Жанр: Драма
Тень всадника
...яюсь и
придираюсь.
- Разборка с докторами?
- Разборка с докторами. И вообще, я стала какой-то вредной. Со мной сейчас
тяжело общаться. Я бы на твоем месте не торопилась в Лос-Анджелес.
- Дженни!!!
И я понес, понес, понес. Дескать, я не буду тебе в тягость. Наоборот,
помощник в трудную минуту, верный друг, утешитель и домработница. Стерплю
все твои капризы. Сочту за счастье.
Бессмысленный набор слов.
Пауза.
- Ладно, дай мне время подумать. Я позвоню на неделе.
Звонка не последовало. И я решил, что недостойно мне выступать в роли
мучителя моей девочки. Надо взять инициативу на себя. Через десять дней
позвонил сам:
- Жива, здорова? Мое настроение? Превосходное. Знаешь, чем я занимался?
Штудировал в парижской национальной библиотеке своды юридических законов.
Начиная с Нантского эдикта. И не нашел ни одного декрета, который бы тебя
обязывал. Никакие присяжные заседатели, никакой народный суд не может тебя
заставить жить со мной. Не существует в природе такой юрисдикции. Зато
вычитал аналогичную историю. Он: "Кармен, тебя я обожаю, Кармен, тебе я все
проща-а-аю". Она: "У любви, как у пташки, крылья". Новелла Мериме, написана
в прошлом веке. Нет ничего нового под солнцем. Цитирую не Мериме, а
либретто оперы? Вот видишь, какие мужики обманщики. Я рад, что удалось тебя
развеселить. Буду продолжать в том же духе по телефону с твоего, конечно,
позволения. Позволяешь? Целую тебя, моя девочка.
Когда Дженни еще не было (неужели когда-то Дженни не было?), я мечтал:
выйду на пенсию - планировалось сие лет через пятнадцать - и засяду за
трехтомный исторический труд, посвященный ключевым событиям последних двух
веков.
Французская революция.
Наполеоновские войны и передел Европы.
Гражданская война в Американских Штатах.
Первая мировая война и Русская революция.
Вторая мировая война.
Мир в эпоху "холодной войны".
Часть материала взял бы из своих старых лекций, перекомпоновал, выстроил по
схеме. Материал надо строго отредактировать, очистить от полемики.
Например, в моем курсе по истории Французской революции я постоянно
полемизировал с Оларом и Мишле, хотя отношусь к ним с глубоким почтением. У
лекций своя специфика, но в книге полемизировать с классиками считаю
недостойным приемом - сколько людей сделало себе имя в науке на
конъюнктурной полемике! Моя задача - обосновать свою концепцию, и тут
требуется не кавалерийский наскок (чем я, каюсь, злоупотреблял на лекциях),
а годы упорной пахоты. В первую очередь желательно перечитать те книги,
которые когда-то меня многому научили, а это - полтысячи томов! То есть, в
сущности, у меня времени - в обрез. Дай Бог здоровья и сил проработать с
полной выкладкой еще лет двадцать...
Ведь предчувствовал, что попаду в цейтнот, и это послужило дополнительным
поводом для ухода из Системы! Хватит оперативных игр и странствий, не тебе
решать судьбы мира, вернись к себе самому - не буквально, буквально
вернуться невозможно, - но ты был задуман как личность, которая впитала в
себя идеи Монтескье и Руссо, ты был теоретиком.
Автоматная очередь в Париже через застекленную дверь напомнила библейскую
истину: кто-то предполагает, а кто-то на самом деле располагает.
А потом появилась Дженни. И ты тоже кое-что предчувствовал...
Нет, так просто я ее не отдам. Что бы там ни было - увлечение, роман,
перепад настроения - не важно, не хочу знать! - ты должен вести себя так,
как вел под Эйлау свой полк на русскую стену штыков, а более безнадежной
ситуации в твоей жизни не встречалось.
Рассмотрим хладнокровно диспозицию.
Госпитальный долг. Пусть он тебя не волнует. Как-нибудь выкрутишься,
где-нибудь что-нибудь сдвинется. В крайнем случае купишь билет на самолет в
Осло и отправишься к северным фиордам. Не бывало такого, чтобы женщины не
получали от тебя денег. С какой стати традиция будет нарушена?
Дженни, Дженни, Дженничка... Сними розовые очки, вспомни все ее вольные или
нечаянные исповеди. "Мы - поколение, совершившее сексуальную революцию".
Она - современная девочка, ты у нее... десятый... тридцатый... сотый... по
счету любовник (к черту арифметику!), у нее с ними сложился стереотип
отношений. Она их неожиданно бросает (любовников, не отношения, впрочем, по
логике - есть логика? - отношения тоже), и гордые мужчины ни хрена не
понимают (ведь еще вчера клялась, божилась, любила!), ревнуют, причитают,
хнычут, надоедают, преследуют ее... Раньше мужики уходили первыми, теперь
первыми уходят женщины, - поветрие, мода изменилась, а мужики все еще не
разобрались, не очухались!
По настороженной интонации ее голоса чувствуется, что она ждет подобного
поведения и от тебя.
Сломай стереотип, и все встанет на место.
Повторяй себе: нет ничего отвратительнее влюбленного старикашки, лепечущего
жалкие слова. Ты профессор и по великой милости разрешаешь своей студентке
быть с тобой на "ты".
...Но, как студент к экзамену, я готовился к каждому телефонному звонку в
Лос-Анджелес. Следил за тем, чтоб мой голос был бодр и весел, старался ее
рассмешить какой-нибудь заранее придуманной байкой. И когда это удавалось,
- удавалось! - я говорил: "Целую тебя, моя девочка" - и вешал трубку.
Особенно тяжело ранним утром. Просыпаешься совершенно беззащитный, не успев
облачиться в дневную броню. И сразу как током бьет: "Нет Дженни!"
Недаром изощренные палачи казнят приговоренных к смерти на рассвете.
И мне, чтобы справиться с болью, надо было тут же вскакивать и мчаться
куда-то по неотложным делам (чаще всего иллюзорным) или, наоборот,
продолжать валяться в постели, постепенно погружаясь в сладкий поток
химерических планов, в апофеозе которых я вручал Дженни чек на шесть
миллионов долларов (почему шесть? а почему нет? какая, в сущности,
разница...) или приносил примерно такую же сумму в наволочке наличными
(причем всерьез размышлял, поместятся ли банкноты в наволочку), а потом с
непроницаемой рожей удалялся, даже не прикоснувшись к руке моей девочки.
Слабо?
Мною овладела идефикс: сделать Дженни подарок, ведь, кроме цветов, я ей
ничего не дарил. Подарок - "Мерседес-500", "БМВ-328i", дом на Беверли-Хиллз
- получай, пожалуйста, ключи, а я отваливаю и ни на что не претендую.
Естественно, подразумевалось, мол, дальше посмотрим. Но дальше смотреть
было неинтересно (честное слово!), я категорически себе запрещал (и это
удавалось) воображать какие-либо постельные сцены. Бредовые фантазии с
наволочкой, набитой банковскими пачками зеленых бумажек, служили мне чем-то
вроде пуленепробиваемого жилета, и когда я его на себя натягивал, то с
легким сердцем и чувством исполненного долга топал в национальную
библиотеку.
В "Мемуарах" Талейрана (том III) обнаружил такое место:
"Осенью 1828 года по какой-то надобности я оказался в Брюгге (пропускаю
описание красот этой северной Венеции) и там случайно встретился с одним
любопытным человеком. Мне его представили как шведского аристократа (не
помню имени), выправка и манеры вполне тому соответствовали, более того,
угадывалась военная биография. Впрочем, как только он произнес несколько
фраз - беседовали по-французски, - я понял, что этот швед парижской
закваски, вырос на парижских дрожжах. Неудивительно. По Европе тогда
бродило множество авантюристов, осколков Великой империи. Ведь Император в
благом расположении духа мановением руки чеканил в больших количествах
"фонов", графов, баронов - поди теперь проверь, кто из них подлинный, кто
фальшивый.
Мне сообщили, что этот "швед" обладает обширной информацией. Действительно,
кое-что он знал.
Но когда он сказал: "Граф Д'Артуа не сможет долго управлять Францией, его
прогонят" - я чуть не грохнулся на пол от изумления.
Меня поразили не столько его слова (как приверженцу Орлеанской династии мне
их приятно было услышать, к тому же они подтверждали и мои наблюдения),
сколько слог. Мой собеседник говорил на жаргоне французских санкюлотов! О
Боги, революция кончилась почти тридцать пять лет тому назад, сменились
эпохи, а "шведский аристократ" каким-то чудом сохранил младенческую
прямолинейность суждений Якобинского клуба!
Я ответил, что желаю долгого царствования Его Величеству королю Шарлю
Десятому, и поспешил перевести разговор на другую тему.
Я не боялся, что это был провокатор или шпион из департамента, получившего
мировую известность при моем "друге" Фуше, хотя шпионов мне подсылали
регулярно. Не тот профиль. Революционеров по заказу полиции не делают,
революционерами рождаются, и то поколение практически уже вымерло. Откуда
такой феномен? Прятали в пирамиде, как египетскую мумию? Возможно, шведский
санкюлот был бы чем-то полезен, однако, по моему мнению, в политической
интриге, которую мы, орлеанцы, вели в ситуации, назревавшей во Франции,
имело смысл использовать военных, банкиров, крупных торговцев, фабрикантов,
журналистов, противников реставрации, сторонников Шарля Десятого -
сторонников, в первую очередь, вернее, их ошибки, - но никогда и ни в коем
случае фанатиков! После диктатуры Робеспьера у меня от них расстройство
желудка.
И потом меня спросили, надо ли продолжать контакт с этим информированным
человеком? "Не надо, - ответил я. - Даже если у него масса достоинств, то
они перечеркнуты одним изъяном: он живет в прошлом".
Хромыга Талейран, какая паскуда! Изображает из себя целочку: "И там
случайно встретился с одним любопытным человеком". Как будто он сам не
просил организовать эту встречу! Верно разве то, что он искал не
"любопытного человека", а человека, у которого есть связи с разветвленной
сетью офицеров-бонапартистов в эмиграции. Вот ему меня и порекомендовали.
Это я упирался, ибо не понимал, какой смысл ехать в Брюгге к старой
развалине (сколько ему тогда уже было? лет 76?), не имевшей никакого
политического влияния и заседавшей в архаичной палате пэров, созданной
специально как кунсткамера огородных чучел.
Раньше мы практически не пересекались. Когда он тусовался в учредительном
собрании (Не блистал. Рядом с Мирабо и Ламетами все остальные ораторы
казались статистами), меня еще держали в пеленках. Когда я появился в
Конвенте, его отправили послом в Англию и вскоре объявили изменником.
Маршал Бернадот вернулся в Париж после Ваграма, и тут Император отобрал у
Талейрана министерство иностранных дел. Чистое совпадение. Императору
надоело, что Талейран противится его планам экспансии в Европе.
Проницательный Талейран уже тогда, в 1809 году, угадал гибельные для
империи последствия грядущих войн в Испании и России. А я это запомнил и
решил: ладно, поеду в Брюгге, пусть мой визит будет как дань уважения
автору Венского мира.
"Император в благом расположении духа мановением руки чеканил в больших
количествах "фонов", графов, баронов..." А кто дал Талейрану титул принца
Перигора? Принц Перигор - подлинный или фальшивый? Вот граф Д'Артуа, принц
Прованский - старинные аристократические титулы - и братья Луи
Шестнадцатого носили их по праву.
Все-таки интересно слушать рассуждения о подлинности родословной династии
Бурбонов от человека, первым потребовавшего казнить короля Франции! Прежде
чем сводить счеты с Талейраном, сведи их с самим собою.
Попробуем.
В Брюгге ты ожидал увидеть огородное чучело. И хотел (признайся!) ощутить
превосходство человека если не вечной молодости, то, скажем так, вечной
хорошей физической формы над своим сверстником (ну не совсем, на пятнадцать
лет он тебя был старше) и взять реванш за те годы, когда ты глотал пыль на
кавалерийском плацу и готовил новобранцев для очередной мясорубки, а
министр Талейран готовил дипломатические победы империи.
Реванша не получилось. Да, старость никого не украшает, и бывший епископ
был похож на облезлую обезьяну. (Ура! Хоть что-то урвал для своего
самолюбия) Но какой острый ум и язык! Любезным тоном, ни разу не повысив
голоса, Талейран нашинковал меня, как кочан капусты.
Выглядело примерно так. Я заводил разговор на серьезные темы (меня же за
тем и позвали!), Талейран обрывал на полуслове:
- Кто вам сказал, что причины рождают следствия, а не следствия - причины?
- Таков ход истории...
- Вы видели этот ход? Где именно он проходит? Укажите место. Любопытно
взглянуть.
- Но есть же исторические факты...
- То есть хронологический набор людских нелепостей. Это вы называете ходом?
- Допустим, что результаты не всегда соответствовали замыслам. Однако люди
старались делать как лучше.
- А я всегда приказывал своим чиновникам: "Поменьше рвения, господа".
- И все-таки почтенные мужи, с бесспорными заслугами перед обществом, пишут
воспоминания, анализируют события и тем самым восстанавливают
закономерность, логику происшедшего...
- То есть под маской псевдонаучности прячут собственные ошибки. И вы им
верите?
...Я себя чувствовал, как провинциальный актер, попавший на прием к
столичному мэтру. И убеждался в элементарной истине: европейскую политику
вершили в Париже, Вене, Лондоне, Санкт-Петербурге. А я слишком долго
просидел в захолустной деревне, называемой Стокгольмом. Для меня многие
факты были абстрагированы. Талейран знал их реальную подоплеку. Я обладал
конкретной информацией в каких-то областях. Талейран видел картину в целом.
Другой уровень мышления.
Олух Царя Небесного! Это я. И не в Брюгге, в Брюгге мне было простительно.
Но как же я умудрился только через сто семьдесят лет (округляю срок)
допереть, причем лишь случайно наткнувшись на эту сцену в "Мемуарах", что
Талейран имел непосредственное отношение к Системе! "Младенческая
прямолинейность суждений". Прав, хромыга. Когда ум хромает, это похуже
инвалидности с рождения. Ведь как я рассуждал? Дескать, Систему задумали в
полицейских ведомствах, а у Талейрана иная епархия. Не соприкасаются.
Однако без такого человека, как Талейран, Система не могла обойтись, он ее
отшлифовал, усовершенствовал. Талейран изменял Луи Шестнадцатому, Богу
(отрекся от сана епископа), Революции, Директории, Императору, королям
Реставрации - он бы изменил и Луи Филиппу Орлеанскому (если бы успел), - но
никогда он не изменял самому себе, всегда действовал согласно собственной
интуиции (не рискую приравнять интуицию к убеждениям). Так это же
краеугольный камень Системы, основа основ! У Системы нет привязанностей ни
к правительствам, ни к религии, ни к идеологиям - она верна лишь себе
самой. Теперь понятно, в Брюгге я разговаривал не с просителем, а с
начальством, мне это было неведомо, а князь Перигор веселился от души
(превосходство информации!) и смотрел на меня, как на винтик, болтик,
запасную часть в обширном хозяйстве. "Сменить, спрятать в шкаф", - приказал
Талейран (или посоветовал? не знаю, не знаю...). Короче, вот кому я обязан
передислокацией ("перебазировкой"?) в балтиморскую военную школу.
До и после Система перебрасывала меня во времени и пространстве, в
зависимости от профиля работ. Сейчас выяснилось, что в 1828 году я был
впервые в моей жизни отправлен в отставку не по своей воле.
С Дженни получился аналогичный вариант. Меня не спрашивали. Послали к
чертовой матери.
Лос-Анджелес больше не звонит. Звоню сам. Не так часто, чтобы не надоесть,
не так редко, чтобы не сложилось впечатление, будто я от нее отдаляюсь.
Интересуюсь подробностями быта, Элиным воспитанием, отношениями с японским
адмиралом Квазимодо, лабораторией доктора Хоффера. Никаких лишних вопросов,
которые бы воспринимались как вторжение в ее личную жизнь. Мы оба играем. Я
в жмурки. Дженни играет роль усталой, задерганной работой женщины. "Зря я
взяла лабораторию Хоффера, приходится вкалывать дома, ты бы посмотрел на
меня: круги под глазами, стала похожа на сову. Не сплю ночами". (Не спит
ночами с кем?) Словом, статус-кво. Ничего не произошло. Просто она с
головой нырнула в бизнес, а я застрял в парижской командировке. Бывает.
Дженни с жаром одобрила мои научные планы: "Здорово! Напиши десять томов.
Их выставят на полки в каждой университетской библиотеке. Университеты
любят многотомные сочинения. Введут тебя в учебную программу. Обретешь
мировую известность". Десять томов! Я хмыкнул. Такое пожелание в нашей
нынешней ситуации звучало двусмысленно.
Иногда в ее голосе появлялись интонации, от которых я начинал трепетать,
ожидая, что сейчас, по логике, последует... Не следовало. (Все-таки,
уважаемый принц Перигор, для следствия нужны причины. Вы меня не
переубедили. А причин, видимо, не было.) Иногда, кладя трубку, я думал, что
телефон остается единственным нашим средством общения, но в конце концов
Дженни обязательно и непременно прилетит в Париж - тут я в нее верил! На
мои похороны.
Ура! Ура! Ура! Я в работе, я начал писать. Не ведаю, на сколько томов
замахнулся, но первый в голове, конструкция готова, все встало на место. И
есть название: "Мир, который предвидел Талейран". Читая его мемуары, я
долго и зло с ним спорил, и в этой полемике выкристаллизовался сюжет. Если
бы я мог рассказать его в двух словах, то незачем было бы писать книгу.
Задача сложная, и это меня вдохновляет. На Талейране ярлык, приклеенный ему
Шатобрианом (знаменитая фраза: "Вошло Предательство в обнимку с
Преступлением" - Шатобриан о Талейране и Фуше). Кажется, принц Перигор
сделал все и даже чуть больше, чтобы заслужить столь хлесткую репутацию.
Моя отправная точка:
Талейран не предавал. Он предвидел. Он не изменял. Изменялись
обстоятельства. Альтернатива была такова, что приходилось выбирать не
лучшее решение, а меньшее из зол. И тут Талейран выбирал безошибочно,
поэтому пережил (для политиков пережить соперников - значит победить) всех.
К примеру, после отречения Императора в Фонтенбло Талейран предложил
реставрацию Бурбонов. Русский царь не осмеливался на такую инициативу!
Трудно было придумать худший вариант. Однако благодаря этому ловкому
демаршу Франция была спасена от территориального раздела (а ведь соседи не
забыли унижений и поражений, точили зубы на лакомые кусочки). Естественно,
растроганный король Луи Восемнадцатый поспешил отстранить Талейрана от
власти. Талейран и это предвидел. Он предвидел, что правление королей
Реставрации не вечно. Но в 1814 году, а уж после Ватерлоо - особенно, иной
альтернативы не было.
Правда, в угоду моей концепции придется опустить один факт. Осторожность
была главной чертой характера Талейрана. В 1829 году он пошел на поклон к
Шарлю Десятому, хотя чувствовал, что королевский трон шатается. Почему?
Талейрана одолевали сомнения, он не был уверен в будущем. А в Брюгге за год
до "коленопреклонения" князя Перигора (закончившегося фиаско) швед Карл
Валленберг твердо заявил: "Графа Д'Артуа (то есть Его Величество короля -
как трусливо поправил Талейран) прогонят с престола". Вот кто на самом деле
четко предвидел ход событий!
Увы, шведский граф по ряду причин выпал из Истории. А в респектабельной
науке не принято ссылаться на свидетельства фантомов.
Сегодня мой "родительский день". Брал Аньку из школы. К полпятому у
железных барьеров, отгораживающих двери, собралась толпа разнокалиберных
мамаш. (Справка для историков. Почему барьеры? Средство борьбы против
террористов. Когда на протяжении веков в Европе свирепствовали войны, бомбы
к школьным зданиям все же не подкладывали. Похоже, что в дальнейшем, по
мере торжества миротворческих идей на планете, у каждой школы выставят
бронетранспортер.) Дамы в основном молодые. Цветник. Но я давно заметил,
что в отличие от солдат женщины, построенные в каре, теряются, тушуются.
Женщина хороша в мужском обрамлении, а тут выделялись лишь
стопятидесятикилограммовая негритянка - гренадер, с шахматным полем на
голове (говорят, моднейшая прическа!), в ярко-зеленом пятнистом платье, и
здешняя примадонна - благодаря своей оранжево-фиолетовой копне волос.
Примадонна дымила сигаретой и раздаривала папашам, присутствующим в явном
меньшинстве, благосклонные взгляды.
Я вспоминал скромный детский садик в Лос-Анджелесе и как мы туда подъезжаем
за Элей.
Анькин класс вышел последним. К этому времени элегантный строй поредел.
Анька сразу меня увидела, обрадовалась. Я поднял девочку на руки,
поцеловал, снял с ее плеч огромный ранец, по весу предназначенный для
зелено-пятнистой гренадерши.
- Деда, ты купил конфеты?
Покупать конфеты мне было строжайше запрещено. (Угадайте - кем?) Вредно для
зубов. Согласен. А ребенок не согласен. И зачем тогда в семействе завели
деда?
И вот деда гордо шествует, держа за руку довольного ребенка (у Аньки
конфета за щекой). Так немного надо для блаженства! И еще деда думает, что
тем самым он наверстывает упущенное - ведь со своей дочерью, когда она была
в Анькином возрасте, ему гулять не пришлось. И еще деда думает, какое
немыслимое счастье испытывал бы Сережа, если бы смог сейчас оказаться на
его месте...
У меня нет прямых путей на Кэ д'Орфевр. Хотелось бы знать, насколько
продвинулось дело Дмитрия Копытина. Идут допросы, протоколы допросов
аккуратно складываются в папочку, папка запирается в сейф. Заглянуть бы в
эту папочку.
Опыт подсказывает, что ничего интересного я в ней не обнаружу. Пока Копытин
с адвокатом выстраивали свою линию Мажино. Все, что я вычитал во
"France-Soir" - косвенные улики. С ними эшелонированную оборону не
взломаешь. Но даже если имеются веские аргументы (если имеются!), о которых
не сообщили широкой публике, умный следователь не бросится сразу во
фронтальную атаку. Зачем торопиться? Время работает на следствие. Время
раздвоилось. Для чинов на Кэ д'Орфевр оно проносится стремительно, масса
других забот. А в тюрьме время остановилось. И эта остановка наводит
господина Копытина на грустные размышления. Чудодейственных заступников не
видно. Обещали? Почему же тогда к воротам Санте не подъезжает
дипломатический лимузин с российским флагом? С каждым днем все меньше
надежды, зато пропорционально растет уверенность, что бедолагу элементарно
подставили, кинули и умыли руки. И тогда возникает вопрос: что лучше -
сидеть в Бутырке или в сравнительно комфортабельной парижской камере с
цветным телевизором? На телевизор, конечно, можно наплевать, да в Бутырке
могут втихаря придушить. А у французов все-таки законность и порядок. И
Копытин начинает бить копытами, понимая, что в Германии он несколько
погорячился, когда требовал вернуть его в родные пенаты. По совету адвоката
Копытин меняет тактику. Теперь он готов кое-что рассказать, если
следователь даст ему гарантию...
Заглянуть в папочку? У меня нет ни прямых, ни окольных путей на Кэ
д'Орфевр. Вернее, есть один. Самый кратчайший. В былые времена, когда у
меня не было проблем со Временем, я им иногда пользовался. И ночью в
кабинете следователя мог спокойно полистать документы. Но в этом случае
придется ставить крест на моих отношениях с Дженни. Я помню слова
Глубоководной Рыбы про шагреневую кожу. Я убедился в их справедливости -
достаточно посмотреть на себя в зеркало.
Пожалуй, пока рановато.
Я в гостях у Дженни и... Джека. И еще там какие-то люди. Джек приветлив и
даже смотрит на меня несколько виновато. Я понимаю, что возобновилась их
семейная жизнь. А потом Дженни говорит, мол, ей надо куда-то идти. Я
предлагаю: давай тебя провожу. Нет, не надо. Ну хоть немного. Не надо.
Дженни исчезает. Я ловлю сочувственный взгляд Джека. Мы с ним о чем-то
болтаем, он хороший парень, Джек. И почему-то Канада. Чистый, ухоженный
кленовый лес, без всяких кустарников. Я вижу удаляющуюся пару - Дженни и
Джека...
Такой вот сон. Или то, что удалось из него запомнить. И я проснулся с
ощущением не душевной, а настоящей физической боли в сердце. Давно этого не
было.
Позвонил в Лос-Анджелес. Незнакомый женский голос начал по-английски,
перешел на русский:
- Не узнаешь, Энтони? Инга Родней.
- Инга! Быть тебе богатой.
- Думаю, тебе быть богатым. Две тысячи в месяц тебя устроят? Клянусь,
больше не наскребу. Зато студию около университетского кампуса предоставляю
бесплатно. Чтоб тебе не таскаться по утрам через весь город. Впрочем,
полагаю, тут будешь решать не ты, а Дженни.
- Инга, держи студию за мной. Дженни на другой конец города не поедет. И я
не хочу эксплуатировать детский труд.
В трубке смешок:
- Благородная ты личность, Энтони. С таким бы крутить роман.
- Ты меня приглашаешь на роман? Я старая зануда, Инга. Намеков не
схватываю. Растолкуй, что происходит.
Значит, так. Разбился на фривее преподаватель. Перелом основания черепа. (Я
заохал. Инга повздыхала.) Есть надежда, что выживет. Нет надежд, что
вернется в университет в этом учебном году. Повис курс новейшей европейской
истории. Был на кафедре еще один специалист, но в связи с сокращениями
уехал в Сиэтл. Университету выгоднее нанять временного лектора, без
контракта. Когда я могу прибыть в Лос-Анджелес? Инга вышлет билет на
самолет.
- Инга, я подумаю.
- Энтони, на первый раз я тебя прощаю. Ты действительно отстал от века. В
Америке нынче так не делают. В Америке сначала говорят "да", а потом
думают. Таким образом отсекают других претендентов.
- Yes, my darling!
- О'кей! Don't play games with me. Подтверди завтра звонком. Иначе пеняй на
себя.
Сутки на размышления. Могла бы дать и неделю. На самом деле решение обычно
принимают быстро, остальное время уходит на его обоснование. В общем, через
двадцать минут я твердо знал, что лечу в Лос-Анджелес. Надо было лишь
выработать линию поведения.
Меньше всего меня смущал курс лекций. Инга сообщила программу, и я сказал,
что полмесяца мне достаточно для сбора материалов.
Проблема, как легко догадаться, заключалась в другом. Жить в одном городе с
Дженни и не жить с ней. Сохранять непринужденные отношения, не надоедать,
не приставать, не намекать. Возможно, Дженни пожелает меня познакомить с...
С кем? Лично я в этом щекотливом вопросе никакого рвения проявлять не буду.
Однако (кто знает?), Дженни захочет намеренно поставить точки на "i". И это
тоже придется выдержать.
Спрашивается, зачем я обрекаю себя на казнь египетскую? До сих пор за мной
не наблюдалось мазохистских наклонностей. По причине финансов? Глупости.
То, что мне наскребла Инга (спасибо, голубка!), не то
...Закладка в соц.сетях
