Жанр: Драма
Семейный беседы: романы, повести, рассказы
...себе никогда не приносит
разочарований, а я - неудачник, и ни одной собаке до меня нет дела.
Мы добрались до деревни, о которой говорила Маддалена; Кит остановил машину.
- Ну, пошли искать служанку, - сказал он.
Мы расспросили местных жителей, и нам показали дом на дальнем холме, где,
кажется, одна девушка не прочь переехать в город.
Мы лезли вверх по крутой тропинке между виноградниками, Кит тяжело дышал и все
обмахивался беретом.
- Вот, и служанку им ищи! - ворчал он. - Это уж слишком. Паразиты! Я свои
ботинки сам чищу.
Девушка работала в поле, пришлось ее ждать. Мы сели в темной кухоньке, и мать
девушки угостила нас вином и маленькими сморщенными грушами. Кит бойко лопотал
на местном наречии - хвалил вино, расспрашивал о полевых работах; я молча тянула
вино, и постепенно мысли стали путаться: вино было очень терпкое, и я давно уже
не чувствовала себя такой счастливой, как в этой кухоньке, за окнами которой
расстилались просторные поля, рядом был Кит, он вытянул свои длинные ноги, изпод
низко надвинутой беретки торчал приплюснутый нос. А все-таки он симпатичный,
этот Кит, подумала я.
Потом мы вышли, сели на каменную скамью возле дома; солнышко припекало. Мы ели
груши и наслаждались теплыми лучами; Кит сказал мне:
- Как хорошо, правда?! - Потом вдруг взял мою руку, снял с нее перчатку. - У
тебя пальцы точь-в-точь как у Валентино! - Он резко отбросил мою руку. - Неужели
твой отец всерьез верил, что Валентино станет большим человеком?
- Да, - сказала я, - верил. Мы во всем себе отказывали, лишь бы он учился, очень
нуждались, вечно не знали, как дотянуть до конца месяца. Зато у Валентино всего
было вдоволь, отец говорил, что нам за это воздастся потом, когда в один
прекрасный день Валентино станет знаменитым врачом и сделает великие открытия.
- Вон оно что, - сказал Кит.
На минуту мне показалось, что он опять начнет корчиться от смеха, как тогда, в
гостиной. Он раскачивался на скамье и хлопал себя по коленям, но потом взглянул
на меня и сразу посерьезнел.
- Да, - проговорил он, - у отцов бывают странные фантазии. Вот мой мечтал, что я
стану летчиком. Представляешь, летчиком! Да у меня даже на американских горках
голова кружится!
Вернулась с поля девушка - у нее были рыжие волосы и большие ноги в черных
чулках, закатанных чуть выше колен; Кит учинил ей самый настоящий допрос,
показав себя большим специалистом в домашнем хозяйстве. Девушка охотно
согласилась пойти в прислуги. Сказала, что соберет вещи и дня через три приедет.
Мы спустились в деревню пообедать, а потом долго бродили по улочкам и по полям.
Кит и не думал торопиться возвращаться в город. Распахивал первую попавшуюся
калитку и начинал шастать по двору; из одного дома выскочила разъяренная
старуха, мы бросились наутек, а она запустила нам вслед башмаком. Мы еще долго
слонялись по округе; Кит набил себе карманы теми грушами и то и дело угощал меня
ими.
- Сама видишь, как нам хорошо без этих супругов, - твердил он, - хорошо и
весело. Нам надо вместе уйти от них и подыскать себе тихое местечко.
Когда мы снова сели в машину, уже стемнело.
- Хочешь стать моей женой? - внезапно спросил Кит. Он вцепился руками в руль, но
мотор не заводил; хмурил брови, лицо нелепое, испуганное, мрачное, беретка снова
сползла на лоб. - Хочешь стать моей женой? - повторил он с какой-то яростью.
Я засмеялась и сказала, что согласна. Тогда он включил зажигание, и мы поехали.
- Но я в тебя не влюблена, - призналась я.
- Знаю, я тоже не влюблен. Да и по натуре я убежденный холостяк. Но как знать? А
вдруг жизнь у нас сложится? Ты такая спокойная, мягкая, мне думается, и жизнь
наша будет спокойной. Без всяких там причуд, без дальних путешествий, быть
может, лишь изредка съездим в такую вот деревню. Будем там распахивать калитки и
шастать по дворам.
- Помнишь старуху, которая запустила в нас башмаком? - спросила я.
- Еще бы! Она как с цепи сорвалась.
- Пожалуй, мне надо еще подумать, - сказала я.
- О чем?
- Выходить за тебя замуж или нет.
- Ах, ну да, - сказал он, - давай оба хорошенько подумаем. Но знаешь, я уж не
раз об этом думал, смотрел на тебя и говорил себе: "Какая замечательная
девушка". Сам-то я человек неплохой, но недостатков у меня хоть отбавляй: ленив,
нерасторопен, печка в доме дымит, а я и пальцем не пошевелю. Но, в сущности, я
неплохой человек. Если поженимся, займусь и печкой, и своими землями. Вот
Маддалена будет довольна.
Возле дома он остановил машину, открыл дверцу и попрощался со мной.
- Я подниматься не буду, - сказал он. - Поставлю машину в гараж и пойду спать.
Устал. - Он снял перчатки и протянул их мне. - На, верни Валентино.
Валентино я застала в гостиной. Маддалена уже легла. Валентино читал "Тайны
черных джунглей".
- Нашли служанку? - спросил он. - А Кит где?
- Пошел спать, вот, держи, - сказала я и бросила ему перчатки. - Слушай, а не
поздно тебе читать "Тайны черных джунглей"?
- Я прошу не говорить со мной тоном школьной учительницы, - отозвался он.
- Я и есть школьная учительница.
- Знаю, но в таком тоне со мной не говори.
Ужин мне оставили на столике, и я села есть. Валентино продолжал читать.
Поужинав, я присела рядом с ним на диван. Взъерошила ему волосы. Он что-то
пробурчал, не отрываясь от книги.
- Валентино, - сказала я. - Наверно, я выйду замуж за Кита.
Он уронил книгу и посмотрел на меня.
- Ты это серьезно?
- Вполне серьезно, Валентино, - ответила я.
Тут он криво усмехнулся, словно устыдившись чего-то, и отодвинулся от меня.
- Так ты не шутишь?
- Нет.
Мы помолчали. У него на губах была все та же кривая усмешка, я не могла понять,
чего он усмехается, чего стыдится, и вообще не понимала, что у него на душе.
- Я уж не так молода, Валентино, - прервала я затянувшееся молчание. - Скоро
двадцать шесть. И красавицей меня не назовешь, и богатством не могу
похвастаться, а замуж мне хочется - не больно-то весело доживать свой век одной.
Кит, в общем, неплохой человек, я не влюблена в него, но если присмотреться, он
неплохой - простодушный, искренний, добрый. Потому я рада, что он берет меня в
жены, я хочу иметь детей и свой дом.
- А-а, понимаю, - сказал Валентино. - Ну тогда решай сама. Советы я давать не
мастер. Но все-таки подумайте еще раз. - Он встал, потянулся и зевнул. - Он
нечистоплотен, не моется.
- Ну, это еще не самый большой недостаток.
- Так ведь он совсем не моется. Это отнюдь не пустяк. Я, например, людей,
которые не моются, не выношу. Доброй ночи, - сказал Валентино и легонько
потрепал меня по щеке.
Валентино редко проявлял ко мне нежность, и я была очень тронута.
- Доброй ночи, Валентино, доброй ночи, родной мой! - ответила я.
Всю ночь я думала, выходить ли мне замуж за Кита. Так разволновалась, что не
могла заснуть. Перебирала в памяти события дня, проведенного вместе с ним, все
мельчайшие подробности: вино, маленькие груши, рыжая девушка, дворы, поля. Это
был поистине счастливый день, я лишь теперь отдавала себе отчет, как мало
счастливых дней мне выпало в жизни, дней, когда я была свободна и принадлежала
самой себе.
Утром пришла Маддалена и села ко мне на кровать.
- Ты, говорят, выходишь замуж за Кита. Пожалуй, это не так уж плохо. Конечно, я
предпочла бы, чтоб твоим мужем был человек более здравый, я всегда говорила, что
Кит - бездельник и шалопай и к тому же слаб здоровьем. Но, может, тебе удастся
переменить его нелепую жизнь. Кто знает, а вдруг удастся. С ним надо только быть
построже, ведь у него не дом, а настоящий сарай, там необходимо установить
калориферы и оштукатурить стены. А главное - он должен каждый день объезжать
свои владения, как я, земля у него хорошая, и, если всерьез заняться, она даст
приличный доход, за этим тебе тоже надо последить. Ты скажешь, что и я должна
быть построже с Валентино, но у меня, как видишь, не выходит: я постоянно
требую, чтоб он занимался, а кончается все жуткими скандалами, и отношения у нас
становятся хуже день ото дня. Да, отношения у нас хуже некуда, и я даже думаю
иногда, что нам надо разойтись, но у нас все-таки дети, вот я и не наберусь
смелости. Ну да ладно, хватит о невзгодах, ты теперь невеста, значит, будем
веселиться. Кита я знаю с детства, мы росли вместе; сердце у него доброе, я
очень его люблю и желаю вам счастья.
Моя помолвка с Китом длилась двадцать дней. Все эти дни мы с Маддаленой выбирали
нам мебель. Но Кит никак не решался что-либо купить. Не могу сказать, чтобы я
была уж чересчур счастлива, я все вспоминала тот день, когда мы с Китом ездили
искать служанку, и ждала, что вернется то ощущение счастья, но, увы, оно так и
не вернулось. Ходили мы и по антикварным лавочкам, тоже большей частью вместе с
Маддаленой; Кит и Маддалена все время ссорились: он ни на что не мог решиться, а
она говорила, что так мы все на свете проморгаем. Потом приехала рыжая служанка:
когда на нее надели черный передник и кружевную наколку, я с трудом узнала в ней
ту чумазую крестьянку, но всякий раз, видя ее рыжие волосы, я вспоминала
маленькие груши, вино, каменную скамейку возле дома, бескрайние поля и
спрашивала себя, помнит ли все это Кит. Мне казалось, что нам надо хоть изредка
бывать вдвоем, но Кит, похоже, к этому совсем не стремился: он неизменно просил
Маддалену поехать с нами на поиски мебели, а дома по своему обыкновению играл в
карты с Валентино.
На вилле все меня поздравляли, особенно радовались кухарка и нянька: они, мол,
давно говорили, что нам с Китом надо пожениться. Я попросила в школе
трехмесячный отпуск по состоянию здоровья и, когда не надо было вместе с
Маддаленой и Китом искать мебель, отдыхала или играла с детьми в саду. Маддалена
заявила, что сама позаботится о моем приданом, и вызвалась сообщить Кларе о моей
помолвке. Клара видела Кита всего раза два, и ей он страшно не понравился, но
перед Маддаленой она робела и не осмелилась высказать свое мнение, а может, на
нее подействовало то, что я выхожу замуж за землевладельца, а не за
голоштанника, как она полагала.
Как-то раз я сидела в саду и перематывала шерсть; и вдруг мне сказали, что
пришел Кит и спрашивает меня. Я встала и пошла - решила, что он подержит мне
шерсть. Маддалена куда-то уехала, Валентино спал, и я еще подумала, что наконецто
мы сможем часок-другой побыть наедине.
Кит сидел в гостиной и ждал меня. Пальто он не снял, беретку теребил в руках.
Был очень бледен, подавлен и сидел, вжавшись в кресло и вытянув свои длинные
ноги.
- Плохо себя чувствуешь? - спросила я.
- Да, неважно. Меня знобит. Может, это грипп. Нет, моток не могу держать, -
сказал он, увидев у меня на локте шерсть, и в подтверждение своих слов покачал
указательным пальцем. - Ты уж прости. Я пришел сказать, что мы не можем
пожениться.
Он встал и начал расхаживать по комнате. Мял, мял свой берет, а потом вдруг
бросил его на пол. Встал прямо против меня и положил мне руки на плечи. Лицо у
него было как у новорожденного старичка, а редкие, влажные волосы спускались с
затылка, как пух.
- Прости меня за то, что морочил тебе голову. Ведь я не могу жениться. Ты
замечательная девушка, спокойная, нежная, и я выдумал себе целую сказочную
историю про нас двоих. Красивую историю, но не настоящую, а надуманную. Прости
меня, если можешь. Не могу я жениться. Боюсь.
- Хорошо, - ответила я, - ничего страшного, Кит. - Я с трудом сдерживалась, чтоб
не заплакать. - Я же говорила, что не влюблена в тебя. Если б я влюбилась, то
было бы тяжело, а так совсем даже не тяжело. Стоит отвернуться - и думать об
этом забудешь.
Я отвернулась к стене. В глазах стояли слезы.
- Я никак не могу, Катерина. Не плачь из-за меня, Катерина, я того не стою. Ведь
я просто тряпка, половая тряпка. Целую ночь думал, как я тебе все это скажу, я
уж несколько дней мучаюсь. Прости, если я причинил тебе боль, тебе, такой
замечательной девушке. Но ты бы сама скоро раскаялась, поняла бы, что я тряпка,
просто-напросто половая тряпка.
Я молча теребила в руках шерсть.
- Теперь я могу подержать тебе моток, - сказал Кит. - Теперь я выговорился и
успокоился. Пока шел к тебе, меня всего знобило. И ночью глаз не сомкнул.
- Да нет, спасибо, - сказала я, - теперь уж я не буду перематывать.
- Прости меня. Я бы все отдал, лишь бы ты меня простила. Скажи, что мне сделать,
чтоб заслужить прощение.
- Ничего, - сказала я, - ровным счетом ничего, Кит. Ведь ничего не случилось -
мы даже мебель не купили, все было так неопределенно. В сущности, мы и решили
все как-то полушутя.
- Да-да, полушутя, - сказал он. - До конца мы оба в это не верили. Но мы можем
еще куда-нибудь съездить вместе, как в тот чудесный день. Помнишь старуху с
башмаком?
- Помню.
- Можем еще куда-нибудь съездить, никто нам не запретит. Для этого не
обязательно быть мужем и женой. Мы ведь еще поедем, правда?
- Да. Еще поедем.
Я, спотыкаясь, поднялась к себе в комнату. Надо было размотать шерсть, но мне
вдруг стало не под силу разматывать шерсть, и волочить ноги по лестнице, и
раздеваться, и вешать платье на стул, и укладываться в постель. Я хотела позвать
служанку и сказать ей, что у меня болит голова и я не буду ужинать, но мне было
так тяжело видеть эту служанку, ее рыжие волосы, напоминавшие тот день. Я
подумала, что надо уйти из этого дома, завтра же, чтобы не встречаться больше с
Китом. А еще я подумала, что в моих страданиях есть что-то неприятное, ведь я не
люблю Кита, а только чувствую стыд, ведь я согласилась выйти за него замуж, а он
от меня отказался. Все эти дни я старалась перечеркнуть недостатки Кита и думать
только о его достоинствах, старалась приучить себя к мысли о том, что этот
человек с лицом новорожденного старичка будет моим мужем, - все напрасно,
напрасно и так унизительно! Боже, до чего нелепо выглядел Кит, дрожавший от
страха, что ему и впрямь придется на мне жениться!
Ко мне пришла Маддалена, и я ей сказала, что мы с Китом решили не жениться и что
я хочу на время уехать отсюда. Говорила я тихо, отвернувшись к стене, медленно,
вяло произносила заранее отрепетированные слова, как будто все это произошло не
сейчас, а давным-давно; я не хотела, чтобы Маддалена сердилась на Кита, и потом,
мне было так стыдно; однако Маддалена не поверила в то, что мы это вместе
решили.
- Решили, говоришь? Да нет, это он решил, Кит. - Похоже, это ее не очень
удивило.
- Мы решили, - вяло повторила я. - Мы вместе.
- Нет, он один, - сказала Маддалена. - Уж я его знаю. Ты не из тех, кто меняет
свои решения. Да ладно, невелика потеря, найдешь другого мужа, куда лучше Кита.
Он же неприкаянный, наш Кит. Завтра снова придет и скажет, что передумал. Уж я
его знаю. Бог с ним, видишь, какой он жалкий, неприкаянный, даже мебель купить
не решался.
- Я хочу на время уехать, - сказала я.
- Куда?
- Сама не знаю. Куда-нибудь. Хочу немного пожить одна.
- Поступай как знаешь, - ответила Маддалена и ушла.
Я уехала на следующее утро; Валентино еще не проснулся. Маддалена помогла мне
собраться, дала денег и отвезла меня на вокзал.
- Чао, - сказала она и поцеловала меня.
- Вы уж поменьше ссорьтесь с Валентино, - сказала я на прощание.
- Ладно, - ответила Маддалена, - постараюсь не ссориться, а ты не плачь и зря не
отравляй себе жизнь. Этот дурак того не стоит.
Я поехала к тете Джузеппине, сестре моей матери. Она жила в деревне и всю жизнь
проработала учительницей; теперь она больше не учительствовала, а вязала на
людей - хоть какой-то приработок к пенсии. Мы давно не виделись, и меня поразило
ее сходство с мамой; когда я смотрела на ее маленький седой пучок и тонкий
профиль, мне казалось, будто передо мной мама. Тете я сказала, что перенесла
болезнь и мне надо немного отойти; она нежно обо мне заботилась, старалась во
всем угодить, готовила мои любимые кушанья; перед ужином мы с ней ходили гулять,
шли медленно-медленно, ее худенькая рука опиралась на мою, и мне казалось, что я
гуляю с мамой.
Время от времени приходили письма от Маддалены, короткие, без подробностей: с
Валентино все так себе, дети здоровы, помнят меня и ждут. Я рассказывала тете
Джузеппине о детях Валентино и о детях Клары - всегда одними и теми же словами,
а она задавала одни и те же вопросы; особенно ее интересовала жена Валентино,
такая богатая, владелица земель и виллы, где полно слуг и ковров, и удивлялась,
что я покинула роскошную виллу и приехала к ней, в эту глушь и грязь.
Я прожила у тети Джузеппины целых два месяца; пора было возвращаться в школу, и
я написала прежней нашей привратнице, чтоб подыскала мне комнату - жить у
Маддалены я больше не хотела. Я готовилась к отъезду, с тетей Джузеппиной
обходила всех ее приятельниц, прощалась и обещала присылать открытки.
Как-то утром я получила письмо от Валентино. Бестолковое, с множеством помарок.
Он писал: "С Маддаленой мы жить больше не можем. Мне очень жаль. По возможности
приезжай поскорее". А в конце приписка: "Ты, верно, уже знаешь о смерти Кита".
Я ничего не знала. Неужели Кит умер? Мне представилось, будто я вижу, как он
лежит мертвый и его длинные ноги окостенели. Все это время я старалась о нем не
думать: хоть я его не любила, все-таки неприятно быть отвергнутой, а он,
оказывается, умер.
Я заплакала. Вспомнились смерть отца, потом матери, передо мной всплыли их лица,
почти стершиеся в памяти; я тщетно пыталась припомнить, что они обычно говорили...
а что говорил Кит? "Помнишь старуху с башмаком? - говорил он. - Можем еще куданибудь
съездить, никто нам не запретит. - И еще он говорил: - Я тряпка, простонапросто
половая тряпка".
Я попрощалась с тетушкой Джузеппиной. В поезде я перечитала письмо Валентино -
бестолковые каракули. Он снова поссорился с Маддаленой, я уж привыкла, что они
вечно ссорятся, и - кто знает, - может, они уже помирились. Но вот слова "мне
очень жаль" меня насторожили. Странная фраза, вовсе не в стиле Валентино. И
вообще странно, что он мне написал, ведь он всегда испытывал ужас перед бумагой
и чернилами.
Живя у тети, я газет не читала: тетя не покупала их, да и прибывали газеты в эту
забытую богом деревушку с опозданием на несколько дней. Поэтому я не знала о
смерти Кита. Но почему Маддалена мне не написала? Меня трясло как в лихорадке, и
сжималось сердце; поезд мчался мимо полей и проезжал те самые места, по которым
мы ехали в тот день с Китом, когда искали служанку и были так счастливы; опять
вспомнилось вино, и маленькие груши, и старуха, запустившая в нас башмаком.
На виллу я приехала в четыре часа дня. Детишки выбежали мне навстречу и радостно
прыгали вокруг меня. Нянька мыла крыльцо, садовник поливал клумбы; с виду все
было как всегда. Я поднялась в гостиную.
Маддалена сидела в кресле в очках, сползших на нос; перед ней целая куча драных
носков. Обычно в это время она носилась где-нибудь на машине, изредка бывала
дома, но застать ее за штопаньем носков я уж никак не ожидала.
- Чао, - сказала она, глядя на меня из-под очков, и мне вдруг почудилось, что
передо мной старуха, совсем старая женщина.
- Где Валентино? - спросила я.
- Его здесь нет. Здесь он больше не живет. Садись.
Я села.
- Не удивляйся, что я штопаю носки, - сказала Маддалена, - это очень
успокаивает. Знаешь, я не хочу жить, как раньше, хочу штопать носки, заниматься
домом, детьми и сидеть все время в кресле. Надоело колесить по моим землям,
кричать, суетиться. Деньги у меня есть, и теперь их некому больше тратить на
костюмы и прочие прихоти. Валентино я сказала, что каждый месяц буду посылать
ему определенную сумму - в конверте.
- Валентино будет жить со мной, - сказала я. - Снимем две комнаты. До тех пор,
пока вы не помиритесь.
Маддалена ничего не ответила. Штопала она очень старательно, морща лоб и закусив
губу.
- Вы наверняка скоро помиритесь, - сказала я. - Вы и раньше ссорились, а потом
мирились. Он написал мне, что ему очень жаль.
- Ах он тебе написал, - сказала она. - Ну и что же он тебе написал?
- Написал, что ему очень жаль, и больше ничего. Вот я и приехала. А еще он
написал, что умер Кит.
- Ах он и об этом написал, - сказала Маддалена. - Да, Кит покончил с собой. -
Голос ее звучал холодно и словно издалека. Вдруг она воткнула иглу в
недоштопанный носок и отложила его. Сорвала очки и стала сверлить меня недобрым
взглядом. - Так уж вышло, - сказала она, - он покончил с собой. Под каким-то
предлогом отослал служанку, растопил в спальне печку, а заслонку не вынул. Он
оставил письмо к Валентино. Я его прочла. - Тяжело дыша, она вытерла платком
лицо, руки и шею. - Да, прочла. А потом стала рыться в ящиках письменного стола.
Там были фотографии Валентино и письма. Видеть его больше не хочу, этого
Валентино! - Она зарыдала. - Видеть его не хочу, чтоб ноги его здесь не было!
Это выше моих сил. Я бы все стерпела, любую интрижку с женщиной. Но только не
это. - Вскинув голову, она недобро сверлила меня глазами. - И тебя не хочу
больше видеть. Уходи.
- Где Валентино? - спросила я.
- Не знаю. Спроси у Бульяри. Мы оформляем развод. Скажи своему братцу, чтобы он
не волновался: каждый месяц Бульяри будет приносить ему конверт.
- Чао, Маддалена, - сказала я.
- Чао, Катерина. Больше не приходи. Не хочу никого видеть из вашей семьи. Хочу
пожить спокойно. - Она снова взялась за носок. - Ты будешь видеться с детьми, -
сказала она, - только не здесь. Я договорюсь с адвокатом. И каждый месяц буду
присылать конверт с деньгами.
- Не надо денег, - сказала я.
- Нет, надо, надо.
Я уже спускалась по лестнице, когда она меня окликнула. Я вернулась. Маддалена
обняла меня и опять заплакала, но уже без ярости, тихо и горестно.
- Это неправда, что я не хочу тебя видеть. Приходи, Катерина, приходи,
пожалуйста, родная моя.
Тут и я заплакала, и мы долго сидели обнявшись. А потом я вышла на залитую
солнцем притихшую улицу и позвонила Бульяри, чтобы узнать про Валентино.
Теперь мы с Валентино живем вдвоем. У нас две маленькие комнаты с кухней и
балконом. Балкон выходит во двор, который очень похож на двор дома, где мы жили
с отцом и с матерью. Бывает, утром Валентино просыпается с какой-нибудь идеей:
он садится ко мне на кровать и подолгу говорит о баснословных доходах, о
кораблях и бочках с оливковым маслом, потом принимается ругать отца с матерью,
которые заставляли его учиться, тогда как его настоящее призвание - коммерция. Я
ему не перечу.
Утром у меня занятия в школе, а во второй половине дня я даю частные уроки и
прошу Валентино в это время не появляться на кухне, потому что дома он ходит в
старом халате, который уже превратился в грязную тряпку. Валентино меня
слушается, даже заботится обо мне: когда я возвращаюсь из школы усталая и
замерзшая, он приносит мне грелку. Он располнел, потому что не занимается больше
никаким спортом; в его черных кудрях появились седые прядки.
По утрам он обычно не выходит - слоняется по дому в рваном халате, читает
журнальчики и разгадывает кроссворды. В полдень бреется, одевается и уходит. Я
гляжу ему вслед, пока он не сворачивает за угол; куда он ходит - не знаю.
Раз в неделю, в четверг, нас навещают его дети. Приводит их гувернантка, теперь
у них гувернантка; няньку рассчитали. Валентино снова мастерит для детей игрушки
из лоскутков и опилок, как прежде для сыновей привратницы, - тех же котов, собак
и чертей с шишковатым черепом.
О Маддалене мы никогда с Валентино не говорим. И о Ките тоже не говорим.
Стараемся придерживаться ни к чему не обязывающих тем - еды, соседей. Иногда я
вижусь с Маддаленой. Она стала очень толстая, совсем поседела и превратилась в
настоящую старуху. Занимается детьми, водит их на каток, устраивает для них в
саду пикники. В свои владения она теперь ездит редко - говорит, что устала, да и
денег у нее больше, чем нужно. Целыми днями сидит дома, и Бульяри с ней. Она
радуется моему приходу, но о Валентино мне говорить не дозволяется. С ней, как и
с Валентино, я стараюсь придерживаться самых безобидных тем: дети, Бульяри,
гувернантка. Вот и получается, что о главном-то мне поговорить и не с кем,
некому сказать те настоящие, истинные слова обо всей нашей жизни; эти слова я
ношу в себе, и порой мне кажется, что вот-вот задохнусь от них. Бывает, я
Валентино убить готова. Бродит себе по дому в рваном халате, курит и разгадывает
кроссворды, и это про него-то отец мечтал, что он станет большим человеком. Он
всегда брал то, что ему давали другие, и даже в мыслях не держал дать им хоть
что-нибудь взамен, зато он никогда не забывал пригладить перед зеркалом кудри и
улыбнуться себе самому. Наверняка и в день смерти Кита не забыл улыбнуться себе
перед зеркалом.
Но гнев мой длится недолго. Ведь Валентино - единственное, что осталось у меня в
жизни, а я - единственное, что осталось у него. Поэтому я чувствую, что не
должна давать волю своему гневу; я должна остаться преданной Валентино и быть
всегда с ним рядом, так, чтобы он, если вдруг обернется ко мне, сразу меня
увидел. Я провожаю его взглядом, когда он выходит на улицу, гляжу ему вслед,
пока он не скроется за углом, и радуюсь, что он все так же красив: изящная
кудрявая головка на крепких плечах. Радуюсь его походке, все такой же бодрой,
победоносной, свободной, - радуюсь его походке, куда бы он ни шел.
Мой муж
Перевод Т. Блантер
Uxori vir dehitum reddat;
Similiter autem et uxor viro.
San Paolo, 1 Con., 7,3[30 - Муж, оказывай жене должное благорасположение;
подобно и жена мужу (лат.).Первое послание к Коринфянам св. апостола Павла, 7,
3.]]
Я вышла замуж в двадцать пять лет. Уже давно я мечтала о замужестве и частенько
с грустью и горечью думала, что у меня не так уж много шансов осуществить это
желание. Я - круглая сирота, жила со старой тетушкой и сестрой в провинции.
Жизнь наша протекала монотонно: главным занятием было наводить порядок в доме и
вышивать огромные скатерти, которые мы потом не знали куда девать. Нас навещали
знакомые, с ними мы вели долгие разговоры об этих самых скатертях.
Человек, решивший взять меня в жены, появился у нас случайно. Он собирался
купить имение тетушки. Как он прознал о нем, понятия не имею. Служил он врачом в
маленьком
...Закладка в соц.сетях
