Жанр: Драма
Семейный беседы: романы, повести, рассказы
Наталия Гинзбург
Семейный беседы: Романы, повести, рассказы
Романы, повести и рассказы Наталии Гинзбург отличаются богатством образной
палитры и тонким психологизмом. Произведения писательницы - это раздумья об
эпохе, о смысле жизни, о судьбе женщины. В них убедительно показана губительная
роль, которую сыграл фашизм в судьбах простых итальянцев.
В сборник включен этапный в творчестве автора роман "Семейные беседы", а также
повести и рассказы разных лет.
Наталия Гинзбург
Семейные беседы
В поисках слов не второго сорта
Библиотека современной итальянской литературы на русском языке пополнилась
сборником произведений талантливой итальянской писательницы Наталии Гинзбург.
Родилась она в Палермо в 1916 году, детство и юность провела в Турине, где ее
отец Джузеппе Леви преподавал анатомию в университете. Писать начала рано:
первый рассказ, "Отсутствие", написан в семнадцать лет.
В это время Италия становится ареной бурных политических событий - в стране
устанавливается фашистский режим. Суть фашизма писательница познала рано, в
девять лет, когда в их доме несколько дней скрывался лидер итальянских
социалистов-реформистов Филиппо Турати, эмигрировавший затем во Францию. Но в
подлинную борьбу с фашизмом семья окажется вовлечена в 30-е годы, когда по всей
Италии прокатится волна репрессий против прогрессивных сил. В те годы в Турине
создается издательство "Эйнауди", вокруг которого группируются лучшие силы
итальянской интеллигенции - Чезаре Павезе, Феличе Бальбо, Аугусто Монти, Карло
Леви и другие. В 1934 году арестовывают брата писательницы - Марио, в тюрьму
попадают отец и еще один брат вместе с другом семьи Леоне Гинзбургом. Спустя год
брошен за решетку третий брат Наталии - Альберто, также участвовавший в
подпольной деятельности. В атмосфере семейных и общественных бед растет и зреет
талант молодой писательницы. Она тайно переписывается с Леоне Гинзбургом -
профессором русской литературы, изгнанным из Туринского университета за
антифашистские убеждения и сосланным, - а в 1938 году выходит за него замуж. Изза
невозможности продолжать преподавательскую деятельность Леоне Гинзбург
начинает работать в издательстве "Эйнауди", однако и эту работу приходится
оставить, когда его отправляют в новую ссылку - в провинцию Абруцци, куда за ним
следует жена с двумя детьми. Вскоре появляется и третий ребенок. Так начался
горестный, но вместе с тем счастливый период в жизни писательницы: ей нелегко
переносить лишения, разлуку с друзьями и родными, зато она познает душевную
теплоту крестьянского мира, а близость, сплоченность людей, очутившихся в общей
беде, дают ей надежду на лучшее будущее.
В Абруцци написаны рассказ "Мой муж" (1941) и первая повесть - "Дорога в город"
(опубликована в 1942 году под псевдонимом Алессандра Тернимпарте, чтобы скрыть
"неарийское" происхождение писательницы).
1943 год. Арест Муссолини. Перемирие, затем немецкая оккупация. Леоне Гинзбург
отправляется в Рим, где сотрудничает в антифашистской организации
"Справедливость и свобода", основанной еще в 1929 году эмигрантами-социалистами
в Париже и имевшей отделения по всей Италии. Наталия с помощью местных жителей,
выдавших ее за беженку с Юга, на немецком грузовике приезжает с детьми в Рим.
Леоне, издававшего в столице подпольную газету, арестовали через несколько дней
после ее приезда. В феврале 1944 года он погиб в тюремной больнице, скорее
всего, от перенесенных пыток.
Наталия переезжает к матери во Флоренцию, а после освобождения Рима поступает на
работу в римское отделение издательства "Эйнауди", где занимается главным
образом переводами. В 1945 году, вернувшись к родителям в Турин, она продолжает
сотрудничать в "Эйнауди" вместе с Павезе и Бальбо; переписывается с Витторини,
Кальвино, Леви. И пишет, все время пишет... Повести "Так все и было" в 1947 году
была присуждена литературная премия "Темпо".
В 1950 году Наталия Гинзбург становится женой Габриэле Бальдини, музыковеда и
специалиста по английской литературе. После переезда в 1952 году в Рим
писательница создает свои основные произведения: "Все наши вчерашние дни" (1952,
премия "Вейон"), "Валентино" (1957, премия "Виареджо"), "Вечерние голоса" (1961)
- результат продолжительной поездки в Лондон, - "Маленькие добродетели" (1962).
Но, пожалуй, наибольшую известность принес Наталии Гинзбург автобиографический
роман "Семейные беседы", написанный в 1963 году. Он сразу же получил одну из
самых престижных в Италии литературных премий "Стрега" и много раз
переиздавался.
Немало делает писательница и для театра. Ее пьеса "Газетное объявление" была
удостоена международной театральной премии "Мардзотто" и поставлена Лукино
Висконти. Пьеса "Я женился на тебе шутки ради" была экранизирована. Включенный в
сборник рассказ "Парик" из книги "Городок у моря" (1973) также написан как
сценический монолог.
Автобиографические мотивы ощутимы во всем творчестве Наталии Гинзбург. Помимо
упомянутых "Семейных бесед" в нашей книге представлена глубоко личная зарисовка
"Он и я", посвященная второму мужу - Габриэле Бальдини, умершему в 1969 году. Да
и во всех практически ее романах, повестях и рассказах легко узнаваемы прототипы
героев - родные и близкие, друзья и знакомые писательницы.
Во вступлении к "Семейным беседам" она пишет: "Места, события и действующие лица
этой книги не выдуманы. Я ничего не придумала: всякий раз, когда, повинуясь моей
давней романической привычке, я кое-что присочиняла, у меня тут же появлялась
потребность это вымарать. И имена здесь все настоящие... Я писала только то, что
помню... Я думаю, хотя книга взята из жизни, читать ее надо как роман, не требуя
большего, чем от романа". Стремление к жизненной достоверности сочетается у
Гинзбург с идеалом ясности и лаконичности повествования. "Я не люблю трудных
романов, - заметила она как-то по этому поводу. -Я всегда боюсь, что они
намеренно затянуты, что неясность призвана затушевать скудость вдохновения. Я не
люблю, когда писатель нарочно нагромождает детали и размывает хронологические
рамки. Мне хочется, чтобы в романе все было как на ладони. Хочу знать, где я
нахожусь, кто я, кто меня окружает, что происходит вокруг".
Об автобиографичности книг Гинзбург немало написано в итальянской критике.
Вместе с Карло Салинари мы можем сказать, что "память для писательницы,
несомненно, является основным источником художественного выбора: то, что
сохранилось в памяти, - подлинно, действительно ею любимо; то, что в памяти не
сохранилось, может быть выражено лишь напряжением ума или фантазии, то есть
усилием, привнесенным извне".
Наряду с особенно бурным историческим временем, выпавшим на долю автора, наряду
сфактами личной жизни на формирование Гинзбург как писательницы оказали влияние
и факторы литературного происхождения: интерес матери к русскому языку,
профессиональное знакомство мужа с историей русской литературы пробудили ее
интерес к русской классике. Особенно близки ей Толстой и Чехов: первый
привлекает ее прежде всего своей идеей о том, что в существовании людей
образованных есть некая ошибка, заключающаяся в неумении понять ближнего,
оторванности друг от друга, отчужденности; второй - объективностью и
сдержанностью письма, неприятием какой бы то ни было сентиментальности и фальши,
убежденностью, что человека и жизнь надо изображать такими, какие они есть. С
Чеховым писательницу роднит также внимание к бытовым подробностям, подчас
оказывающим разъедающее воздействие на человека, любовь к рассказу или повести
как к форме, позволяющей в концентрированном виде изложить авторскую мысль.
Не случайно сюжетная линия одного из первых рассказов Гинзбург, "Мой муж",
повествующего о самоубийстве врача, женившегося для того, чтобы избавиться от
"низменной" страсти к молодой крестьянке, очень близка истории, рассказанной
Толстым в его "Дьяволе", герой которого Евгений Иртенев также оказывается в
плену животных инстинктов и сводит счеты с собой после женитьбы на светской
даме.
И уж совсем по-чеховски - лаконично и как бы со стороны - говорится в романе
"Семейные беседы" о первом замужестве Наталии: "Мы с Леоне поженились и
переехали в дом на виа Палламальо. Отец, когда мать ему сообщила о намерении
Леоне жениться на мне, закатил обычный скандал..."
Значительное влияние на манеру Гинзбург оказали и такие крупные современные
американские писатели, как Колдуэлл, Фолкнер, Синклер Льюис, Дос Пассос, Сароян,
которыми после войны зачитывались в Италии в переводах Павезе и Витторини.
На протяжении довольно длительного периода в творчестве Гинзбург преобладала
интимно-психологическая проза. Писательницу занимает вопрос, почему люди не
могут быть счастливы, что отдаляет их друг от друга, почему они совершают
поступки, разбивающие их жизнь. Так, в повести "Валентино" речь идет о
растлевающем воздействии собственности на души людей. Герои осознают ошибочность
своих поступков не после, а до их совершения. Главный герой повести, собираясь
жениться на непривлекательной и нелюбимой женщине-собственнице, понимает, что ни
о какой духовной близости не может быть речи, однако позволяет себя купить.
Не удается жизнь и сестры Валентино - героини-рассказчицы. "...Как мало счастливых
дней мне выпало в жизни, - с горечью констатирует она, - дней, когда я была
свободна и принадлежала самой себе".
А настоящее счастье тем временем где-то совсем рядом. Человеку надо только
сделать над собой усилие, найти нужные слова...
Близка по духу "Валентино" и повесть "Так все и было". Она родилась в тяжелый
для писательницы год: только что кончилась война, после гибели мужа Наталия
возвратилась в Турин, послевоенная действительность обернулась драмой для многих
представителей итальянской интеллигенции, не обойдя и Наталию Гинзбург. "Когда
писала "Так все и было", - вспоминает она, - я чувствовала себя несчастной: у
меня не было ни сил, ни желания кого бы то ни было обличать. А уж тем более в
кого-либо стрелять, хотя повесть начинается именно с выстрела. Я была без сил и
чувствовала себя несчастной".
В повести с максимальной глубиной анализируется душевное состояние обманутой
женщины. Здесь, как и в "Валентино", те же причины краха семейной жизни:
разобщенность, некоммуникабельность двух людей, отсутствие элементарных условий
для нормального существования - радости труда, сознания правильности избранного
пути, моральных устоев.
"В плане отрицательного отношения к буржуазному миру, - пишет итальянский критик
Л. М. Пиккьоне, - мужчина предстает как носитель ущербного начала, как человек,
увязший в эгоизме и отвращении к труду, лишенный прочных нравственных или вообще
идейных убеждений, это маленький кособокий человек в белом плаще".
Свобода от нравственных или идейных убеждений, душевная леность и отсутствие
потребности трудиться вызывают у героев повести неудовлетворенность жизнью,
мучительную раздвоенность, когда собственная душа представляется глубоким темным
колодцем. Саморефлексия героини приводит ее к неизбежности трагического исхода
для ограниченного обывательскими рамками существования. "Я постоянно думала о
других женщинах... - говорит она. - Для них, думала я, все так просто... все они
сумели как-то устроиться в жизни и не мучаются понапрасну... Мне же было
совершенно ясно, что я к жизни не приспособлена и вряд ли теперь сумею что-либо
изменить, по-моему, всю жизнь я только и делала, что пристально вглядывалась в
темный колодец внутри себя".
И эта темнота в душах героев становится своеобразной отметиной, клеймом, знаком
беды, от которой никуда не деться.
По возвращении в Рим Гинзбург работает над романом "Семейные беседы" - "романом
неприукрашенных, чистосердечных и откровенных воспоминаний".
"Не знаю, - скажет позднее писательница, - лучшая ли это из моих книг, но она,
несомненно, единственная, которую я писала, чувствуя себя абсолютно свободной.
Писать ее для меня было таким же естественным делом, как говорить. Я ни о чем не
заботилась: ни о запятых, ни о крупных или мелких стежках, - ни к кому не питала
ненависти или отвращения".
Воспоминания юных лет, тихие радости семейной жизни, трудности, перенесенные
вместе с людьми, близкими ей по духу, наполняют этот роман особым светом, не
свойственным предыдущим ее произведениям. В известной мере это антитеза и
"Валентино", и последующему "Дорогому Микеле". Отнюдь не все члены большой семьи
и их друзья понимают друг друга с полуслова. Писательница с мягким юмором пишет
о ворчливости отца, не желающего проникнуться непритязательными рассказами
матери или увлечениями сыновей, и, напротив, об упрямстве матери и детей, не
стремящихся разделить отцовскую страсть к горам. Словом, углов и шероховатостей
в семье предостаточно. Но в отличие от первых своих повестей и рассказов
писательница тайным чутьем находит пружины, способные объединить людей, сделать
их близкими по духу. И начинает с самого элементарного, с библейского - "в
начале было слово".
"Нас в семье пятеро. Теперь мы живем в разных городах... И даже при встречах
иногда проявляем друг к другу равнодушие: у каждого свои дела. Но нам достаточно
одной фразы или слова... из тех, что мы слышали в детстве бессчетное количество
раз... чтобы мы вновь почувствовали свое родство, вернулись в детство и юность...
Эти фразы - наш праязык, лексикон давно минувших дней, нечто вроде египетских
или ассиро-вавилонских иероглифов; они - свидетельство распавшегося сообщества,
которое, однако, сохранилось в текстах, неподвластных ярости волн и
разрушительному воздействию времени".
Эта семейная и чисто семантическая соединительная ткань перерастает в духовную
общность. Сосредоточиваясь на семейном лексиконе, писательница как бы втягивает
в эту орбиту все, что привело к его возникновению и утверждению. Здесь и
социалистические убеждения отца, и неприятие расистской идеологии, и дружба с
видными представителями антифашистского движения в Турине: от коммунистов
Джанкарло Пайетты и Витторио Фоа до анархиста Кафи и левой интеллигенции -
Чезаре Павезе, Леоне Гинзбурга, Джулио Эйнауди, Феличе Бальбо. Арест отца,
братьев, будущего мужа вносят в устоявшийся семейный уклад те переживания, без
которых семейное счастье, пожалуй, перестало бы быть счастьем. Несмотря на все
хлопоты, тревоги, страдания, жизнь наполнена особым, высоким смыслом, обретенным
в борьбе. Недаром мать Наталии после освобождения мужа и сына из тюрьмы
заявляет: "Ну вот, теперь снова начнется рутина!"
Все вышесказанное подается в романе Гинзбург отнюдь не прямолинейно. Уже
отмечалось, что писательница тщательно избегает выспренности, дешевой
сентиментальности, предпочитая говорить то намеками, то скороговоркой. Даже о
гибели мужа в романе говорится весьма скупо: "Леоне выпускал подпольную газету и
дома почти не бывал. Через три недели после нашего приезда Леоне арестовали,
больше я его не видела уже никогда. Я переехала к матери во Флоренцию". Вот и
все, но сколько чувств за этими тремя фразами: и горечь потери любимого
человека, и гордость за него, и страх за судьбу детей, и сознание невозможности
оставаться дальше в городе, где они с мужем жили и боролись. Все, кроме пустоты
и апатии.
Самое позднее из опубликованных в сборнике произведений - эпистолярный роман
"Дорогой Микеле!", увидевший свет в 1973 году.
"Я давно уже не писала романов, - говорила тогда писательница. - Мне казалось,
что я не смогу больше их писать... Мне казалось, что процесс придумывания и
построения воображаемых событий - бесконечно грустное занятие. Думаю, что
фантазирование, имевшее в свое время насущно-религиозный характер, ставит нас
ныне перед лицом самых горестных утрат: распада связей с ближними,
неопределенности будущего, обесценивания нравственных ценностей - и в конечном
счете внушает нам мысль о нашем бессилии и одиночестве".
В центре романа - история римской буржуазной семьи, разъедаемой одиночеством и
отчужденностью. От этой болезни не спасает ничто - ни перемена мест, ни жалкие
попытки прийти на помощь друг другу, ни браки и разводы. В романе вновь проходит
тема спасительности связующего семейного лексикона, который формируется годами и
без которого все рушится, как вавилонская башня. "...Мы потеряли драгоценное
время, - говорит мать Микеле. - А ведь могли бы сесть, порасспросить друг друга
о важных вещах. Быть может, мы не испытали бы такого счастья, даже, вероятно,
почувствовали бы себя очень несчастными. Но зато я теперь вспоминала бы этот
день... как искренний, важный для нас обоих день, когда мы узнали бы друг в друге
человека, - мы, которые до этого обменивались лишь словами второго сорта, не
ясными и необходимыми, а серыми, благодушными, обтекаемыми и бесполезными".
Общность языка для писательницы - это общность памяти, общность пережитого,
счастье разделенных горестей и радостей. Объясняя трагическую судьбу Микеле,
один из героев романа говорит: "У нынешней молодежи нет памяти, они ее в себе не
культивируют... Когда я видел эти места и переживал эти мгновения, они мне
казались такими великолепными, может быть, именно потому, что я знал, какими они
явятся мне в воспоминаниях. Меня всегда глубоко огорчало, что Микеле не хотел
или не мог почувствовать этого великолепия и шел дальше, никогда не оглядываясь
назад". В многоголосом хоре современной итальянской литературы голос Наталии
Гинзбург трудно спутать с чьим-либо другим. Она не ищет объяснения тупиковым,
часто трагическим ситуациям на путях беспощадного "либидо" или гомосексуализма,
врожденной склонности человека к насилию или преступлению, хотя и этим темам
отчасти отдала дань в своих произведениях. Разобщенность людей, их
некоммуникабельность - для нее продукт забвения элементарных правил
человеческого общежития, семейного, дружеского, товарищеского общения, утрата
всего того, что веками выработала мировая цивилизация. В наши дни повышенного
внимания к общечеловеческим ценностям слово итальянской писательницы,
несомненно, будет услышано.
Г. Смирнов
Семейные беседы
Lessico famigliare
Torino, 1963
Перевод Г. Смирнова
Места, события и действующие лица этой книги не выдуманы. Я ничего не придумала:
всякий раз, когда, повинуясь моей давней романической привычке, я кое-что
присочиняла, у меня тут же появлялась потребность это вымарать.
И имена здесь все настоящие. Испытывая в рамках этой книги глубокое отвращение
ко всякого рода выдумкам, я не могла изменить имена, которые представляются мне
неотделимыми от реальных людей. Может, кому-нибудь и не по душе будет прочесть в
книге свое имя и фамилию. Но я ему ничем помочь не могу.
Я писала только то, что помню. Поэтому тот, кто будет читать эту книгу как
хронику, наверняка упрекнет меня за множество пробелов. Я думаю, хотя книга
взята из жизни, читать ее надо как роман, не требуя большего, чем от романа.
Конечно, о многом, что помню, я не написала, в том числе о том, что касается
меня лично.
Мне не очень хотелось говорить о себе. Ведь это не моя история, а история моей
семьи - пусть не полная, с многими пробелами. Хочу еще добавить, что в детстве и
юности я все время хотела написать книгу о людях, которые меня окружали. Это и
есть та самая книга, но только отчасти, потому что память - вещь гибкая и книги,
взятые из жизни, зачастую есть лишь слабые отблески, осколки того, что нам
довелось увидеть или услышать.
В нашем доме, с самого детства помню, если мне или братьям случалось опрокинуть
на скатерть стакан или уронить на пол нож, немедленно раздавался громовой голос
отца:
- Опять насвинячили!
Если мы макали хлеб в соус, снова слышался окрик:
- А ну, не вылизывать тарелки! Прекратите это свинство!
Свинством отец считал и современную живопись, ее он просто не выносил.
- Не умеете вести себя за столом! С вами стыдно показаться на людях! Окажись
такие свиньи в Англии за табльдотом, вас тут же выставили бы вон.
К Англии отец питал чрезвычайное уважение, полагая ее образцом мировой
цивилизации.
За обедом он частенько перемывал косточки людям, с которыми встречался в течение
дня. Людей он судил очень строго, всех называл недоумками.
- Вот недоумок, - говорил он о ком-нибудь из своих новых знакомых, имея в виду
его умственные способности.
Помимо "недоумков" были еще "дикари". "Дикарем", в терминологии отца, считался
всякий невоспитанный, застенчивый, не умеющий одеваться, ходить в горы, не
владеющий иностранными языками человек.
Все, что в нашем поведении казалось ему недопустимым, квалифицировалось как
"дикость".
- Не будьте дикарями. Пора кончать с этой дикостью! - то и дело покрикивал он.
Под "дикостью" подразумевалось очень многое. Если мы в городской обуви
отправлялись в горы, заговаривали в поезде или на улице с незнакомыми людьми,
болтали с соседями, свесившись из окна, снимали туфли в гостиной, клали ноги на
калорифер, в походах жаловались на усталость, жажду или натертые мозоли, брали с
собой в горы вареную или жирную пищу и салфетки - все это была "дикость".
В горы разрешалось брать лишь вполне определенные продукты - плавленый сыр,
джем, груши, крутые яйца, а пить можно было только чай, который отец сам готовил
на спиртовке. Он склонял над нею ежик своих рыжих волос, хмурил густые брови и
бортами куртки - только эту поношенную шерстяную куртку цвета ржавчины с
дырявыми карманами он и надевал в горы - прикрывал огонь от ветра.
Во время наших вылазок под запретом были также коньяк и кусковой сахар,
поскольку их потребляют только "дикари"; нельзя было, например, завернуть и
позавтракать в каком-нибудь альпийском шале, это тоже "дикость". Столь же "дико"
было укрываться от солнца носовым платком или соломенной шляпой, в дождь
надевать на голову непромокаемый капюшон или обматывать шею шарфом - эти вещи
мать утром, перед отправкой, заботливо совала в рюкзак себе и нам, но, попадись
они под руку отцу, он тут же их в ярости выкидывал.
Во время походов мы в своих тяжеленных, подбитых шипами ботинках, шерстяных
гольфах, шлемах и горных очках на лбу просто обливались потом и с завистью
смотрели на "дикарей", легко карабкавшихся на скалы в теннисных тапочках или
кушавших сливки за столиками альпийских шале.
Прогулки в горы мать называла "затеей дьявола для потехи своих чертенят" и
всегда норовила от них уклониться, особенно когда предполагалось обедать не
дома: она после обеда любила почитать газету, а потом вздремнуть на диване.
Лето мы всегда проводили в горах. На три месяца - с июля по сентябрь - снимали
дом. Отец обычно выбирал дом, стоявший на отшибе, и ежедневно он и братья
надевали рюкзаки, отправляясь за продуктами в деревню. Ни о каких увеселениях не
могло быть и речи. Вечера проводили дома: мы с матерью и братьями усаживались
вокруг стола, а отец уходил на другую половину дома и там читал. Время от
времени он заглядывал в комнату, где мы играли во что-нибудь или болтали,
окидывал нас хмурым, подозрительным взглядом и жаловался матери на нашу служанку
Наталину, разворошившую все его книги.
- Все твоя любезная Наталина! Совсем из ума выжила! - говорил он, вовсе не
заботясь, что Наталина из кухни могла его слышать. Впрочем, она давно привыкла к
нелестным отзывам о своем "уме" и совсем не обижалась.
Иногда по вечерам отец готовился к походам или восхождениям. Сидя на корточках,
он смазывал китовым жиром ботинки - свои и братьев: считал, что только он умеет
смазывать ботинки этим жиром. Затем весь дом содрогался от грохота железа: это
он искал крюки, гвозди, ледорубы.
- Куда подевался мой ледоруб? - бушевал он. - Лидия! Лидия! Куда вы засунули мой
ледоруб?
На восхождение он отправлялся в четыре утра, иногда один, иногда с проводниками
- своими приятелями, - иногда с братьями; после этих восхождений он так уставал,
что к нему подойти было невозможно: лицо, опаленное солнцем и блеском ледников,
на носу какая-то желтая мазь, напоминавшая сливочное масло, сдвинутые брови на
хмуром, грозном челе, - он молча утыкался в газету и было достаточно пустяка,
чтобы вызвать у него ужасный приступ гнева. Если он брал на восхождение моих
братьев, то потом обзывал их "тюфяками" и "дикарями" и утверждал, что никто из
его сыновей, за исключением старшего - Джино, заправского скалолаза,
совершавшего вместе со своим другом труднейшие подъемы, - не унаследовал его
страсти к горам: о Джино и его друге отец говорил со смешанным чувством гордости
и зависти, сокрушаясь, что сам он уже не тот: старость - не радость.
Джино вообще был его любимчиком и во всем оправдывал отцовские надежды:
интересовался естествознанием, собирал коллекции насекомых, горных пород и
других минералов и был весьма усидчив. Он поступил на инженерный факультет, и,
когда сдавал экзамен на "отлично", отец спрашивал, почему не выше.
Если же оценка была еще и с плюсом, отец заявлял:
- Видать, экзамен не из трудных.
В горах, когда отец не отправлялся на восхождение или в поход на целый день, он
все равно каждый вечер объявлял, что намерен завтра "пройтись", и выходил из
дома засветло в походной одежде, только без веревки, ледоруба и крючьев; уходил,
как правило, один, потому что мы с братьями и мама, по его словам, "лежебоки",
"тюфяки" и "дикари"; он тяжело ступал горными ботинками, заложив руки за спину,
с трубкой в зубах. Иногда, правда, и мать тащил за собой.
- Лидия! Лидия! - гремел он поутру. - Пошли пройдемся! А то ты уж совсем
обленилась на этих лужайках!
Мать послушно плелась за ним следом, опираясь на палочку и завязав свитер вокруг
талии. Время от времени она встряхивала седыми кудрями, которые стригла очень
коротко, несмотря на то что отец ненавидел короткую стрижку, входившую тогда в
моду; каждый раз, как мать возвращалась от парикмахера, он поднимал такой крик,
что хоть из дома беги.
- Опять обкорналась, ослица! - причем принадлежность к ослиному роду в словаре
отца означала не глупость или невежество, а недостаток воспитания и вкуса. Нас,
например, он называл "ослами", когда мы сквозь зубы отвечали
...Закладка в соц.сетях
