Жанр: Драма
Семейный беседы: романы, повести, рассказы
...бодили и Джино.
- Ну вот, теперь снова начнется рутина! - сказала мать.
Отец пришел в ярость, узнав, что Альберто находится под стражей и ему грозит
военный трибунал.
- Мерзавец! - воскликнул отец. - Его близкие томятся в тюрьме, а он катается с
девицами на лыжах!
- Я волнуюсь за Альберто! - говорил отец, просыпаясь ночью. - Военный трибунал -
это тебе не шутка.
- Я волнуюсь за Марио! - говорил он. - Я очень волнуюсь за Марио! Что он теперь
будет делать?
Но отец тем не менее очень гордился, что сын у него заговорщик: он этого никак
не ожидал, ему и в голову не приходило подумать о Марио как об антифашисте. Ведь
Марио всегда спорил с ним, плохо отзывался о прежних социалистах, которых отец и
мать просто боготворили; Марио утверждал, что Турати - наивный человек и наделал
массу ошибок. А отец, сам не раз говоривший об этом, обижался до смерти, когда
слышал те же слова от Марио.
- Он фашист! - заявлял он матери. - По сути, он фашист!
Теперь он уже не мог этого сказать. Теперь Марио был у всех на устах как
политический эмигрант. Единственное, что огорчало отца, так это то, что бегство
Марио может подвести Адриано и "старика" Оливетти, ведь Марио работал на его
заводе.
- Говорил я, что ему не надо туда поступать! - кричал он матери. - Теперь он
подвел Оливетти!
Отец чувствовал себя весьма обязанным Адриано.
- Какой благородный человек! Столько для меня сделал! Все Оливетти такие!
Паола опять же через какой-то филиал Оливетти получила записку, написанную
знакомой рукой Марио - буквы были мелкие и почти неразборчивые. "Всем моим
друзьям - растениям и минералам, - гласила записка. - Я чувствую себя хорошо и
ни в чем не нуждаюсь".
Сиона Сегре и Гинзбурга судили Особым трибуналом и приговорили одного к двум,
другого - к четырем годам заключения; правда, срок этот потом сократили
наполовину по амнистии. Гинзбурга отправили в исправительную тюрьму в
Чивитавеккью.
Дело Альберто так и не передали в военный трибунал; он после службы в армии
вернулся домой и стал снова гулять по бульвару вместе с Витторио.
- Негодяй! Мерзавец! - по привычке кричал отец независимо от того, в котором
часу Альберто возвращался.
Мать снова стала брать уроки игры на фортепьяно. Ее учитель, человек с черными
усиками, трепетал перед отцом и на цыпочках проскальзывал по коридору с нотами
под мышкой.
- Терпеть не могу этого твоего пианиста! - вопил отец. - Сразу видно, темная
личность!
- Да нет, Беппино, он вполне приличный человек! Он так любит свою дочь! -
говорила мать. - Очень любит свою дочь и обучает ее латыни. Он беден!
Занятия русским мать бросила: брать уроки у сестры Гинзбурга было
"неблагоразумно". В нашем обиходе появились новые слова.
- Пожалуй, не стоит приглашать Сальваторелли. Это неблагоразумно, - говорили
мы. - Нельзя держать дома эту книгу. Это неблагоразумно! Чего доброго, придут с
обыском!
Паола утверждала, что наш подъезд "под надзором": там вечно торчит "филер" в
плаще и во время прогулок она чувствует за собой "хвост".
"Рутина" длилась недолго: через год пришли за Альберто, и мы узнали, что
арестованы Витторио и многие другие.
К нам пришли рано - часов в шесть утра. Начался обыск; Альберто стоял в пижаме
под конвоем двух полицейских, в то время как остальные рылись в его книгах по
медицине, журналах "Гранди фирме" и детективных романах.
Я получила от полицейских разрешение идти в школу, и мать в прихожей сунула мне
в портфель конверт со счетами: она боялась, что во время обыска они попадутся на
глаза отцу и он станет ее ругать за неумеренную трату денег.
- Альберто! Господи, за что? Ведь он никогда не занимался политикой! -
сокрушалась мать.
- Он тут ни при чем, - отвечал отец. - Его упрятали за то, что он брат Марио! И
мой сын!
Мать снова ходила в тюрьму со свертками белья. Там она встречала родителей
Витторио и других заключенных.
- Такие порядочные люди! - говорила она о родителях Витторио. - Такая славная
семья! И, говорят, Витторио просто замечательный мальчик. Только что на
"отлично" сдал экзамены на юридический. Альберто всегда умел выбирать друзей!
- Карло Леви тоже посадили! - говорила она со смешанным чувством страха, радости
и гордости: ее хотя и пугало, что арестовали многих, а значит, готовится крупный
процесс, но мысль, что сын не в одиночестве, что он в обществе взрослых,
достойных и известных людей, льстила ей и утешала. - И профессора Джуа!
- Однако же картины Карло Леви мне не нравятся! - тут же откликался отец,
который никогда не упускал случая заявить, что картины Карло Леви ему не
нравятся.
- Да нет, Беппино, они очень хороши! Портрет матери просто великолепен! Ты его
не видел!
- Мазня! Терпеть не могу современной живописи!.. Джуа-то им придется
выпустить, - заявлял отец. - Он ни в чем не замешан!
Отец никогда не понимал, кто настоящие заговорщики, и действительно, несколько
дней спустя мы узнали, что в доме Джуа нашли письма, написанные симпатическими
чернилами, и что профессору как раз угрожает самая серьезная опасность.
- Хм, симпатическими чернилами! - говорил отец. - Конечно, ведь он химик и
знает, как делаются симпатические чернила.
Отец был потрясен, может быть, даже немного завидовал Джуа, с которым он
встречался в доме Паолы Каррары и всегда считал его человеком уравновешенным,
спокойным, погруженным в себя. И вдруг Джуа оказался в центре политического
события. Говорили, что Витторио тоже наверняка не поздоровится.
- Слухи! - сказал отец. - Все это слухи! Никто ничего не знает!
Были арестованы также Джулио Эйнауди и Павезе - этих людей отец знал плохо, а
может, только понаслышке. Однако он, как и мать, чувствовал себя польщенным,
оттого что Альберто оказался в их компании; было известно, что их группа
выпускала журнал "Культура", и отцу подумалось, что Альберто может невольно
стать членом более достойного общества.
- Его посадили вместе с издателями "Культуры"! Его, который ничего не читает,
кроме "Гранди фирме"! - удивлялся отец. - У него на носу экзамен по
сравнительной биологии! Теперь уж он его никогда не сдаст. И диплома не
получит! - говорил он матери по ночам.
Вскоре Альберто, Витторио и остальные были переведены в Рим; их отправили
поездом в наручниках и поместили в тюрьму "Реджина Чели".
Мать было снова наведалась в полицейское управление к Финуччи и Лутри. Но те
говорили, что теперь дело ведется в Риме и они уже не в курсе.
От своего "осведомителя" Адриано узнал, что все без исключения телефонные
разговоры Альберто и Витторио были записаны на пленку. В самом деле, Витторио и
Альберто, если не гуляли вместе по проспекту, висели на телефоне.
- Эти глупые разговоры! - сказала мать. - Чего их записывать?
Мать не знала, о чем они говорили, потому что Альберто всегда переходил на
шепот. Но она, как и отец, почему-то была убеждена, что речь шла о глупостях.
- Альберто, он же лоботряс! - говорил отец. - Для чего такого лоботряса сажать в
тюрьму - не понимаю!
В доме снова начались разговоры о докторе Вератти и Маргарите. Но отец и слышать
о Маргарите не хотел.
- И думать не смей, что я поеду к ней клянчить! Да я скорее сдохну!
Несколько лет назад Маргарита написала биографию Муссолини, и отец считал просто
неслыханным, что среди его родственников оказался биограф Муссолини.
- Да она, поди, и видеть-то меня не пожелает! А я поеду милости просить! И
думать не смей!
Отец поехал в Рим, в квестуру, навести справки, но так как дипломат из него был
никудышный, а сотрясающий стены бас вряд ли мог вызвать расположение, то я не
думаю, чтобы ему чего-нибудь удалось добиться - даже в смысле простой
информации, не говоря уже о смягчении участи Альберто. Его принял чиновник,
который представился как Де Стефани, а отец, вечно путавший имена, в разговоре с
матерью называл его "Ди Стефано". И описал, как он выглядит.
- Но это не Де Стефани, Беппино! - сказала мать. - Это Анкизе! Я была у него в
прошлом году!
- Какой еще Анкизе? Он сам представился как Ди Стефано! Что же, по-твоему, он
станет называться вымышленным именем?
По поводу этих Ди Стефано и Анкизе мать с отцом всякий раз спорили: отец упорно
продолжал называть его Ди Стефано, а мать утверждала, что это, вне всякого
сомнения, Анкизе.
Альберто в письмах из тюрьмы сожалел, что не может посмотреть Рим. В Риме он был
с родителями всего один раз, да и то когда ему было три года.
Однажды он написал, что вымыл голову молоком и теперь от его волос вонь идет на
всю камеру. Начальник тюрьмы задержал это письмо и велел передать, чтоб он в
своих письмах писал поменьше глупостей.
Альберто выслали в небольшую деревушку в Лукании под названием Феррандина. Что
же касается Джуа и Витторио, то их судили и приговорили к пятнадцати годам
каждого.
- Вот если бы Марио вернулся в Италию, - говорил отец, - то он получил бы все
двадцать!
Марио писал из Парижа короткие, без подробностей письма; отец и мать с трудом
разбирали его мелкий почерк.
Вскоре они поехали его навестить. Марио снимал в Париже мансарду. Одет он был
все в тот же костюм, в котором бросился в воду у Понте-Трезы. Он порядком
поизносился, мать посоветовала ему выбросить этот старый и купить себе новый
костюм; он отказался наотрез. Первым делом Марио спросил о Сионе Сегре и о
Гинзбурге, все еще отбывавших срок; о Гинзбурге он говорил с уважением, но как
будто о ком-то очень далеком: чувствовалось, что мыслями и сердцем он еще с ним,
но что образ его несколько потускнел; что же касается собственных приключений,
он, казалось, и вовсе о них не думал.
Марио сам себе стирал. У него были всего две тоже изрядно сносившиеся рубахи, и
он их стирал с такой же тщательностью, как когда-то укладывал в ящики свое
шелковое белье.
Он сам подметал и прибирал: в мансарде царили порядок и чистота. И весь был
чистый, свежевыбритый, опрятный даже в своей поношенной одежде; мать сказала,
что он более, чем когда-либо, напомнил ей китайца.
У него была кошка. В углу мансарды Марио поставил для нее ящик с опилками; очень
чистоплотное существо, уверял он, никогда не гадит на пол. По словам отца, Марио
просто помешался на этой кошке. Вставал рано утром и шел покупать ей молоко.
Отец терпеть не мог кошек. Это он унаследовал от бабушки. Мать их недолюбливала
- предпочитала собак.
- Почему бы тебе не завести собаку? - предложила она Марио.
- Какую еще собаку? - взревел отец. - Только собаки ему не хватало!
В Париже Марио порвал со "Справедливостью и свободой". Некоторое время он
поддерживал связь с этой организацией, даже сотрудничал в их газете, но потом
понял, что ему с ними не по пути.
Помню его детский стишок о мальчиках Този, которых он не переваривал:
Таких зануд, как Този,
Не сыщешь и в навозе.
Точно так же он теперь относился к членам "Справедливости и свободы". Все, что
они говорили, думали и писали, раздражало его. Он только и делал, что критиковал
их, даже выдумал по этому поводу новую присказку:
...в кустах рябины
Не вызреть сладкому инжиру.
"Сладким инжиром" был он сам, а рябиной - парни из "Справедливости и свободы".
- Да, - твердил он, - именно:
...в кустах рябины
Не вызреть сладкому инжиру.
Он говорил это, посмеиваясь и поглаживая щеки, совсем как тогда, когда изводил
всех нас своим "сало лежало немало".
Марио начал читать Данте и пришел к выводу, что Данте гениален. А еще читал
Геродота и Гомера и учил древнегреческий.
А вот Пасколи и Кардуччи терпеть не мог. О Кардуччи он слышать спокойно не мог.
- Проклятый монархист! - говорил он. - Сначала был республиканцем, а потом стал
монархистом, потому что влюбился в эту дуру королеву Маргариту!.. Подумать
только, а ведь он современник Бодлера! Леопарди - вот это действительно великий
поэт. Единственные современные поэты - это Леопарди и Бодлер! А в итальянских
школах до сих пор изучают Кардуччи - смех, да и только!
Мать с отцом побывали в Лувре. Марио спросил, видели ли они Пуссена.
Пуссена они не успели посмотреть. Там ведь было столько всего...
- Как?! - возмутился Марио. - Вы не видели Пуссена? Тогда зачем было ходить в
Лувр! Единственный, кого стоит смотреть в Лувре, так это Пуссен!
- Впервые слышу об этом Пуссене, - сказала мать.
Марио подружился в Париже с неким Кафи. И тот у него с языка не сходил.
- Еще одна восходящая звезда, - сказал отец.
Кафи был наполовину русский, наполовину итальянец. В Париж он эмигрировал давно,
был болен и страшно беден.
Кафи исписал груду бумаги и давал читать свои сочинения друзьям, но ничего не
предпринимал, чтобы их напечатать. По его мнению, достаточно написать и прочесть
друзьям - печатать вовсе не обязательно. А до потомков, говорил он, никому дела
нет.
Что он такое писал - Марио не мог толком объяснить.
- Все, - заявлял он, - все!
Кафи умел обходиться без еды. В день ему хватало одного мандарина, ходил он в
тряпье и драных ботинках. Если у него заводились деньги, то он покупал
деликатесы и шампанское.
- Ох и привереда этот Марио! - говорил отец матери. - Всех критикует, всех
поносит! Один только Кафи!
- Кардуччи скучен! Подумаешь - Америку открыл! Да я это давно знаю, - замечала
мать.
Отцу с матерью показалось обидным, что Марио, похоже, совсем не скучает по
Италии. Он был влюблен во Францию, в Париж. В разговоре часто употреблял
французские слова. А об Италии говорил, поджав губы, с глубоким презрением.
Мои родители никогда не были националистами. Более того - они ненавидели
национализм во всех его проявлениях. Но это презрение к Италии они как бы
восприняли на свой счет: он как бы презирал и всех нас, и наши устои, и всю нашу
жизнь.
К тому же отец был очень недоволен, что Марио порвал со "Справедливостью и
свободой". Ведь ее возглавлял Карло Росселли, и именно он, когда Марио приехал в
Париж, дал ему денег и приютил у себя. Мать с отцом давно были знакомы с
семейством Росселли и дружили с матерью Карло - синьорой Амелией, которая жила
во Флоренции.
- Только посмей обидеть Росселли! - пригрозил отец.
У Марио, кроме Кафи, было еще два друга. Один из них - Ренцо, сын Джуа,
сидевшего в тюрьме, - бледный юноша с горящими глазами и чубчиком на лбу; он сам
сбежал из Италии, перебравшись через горы. Другой - Кьяромонте; с ним мать
познакомилась как-то летом у Паолы в Форте-дей-Марми. Этот был крупный,
приземистый, черноволосый. Оба они также порвали со "Справедливостью и
свободой", оба дружили с Кафи и целыми днями слушали, как он читает свои листки,
исписанные карандашом и не предназначенные для печати, потому что печатные книги
Кафи презирал.
У Кьяромонте очень болела жена, и сам он очень нуждался. Однако он, как мог,
помогал Кафи. И Марио ему помогал. Так они и жили, держась друг за друга, делясь
тем немногим, что имели, не примыкая ни к каким группировкам, не строя планов на
будущее, потому что какое уж тут будущее: вот-вот разразится война, и победят в
ней дураки, ибо дураки, говорил Марио, всегда побеждают.
- Этот Кафи, - сказал отец матери, - наверняка анархист! Марио тоже анархист! В
сущности, он всегда был анархистом!
Из Парижа отец с матерью поехали в Брюссель, где открывался конгресс по
биологии. Там они встретили Терни и других друзей отца, его учеников и
ассистентов, и отец сразу повеселел: общество Марио его утомляло.
- Он ни с чем не соглашается! - говорил он о Марио. - Стоит мне открыть рот, как
он уже не согласен!
Отец очень любил эти научные конгрессы: любил встречаться с коллегами, спорить,
почесывать голову и спину, торопить мать, не давая ей задерживаться в картинных
галереях и музеях. Любил он и останавливаться в гостиницах. Только просыпался
всегда очень рано, а проснувшись, сразу ощущал голод. До завтрака он, как
хищник, метался по комнате, выглядывал в окно - не светает ли еще. Едва
дождавшись пяти часов, он бросался к телефону и громовым голосом заказывал
завтрак.
- Deux thes! Deux thes complets! Avec de l'eau chaude![4 - Два чая! Два чая с
булочками и джемом! С горячей водой! (франц.)]]
Обычно ему забывали принести "l'eau chaude" или джем: официанты в такой час еще
спали на ходу. Он опять звонил и, получив наконец все, жадно набрасывался на
булочки и джем. Затем принимался будить мать:
- Лидия, пойдем, уже поздно! Пойдем смотреть город.
- Ну и осел этот Марио! - повторял он то и дело. - Ослом был, ослом и остался!
Скажите пожалуйста, какой привереда! Неловко будет, если он обидит Росселли!
- И вечно он с этим Кафи! Кафи да Кафи! - говорила мать, когда они вернулись
домой и стали рассказывать Паоле и мне о Марио.
Мать говорила "Кафи" с точно такой же интонацией, как в свое время говорила
"Пайетта", жалуясь на Альберто.
- А что, Пуссен действительно хороший художник? - спрашивала она у Паолы.
Паола тоже поехала навестить Марио. Они рассорились, потому что уже не находили
общего языка. Игра в минералы и растения была забыта. Теперь они ни в чем не
соглашались друг с другом, у каждого было свое мнение. Паола в Париже купила
себе платье. Марио всегда говорил, что она очень элегантна, хвалил ее платья, ее
вкус, и вообще тон обычно задавала Паола, а Марио ее слушался. Платье, которое
Паола купила в Париже, Марио не понравилось. Он сказал, что в этом платье она
похожа на "жену префекта". Паола очень обиделась. Кьяромонте, с которым они
прежде вместе отдыхали в Форте-дей-Марми и были очень дружны, ей тоже
разонравился. Неужели этот нищий эмигрант с больной женой на руках и с Кафи в
качестве кумира и есть весельчак Кьяромонте, что приезжал к ней когда-то на
море, плавал, ходил на лодке, ухаживал за ее подругами, всех высмеивал, а по
вечерам лихо отплясывал на ганцах? Марио сказал ей, что она мещанка.
- Да, я мещанка, - ответила Паола. - И никому до этого дела нет.
Она сходила на могилу к Прусту. Марио ни разу там не был.
- Ему теперь дела нет до Пруста! - рассказывала она потом матери. - Он о нем не
вспоминает: Пруст, видите ли, ему больше не нравится. Ему нравится один Геродот!
Она купила Марио прекрасный плащ, чтобы было в чем выйти на улицу, а Марио тут
же подарил его Кафи: у Кафи, мол, больное сердце и он не должен мокнуть под
дождем.
- Кафи! Кафи! Кафи! - с отвращением восклицала Паола и поддерживала отца в том,
что Марио поступил по-хамски, порвав с Росселли; по ее словам, они - Марио и
Кьяромонте - в Париже словно два отшельника, полностью потерявших чувство
реального.
Альберто вернулся из ссылки, закончил университет и женился. Вопреки
предсказаниям отца он стал врачом и очень неплохо лечил людей.
У него теперь был свой кабинет. Он сердился на Миранду, свою жену, если в
кабинете был беспорядок и везде валялись газеты, сердился, если не было
пепельниц, потому что он курил сигарету за сигаретой и не бросал больше окурков
на землю.
Приходили больные; он их осматривал, а они тем временем рассказывали ему о своих
делах. Он слушал внимательно, потому что любил, когда люди рассказывают о себе.
Затем в белом халате со стетоскопом на шее он выходил в соседнюю комнату. Там с
грелкой, закутавшись в плед, сидела на диване Миранда: она вечно мерзла и была
очень ленива. Альберто посылал ее варить кофе.
Он остался таким же непоседой, как в детстве: постоянно пил кофе и курил без
передышки, но глубоко не затягивался, а словно отхлебывал дым маленькими
глотками.
К нему заходили друзья; он всем мерил давление и давал лекарства.
У каждого он находил какую-нибудь болезнь. Только у жены ничего не находил.
- Дай мне чего-нибудь успокаивающего! - говорила она ему. - Я, видимо, больна. У
меня голова раскалывается и все тело ломит!
- Ничем ты не больна. Только сделана из некачественного материала.
Миранда была маленькая худенькая блондинка с голубыми глазами. Она часами
просиживала дома в халате Альберто, закутавшись в плед.
- Ей-богу, уеду в Оспедалетти к Елене! - говорила она.
Она все время мечтала уехать в Оспедалетти, где Елена, ее сестра, проводила
зиму. Эта сестра, тоже блондинка, правда не такая анемичная, в то время лежала
на топчане, в черных очках и с укутанными пледом ногами, или же играла в бридж.
Они обе - Миранда и сестра - превосходно играли в бридж. Даже побеждали на
турнирах. У Миранды в доме было множество пепельниц, выигранных на этих
турнирах.
За бриджем Миранда выходила из своего сонного оцепенения. Личико у нее
оживлялось, курносый носик утыкался в карты, глаза лукаво блестели. Но в
остальное время она почти не расставалась со своим креслом и пледом. Ближе к
вечеру она поднималась, шла на кухню и заглядывала в кастрюлю, где варилась
курица.
- Ну почему в этом доме всегда вареная курица? - спрашивал Альберто.
Альберто тоже играл в бридж. Только он всегда проигрывал.
А еще Миранда играла на бирже и очень хорошо в этом разбиралась: ее отец был
маклером.
- Знаешь, - говорила она моей матери, - я, пожалуй, продам акции "Инчета"? А
тебе надо срочно избавиться от твоих - на недвижимость! Не понимаю, чего ты
ждешь?
- Надо продать акции на недвижимость! - говорила мать, подходя к отцу. - Миранда
очень советует!
- Миранда! - возмущался отец. - Что Миранда в этом понимает?
Однако, встречаясь с Мирандой, неизменно спрашивал:
- Ты в самом деле думаешь, что лучше продать акции на недвижимость?
- Ну и зануда эта Миранда! - говорил он затем матери. - Вечно у нее болит
голова! Но в биржевых делах она разбирается! Чует, откуда дует ветер!
Когда Альберто объявил, что женится, отец, как всегда, устроил грандиозный
скандал. Но потом смирился.
- Как он будет жить, ведь у него нет ни гроша! - говорил он, просыпаясь ночью. -
И с такой занудой женой!
В самом деле, денег у них было немного. Но затем Альберто стал зарабатывать. К
нему на прием шли главным образом женщины, и каждая делилась с ним своими
горестями. Он выслушивал с большим интересом. Потому что от природы был
любопытен и терпелив. И любил людей со всеми их болезнями и горестями.
Теперь он читал одни медицинские журналы. В чтении романов Питигрилли наступил
перерыв. Все прежние Альберто уже прочел, а новых Питигрилли еще не написал,
поскольку исчез неизвестно куда.
И по проспекту Короля Умберто он больше не гулял. Его друг Витторио сидел в
тюрьме, а известия о нем Альберто получал редко - лишь когда родители Витторио
болели бронхитом и посылали за ним.
Альберто шил себе костюмы у портного по имени Витторио Фоа. Пока портной снимал
с него мерку, Альберто говорил:
- Шить у мастера с таким именем - большая честь!
Польщенный портной рассыпался в благодарностях.
В самом деле, фамилия Витторио была, как у портного, - Фоа.
- Вечные бронхиты! - жаловался Альберто Миранде. - Вечно глупые болезни! Ну хоть
бы раз попался какой-нибудь необыкновенный, сложный и странный случай! Все
надоело! Тоска зеленая! Никаких развлечений!
Но втайне он очень любил свою профессию, только не хотел в этом признаться.
- Альберто - прирожденный врач! - говорила мать.
- Не показаться ли мне Альберто? - спрашивала она отца. - Что-то у меня сегодня
живот побаливает.
- Еще чего! - кричал отец. - Что он понимает, этот тюфяк! У тебя болит живот,
потому что ты вчера объелась! Прими таблетку! Сейчас найду.
Каждый день мать заходила к Альберто, жившему по соседству. Она всякий раз
заставала Миранду в кресле. Альберто на минутку показывался из кабинета в своем
белом халате и со стетоскопом на груди и подходил к калориферу. Он от матери
унаследовал эту привычку - греться у калорифера.
Миранда сидела, закутавшись в плед.
- Вставай! Вымой лицо холодной водой! - советовала ей мать. - Пойдем погуляем! Я
свожу тебя в кино!
- Не могу! - отвечала Миранда. - Я должна сидеть дома. Жду кузину. К тому же у
меня очень болит голова.
- Миранде не хватает жизненных сил, - говорил Альберто. - Она ленива и сделана
из некачественного материала.
Миранда вечно ждала своих кузин, которых у нее было множество.
- Надоело мне лечить твоих двоюродных! - возмущался Альберто. - Ну и город! В
Турине помрешь со скуки! Здесь никогда ничего не происходит! Раньше хоть сажали!
А теперь и этого нет. Про нас забыли. У меня такое чувство, что я никому не
нужен - сижу себе в тени!
Паола теперь тоже переехала в Турин. Она жила на холмах, в большом белом доме с
круглой террасой, выходившей на По.
Паоле нравились река, улицы и холмы, проспект Валентино, где она когда-то гуляла
со своим тщедушным поклонником. Она всегда тосковала по тем временам. Но теперь
и ей Турин казался каким-то серым, унылым и печальным городом. Столько людей,
столько друзей оказались далеко, в тюрьмах. Паола не узнавала улиц своей юности,
когда она читала Пруста и не могла себе позволить сшить платье из чистого шелка.
Теперь платьев у нее было полно. Она шила в мастерских, но иногда приглашала на
дом и Терсиллу, оспаривая ее у матери. Паола говорила, что Терсилла нужна ей,
чтобы почувствовать преемственность, уверенность в себе.
Иногда на обед она приглашала Альберто с Мирандой и Сиона Сегре, вышедшего из
тюрьмы. У Сиона Сегре, оказывается, была еще сестра Ильда, которая жила с мужем
и детьми в Палестине, но время от времени наведывалась в Турин.
Паола подружилась с этой Ильдой. Ильда была высокая красивая блондинка. Вместе с
Паолой они совершали долгие прогулки по городу.
Сыновей Ильды звали Бен и Ариэль; они ходили в школу в Иерусалиме. В Иерусалиме
Ильда жила замкнуто и интересовалась только еврейским вопросом, но в Турине,
когда она приезжала навестить брата, с удовольствием болтала о нарядах и гуляла
по улицам.
Мать всегда ревновала Паолу к ее подругам: стоило появиться новой подруге, у
матери портилось настроение, потому что она чувствовала себя отодвинутой на
второй план.
По утрам она вставала мрачная, с набухшими веками.
- Я в мерехлюндии, - говорила она.
Сочетание одиночества с плохим настроением и с несварением желудка мать обычно
называла "мерехлюндией". С этой своей "мерехлюндией" она не вылезала из
гостиной, мерзла и куталась в шерстяные шали. Все переживала, что Паола ее
бросила, не навещает - гуляет где-то со своими подругами.
- Все надоело! - говорила мать. - Ничто меня не радует! Тоска зеленая! Хоть бы
...Закладка в соц.сетях
