно, миссис Галлей отчаянно
храбрая девочка, но в той страшной и неожиданной ситуации, в которой вы
оказались, нельзя, никак было нельзя оставлять женщину одну. Вы меня
понимаете?
- Ай андестенд, - ответил я.
Дженни взяла меня из госпиталя через четыре дня, объяснив, что каждый день
стационара стоит очень дорого, а моя страховка вряд ли годится в Америке. О
страховке мы говорили неоднократно и подробно. Дженни послала от моего
имени письмо в соответствующие инстанции с просьбой возместить лечение в
госпитале. Разговоров на другие темы Дженни старательно избегала, да и я не
рвался.
Меня поселили наверху в кабинете, посадили на вегетарианскую диету, возили
в госпиталь на перевязку, следили, чтоб я не поднимал на руки Элю и
выполнял медицинские предписания - в частности, прогуливался по квартире,
ежедневно увеличивая количество шагов.
Вообще, Дженни вела себя идеально, но ближе чем на метр ко мне не
приближалась. Держала дистанцию. Она научилась смотреть как-то мимо меня,
да и я не ловил ее взгляда. И тем не менее - вот это было ново! - я
чувствовал, что за мной все время наблюдают, ведь у женщин очень развито
периферийное зрение.
Иногда, собравшись с духом, я намеревался задать Дженни множество вопросов,
однако все вопросы, да и желание их задавать, мигом исчезали после того,
как, закрывшись в ванной и побрившись, я взирал на себя в зеркало.
Я постарел лет на десять.
Ни ранение, ни инфаркт (из которого я вроде выбрался), ни психологический
шок не могли привести к таким резким изменениям.
Оцепенело я разглядывал в зеркале свое чужое лицо и думал, что теперь мне
надо привыкать к нему и в конце концов я привыкну, но привыкнет ли Дженни?
Никакой суд присяжных ее к этому не приговаривал. И в моей башке звучали
слова Глубоководной Рыбы, сказанные в Вашингтоне. Почему я не принял их
всерьез?
Как-то мимоходом я поинтересовался:
- Писали что-нибудь в газетах?
- Писали, - со змеиной улыбкой ответила Дженни. - И все мои знакомые
прочли. Тебе этого лучше не читать.
Я быстро выздоравливал. Я совершал прогулки на средней скорости по
Вентура-бульвару (на холмы не взбирался), ежедневно увеличивая километраж.
Побаливало левое плечо, иногда сдавливало грудь. "Что это такое?" - спросил
я у доктора. Доктор радостно пояснил: "Начальная стадия стенокардии". Я не
стал сообщать новость Дженни, хотя по ее глазам видел, что она в курсе.
Наверняка тоже беседовала с врачом.
Я обозлился. Вы меня мало знаете! Я эту начальную стадию переломаю. Я
двигательное животное. Мне надо двигаться и двигаться. Я приведу себя в
былую форму.
Утром я просыпался несколько разбитым, но заставлял себя скорее выйти на
улицу. Во время многочасового марша мои хвори отступали, и я успевал еще
вздремнуть дома, до приезда девочек. И спускался опять на улицу, на этот
раз с Элей.
Я ужинал в одиночестве. Наш распорядок дня не совпадал. Да и трудно было бы
проводить вечер с любимой женщиной в молчании - повторяю, Дженни избегала
разговоров, кроме как на госпитальные темы, а этих тем и всего, что связано
с моим здоровьем, я старался не касаться.
Однажды Дженни задержалась на кухне, потом присела к столу:
- Я вижу, ты ведешь спортивный образ жизни. Готовишься к всемирной
олимпиаде? И прекрасно обходишься без спиртного и курева.
Подразумевалось: ...и без спанья со мной.
Я подумал: это намек? Но ведь ты сама установила барьеры. Или мне намекают,
что пора съезжать с квартиры, дескать, мой дом не санаторий.
Про то, что пора отчаливать, я думал постоянно. Однако прежде надо бы найти
деньги за лечение (и лежание) в госпитале. Или найти организацию, которая
эти расходы покроет. Для меня сумма была неподъемная. Вот когда доктор
скажет, что я пришел в норму, я задействую свои каналы. С женщиной
расстаются красиво или некрасиво. В данном случае красота меня не
волновала. Сначала я должен погасить долг, снять финансовую удавку с
Дженни, а уж потом со спокойной душой и чистой совестью повеситься.
- Да, я готовлюсь.
Подразумевалось: найду деньги, расплачусь и уеду. Но если тебе все
обрыдло...
Она поняла.
- Оставайся. Ты мне не мешаешь и вполне устраиваешь, как бесплатный
бэби-ситтер.
Что называется - получил слегка по роже. Проглотим. И потом с Элей у меня
действительно любовь и дружба. Мы с удовольствием гуляем, я ее кормлю,
купаю, укладываю спать, когда Дженни отправляется куда-то по вечерам. Куда?
Я не спрашивал.
Впервые после долгого перерыва мы поиграли в гляделки.
- По твоему мнению, мою квартиру еще продолжают прослушивать?
Вот оно что! Я не знал каких-то обстоятельств, ей известных. Или Дженни
узнала нечто про меня, о чем я ей ранее не сообщал. Тогда объяснимо, почему
ко мне такой пристальный интерес, почему держат дома и втихаря за мной
наблюдают. Поведение женщины диктуется двумя стимулами: любовью и
любопытством. Любовь, видимо, кончилась. (А как могло быть иначе? Постыдное
бегство в лесу не прощают.) Но любопытство порой сильнее любви.
- Кто прослушивает? - спросил я по инерции и тут же был наказан.
- Любопытны не только женщины. Наверно, полиции тоже любопытно знать, что
меня связывает со старым профессором-импотентом.
Ушла в спальню, хлопнув дверью.
Я стоял на балконе и курил. "Хорошо, - думал я. - Я забыл, что Дженни
обладает даром угадывать мои мысли. Но почему уж так, наотмашь? Нельзя
позволять вытирать о себя ноги..."
- Тоничка, - раздался за спиной негромкий голос.
"Не будь тряпкой", - сказал я себе. Потушил сигарету. Обернулся. И
приготовленные слова застряли в моей глотке.
Под маской нахальной девчонки я различил на ее лице... страх. Она боялась -
я понял! - она боялась, что сейчас я произнесу какую-то чушь, которая
приведет к разрыву.
Значит, еще не все потеряно?
Умный человек на моем месте бросился бы на колени.
Глупый человек, каким я оказался, прочел холодным тоном, плохо скрывающим
обиду, короткую лекцию о следственной практике. Полицейский явился в
госпиталь с миниатюрным магнитофоном. Почему мы не заметили? Их учат тому,
чтоб никто не замечал. Сверхчувствительный микрофон мог быть спрятан у него
в часах, в авторучке. Специальная аппаратура. Затем кассету прокрутили в
присутствии русского переводчика. Рутинная проверка. Если бы твой текст
отличался от моего, это бы насторожило следствие. Но ты переводила
буквально слово в слово. А ставить квартиру на прослушивание - дорогое
развлечение. У полиции, тем более в Лос-Анджелесе, других дел хватает.
В ответ:
- Будешь изображать из себя Железного Гуго?
- Кто это?
- У меня тоже есть вопросы, но я их не задаю. Да, я боюсь. Боюсь за твое
здоровье. Ведь каждый вечер я сидела около тебя в госпитале, пока ты
валялся без сознания... Ты представить себе не можешь, что я пережила...
Когда я так трогаю, тебе не больно? Тони, не изображай из себя героя. Ого,
я думала, у тебя эта штука уже не функционирует... Тони, дойдем до
спальни... А ты совсем меня не хотел, нисколечко? Тони, не хулигань...
Тони, я же не смогу надеть завтра прозрачные колготки... А если Эля
проснется? Ладно, ладно, давай здесь... Подчиняйся мне. Не делай резких
движений...
Авторы старых добрых романов заканчивали фразой:
"Так они прожили тридцать лет и три года и умерли в один день".
М-да, граждане... Если быть честным... На самом деле моя гусарская атака на
ковре хоть и выглядела красиво, да результаты имела жалкие. Не то чтобы
полное фиаско, но так с молодой женщиной любовью не занимаются. И не
глотают потом какую-то гадость (Дженни сбегала наверх, принесла), чтобы
утихомирить сердцебиение.
Короче, были все основания гнать меня в шею. Вместо этого Дженни сказала:
- Без паники. Я приведу тебя в порядок.
Выставила коньяк. Накормила. Уложила с собой.
Описание следующей недели могло бы послужить яркой страницей в книге о
сексуальном воспитании. Назовем сие школой новобранцев под руководством
опытного сержанта. Подробностей не ждите, у нас с Дженни свои тайны.
Мною командовали. Я подчинялся. И признаться, уже не очень разбирался, кто
для меня Дженни - медсестра или любовница.
На уик-энд злодейка мамаша сбагрила ребеночка Гале и Матвею Абрамовичу. Мы
уехали в Окснард. Сняли номер в гостинице.
Прогулки по памятным местам. Ужин в ресторанчике с деревянным рулевым
колесом, шкиперской фуражкой, боцманской бородкой, макетами парусников.
Морские регалии явно прибавили мне силы (не претендую, будто открыл
чудодейственное средство, однако, если у кого проблемы- попробуйте).
Утром опять прошлись по пляжу, а как солнце стало припекать - вернулись в
гостиницу и задернули на окне шторы.
И вот тогда я почувствовал, что кое-что умею, что роли переменились: моя
девочка в моих руках. И в награду получил волшебные слова, которые не
повторю даже перед страшным судом.
И после мы заснули, причем если я привык прикладываться днем, то с Дженни
такого не бывало.
...Чтоб не будить Дженни, я осторожно глянул за штору. Закатный красный шар
отражался в окнах соседнего дома. Сзади, из глубины комнаты, я услышал:
- А теперь, чудище, рассказывай, кто ты есть.
Странная субстанция человеческая психология. Рассказать? С великим
удовольствием! Ведь если не Дженни, то кому? Если не сейчас, то когда?
Однако я еще смутно надеялся свести все или к шутке, или к очередной
истории.
- Мой отец, Дженни, был значительно старше моей матери. Профессиональный
военный. Выйдя в отставку, он купил домик с садом на углу улиц la Chouette
и Jeu-d'Arc. Через год он умер. Мне как раз исполнилось десять лет. Я
хорошо помню сад, густую траву, заросли кустов... Зажечь свет?
- Не зажигай. Не в эти ли кусты ты опять намереваешься сбежать?
Произнесено было со смешком, но я не обиделся. Женщина, которую я любил,
женщина, которая меня любила, женщина, которая доказала, что может
буквально вернуть меня к жизни, имела право на любую интонацию. Последняя
неделя определила наши отношения. И если я рассчитывал не просто жить, а
жить с Дженни и не терять ее, то мне оставалось только слепо ей
подчиняться.
- Дженни, увы, у меня бывают провалы в памяти. Что произошло в лесу? Как я
мог тебя бросить одну?
- Я не поверила, что ты меня бросил. Я думала, что ты заметил кого-то и
побежал звать на помощь. И когда эти двое с бейсбольными битами, как по
команде, припустили обратно, когда из-за поворота вылетел всадник в синем
мундире, я безумно обрадовалась. Конечно, это Тони попросил его
вмешаться!.. Понимаешь, они хотели употребить меня, хором, все впятером...
Я не успела испугаться. Я думала, мол, как-то обойдется, ограничится
разговорами, откуплюсь... Или умру сразу от омерзения... Я испугалась,
когда всадник снес голову первому. Парень пытался парировать удар битой, он
стоял еще несколько секунд, без головы, и кровь хлестала фонтанчиком.
Второй петлял по поляне как заяц и орал благим матом. Мы наблюдали эту
сцену, парализованные. Потом Дейв начал стрелять и сказал мне: "Мэм, стойте
рядом, иначе он вас догонит и убьет". Представляешь, Дейв почувствовал себя
моим защитником! Всадник на ходу зарубил второго и повернул к нам. Дейв, с
серым лицом - клянусь, Тони, у этого черного парня было серое лицо! -
застыл, будто каменный, держал пистолет двумя руками, целился и стрелял.
Лошадь с глухим топотом приближалась, она вырастала в размерах, она неслась
на нас, огромная, как электричка. Блеснуло что-то длинное, узкое, и голова
Дейва покатилась по траве... столько крови я никогда не видела. Всадник
сделал круг и неторопливо, бочком, поехал к нам. Я приказала ребятам лечь
наземь и закричала:
- Тони, опомнись! Тони, не трогай мальчиков!
- Почему "Тони"?
- Потому что это был ты. Лицо всадника было мне незнакомо, довольно
молодое, впрочем, не разобрала, не помню. Но его глаза, твой взгляд я
узнала. Я засекла однажды у тебя такой взгляд. Обычно ты себя
контролируешь, но тогда он вдруг прорезался...
- Тони, - кричала я, - не надо, не трогай мальчиков!
Ты мрачно с высоты на меня посмотрел (не узнавая! Тот, кем ты был, и не мог
меня узнать. И смотрел надменно, как на полоумную бабу), вздыбил лошадь и
ускакал не оборачиваясь.
При первом же посещении библиотеки я поднял газеты за соответствующие
числа. Естественно, журналисты уделили основное внимание таинственному
всаднику. Фамилия Дженни фигурировала. Юные мистеры Джефферсон и Франклин
выражали признательность миссис Галлей: своим хладнокровным поведением она
спасла им жизнь. Указывалось также, что спутник миссис Галлей, мужчина
почтенного возраста, в самый разгар событий предпочел смыться. Имя мужчины
почтенного возраста не упоминалось. В двух строках сообщалось, что он тоже
пострадал и с огнестрельной раной был увезен в военный госпиталь.
Публиковались соболезнования семьям погибших. Представитель генерального
прокурора США в Южной Калифорнии заявил, что поставил расследование этого
дела под свой персональный контроль. Полицейские детективы допросили
персонал трех конно-спортивных школ...
Трагедия в лесу вызвала в прессе широкую дискуссию, и, как всегда,
столкнулись противоположные мнения. Молодая женщина, брошенная своим
спутником, попала в критическую ситуацию. Кто же был таинственный всадник в
опереточном (так и написали - опереточном) мундире французского
кавалериста? Сумасшедший маньяк-убийца или самаритянин-доброхот, который,
рискуя жизнью (в него стреляли), избавил женщину от насилия и унижения?
Правда, все соглашались, что всадник действовал не совсем адекватно
ситуации и лучше бы он ограничился превентивными мерами (то есть снес бы
только полголовы?). Особенно резкими были читательские отклики. В одних
утверждалось, что полиции, как обычно, никогда нет на месте происшествия,
поэтому в штате Калифорния необходимо разрешить ношение оружия, ибо
граждане вынуждены рассчитывать только на свои средства обороны, и если бы
не всадник, банда бы изнасиловала женщину, а в следующий уик-энд спокойно
подстерегала бы очередную жертву-и никого бы это не заинтересовало и не
привлекло внимание прессы, пока бандиты кого-то не убили, но и тогда бы их
не нашли, они перекочевали бы развлекаться в соседний лес. Авторы других
писем возмущались неслыханным проявлением расизма; для них было очевидно,
что если бы к женщине приставали белые, то всадник продолжал бы тихонько
совершать свой дневной моцион или сам бы наблюдал из-за кустов, как
ребятишки проказничают...
Я понял, что Дженни имела в виду, когда с нехорошей улыбкой отчеканила: "И
все мои знакомые прочли". Для ее лос-анджелесских знакомых (для наших общих
знакомых!) главным в этих публикациях была не расовая полемика, не
пересмотр законов и правил самозащиты, - главным для них была информация о
поведении спутника Дженни. Кто был ее спутником, они догадывались.
Дженни специально ездила по гостям (пока я сидел с Эли) и, рассказывая
подробности "инцидента", повторяла, что это профессор заметил всадника и
побежал звать его на помощь. Знакомые Дженни сочувственно ахали, однако,
как комментировала Дженни, ее аргументация их не очень впечатляла.
Кто-то из великих сказал: "Репутацию теряют раз и навсегда".
Даже Кэтти, приглашая Дженни на свой день рождения, осторожно намекнула,
дескать, как хочешь, но приходи лучше одна, я устраиваю девичник.
У меня появился враг. Его появление нетрудно было предвидеть. Просто раньше
у нас был негласный уговор: солнце бесчинствовало до пяти вечера, а я до
пяти носа из библиотеки не высовывал. Теперь солнце вспомнило, что по
календарю весна, и безжалостно укорачивало теневую кромку от домов и
деревьев до размера бикини, превращая тротуары города в сковородку. Долго и
быстро по такому пеклу не прошагаешь.
Дженни выезжала навстречу и подбирала меня где-то на трети пути. Из финской
сухой бани я прыгал в холодильник на колесах и наслаждался благами
цивилизации. Молодцы, американцы! Без всякого европейского высокомерия
установили в каждой тачке эр-кондишен. Когда же мы, забрав Элю, застревали
в неизбежной пробке на Лорел-каньоне, моя подозрительность к разным
техническим штучкам-дрючкам просыпалась, и я представлял себе: вдруг
система охлаждения откажет и мы втроем заживо сваримся в "понтиаке"? Но
система не отказывала (в отличие от другой Системы, которая, если судить по
газетным публикациям, пальцем не пошевельнула, что, кстати, весьма для нее
характерно), и мы весело болтали, я любовался открыточно-курортными
пейзажами с вершины перевала (щедрая администрация штата показывала их
задарма широкой публике), а Дженни плавно вписывалась в крутые виражи,
постепенно набирая скорость на спуске. В нашей металлической стеклянной
коробке я чувствовал себя в безопасности, и это чувство безопасности
исходило в первую очередь от Дженни.
Грубо говоря, я спрятался за ее спиной (в ее машине, в ее квартире), и
Дженни храбро взвалила на свои плечи (красивые плечи - когда она перешла на
летнюю форму одежды, это особенно стало заметно) мои финансовые проблемы,
мою подмоченную репутацию, мои перепады настроения, мнительность и все
комплексы человека, неожиданно оказавшегося в критическом мужском возрасте.
Мы опять поменяли распорядок дня ("Ты должен жить в режиме, к которому
привык"), вернулись наши совместные ужины, и Дженни мне позволяла несколько
рюмок, и перед ужином или в самом его начале, мне позволяли охотно
(надеюсь!) еще кое-чем заниматься с ней ("Извините, профессор, после
третьей рюмки вы уже не годитесь"). И я "извинял". А что мне оставалось
делать? Я ей доверился.
Повторялась история с Жозефиной, и точно так, как Жозефина, Дженни лепила
меня заново заботливыми руками (иногда, особенно ночью, было ощущение, что
я попал в те же умелые руки), и мне нравилось быть зависимым от нее, и я
угадывал, что ей нравится быть владычицей морской и земной, хозяйкой
положения. Разумеется, я помнил драматический финал той истории, но тогда я
(вернее, тот, кем я был) совершил чудовищную ошибку. Нет, такого больше не
произойдет, отныне Дженни не только моя любовь - моя икона, и я на нее
молюсь.
Раз в двести лет можно довериться женщине.
...Минуту назад были произнесены наши волшебные слова. Мы лежали рядом,
касаясь ладонями друг друга. Едва слышным шепотом она спросила:
- Тони, ты будешь опять молодым?
Я ждал этого вопроса. Я понимал, что когда-нибудь она его задаст, что мне
рискованно ставить на кон свое будущее, свое счастье, и есть иллюзии,
которые предпочтительнее сохранить. Поколебавшись (и сразу запрезирав себя
за эти колебания), я честно ответил:
- Нет, Дженни, ведь я все тебе рассказал. Мои путешествия по времени
кончились.
В темноте я не видел ее лица.
А был ли я когда-нибудь молодым? Конечно, в первой моей жизни. И вот, -
парадокс! - молодость тогда мне здорово мешала. Например, из-за возрастного
ценза я не смог баллотироваться в Законодательное собрание, хоть считался
чуть ли не самым авторитетным революционером в своем департаменте. Будь моя
воля, я бы "проходил" два года за один, как студент, который сдает
экстерном экзамены сразу за несколько курсов. Меня сжигало честолюбие? Нет,
если принимать за честолюбие жажду власти. Да, если понимать под
честолюбием желание скорее совершить то, что только тебе по силам.
...В Париже, в здании Тюильрийского манежа, кипели страсти. Я проводил
скучную зиму в глухой провинции, работая над брошюрой "Дух революции".
Между прочим, там есть такая фраза: "Если революция потеряет разум, то
напрасны будут попытки ее образумить. Лекарст
...Закладка в соц.сетях
