Жанр: Драма
Дорогой мой человек 3. Я отвечаю за все
...? - осведомилась Инна Матвеевна. - Но он же еврей, а нацисты, как известно,
евреев уничтожали поголовно.
- Еврей-еврей, а вот торфяную машину хвалил, - упрямо сказала Катенька. - И при
свидетелях. Вообще порассказать, так не поверите...
- А еще что он хвалил?
- Товарища Степанова Евгения Родионовича ругал, - помолчав, вспомнила
Закадычная. - Тот еще в дверях, а он про него - "балаболка"!
Про Степанова Инна Матвеевна пропустила мимо ушей.
- А про союзников Лорье ничего не говорит? - спросила она. - Про
англо-американцев? Он ведь с ними, кажется, встречался...
- Про главного из больничного городка говорил, - сказала Катюша. - Уж никак не
припомню, в связи с чем. В связи с какими-то своими воспоминаниями. Что у этого нового
главного дома якобы на стенке висит портрет, фото конечно, какого-то английского графа.
- Английского графа? - удивилась Горбанюк. - Прямо так и висит?
- Он - летчик.
- Кто летчик, ничего не пойму, - даже заволновалась вдова. - Вспомните-ка
получше...
Но Катюша больше ничего вспомнить не смогла, как ни старалась. А старалась она изо
всех сил, потому что Инна Матвеевна разговаривала с ней, как со своей, как с товарищем по
работе. И горячее чувство бурной преданности вдруг так преисполнило все ее существо, что
она сказала громко, таким голосом, каким клянутся:
- Я теперь все буду знать, товарищ Горбанюк. Я их всех на учет возьму - и графов этих,
и австрийских профессоров, неизвестно с какой целью сюда приехавших... Всех на карандаш
насажу...
Инна Матвеевна слегка порозовела - она не любила никакой аффектации. И что это за
карандаш?
- Ну-ну, - сказала она, - зачем уж так всех. Просто вы должны быть в курсе жизни
больницы, держать руку на пульсе. Мы живем в острое время, враги засылают нам свою
агентуру самыми коварными способами. В общем, товарищ Закадычная, вы не волнуйтесь,
работайте, я постараюсь вас поддержать, несмотря на некоторые печальные факты вашей
биографии, от которых, к сожалению, никуда не уйдешь.
Катя горько кивнула головой.
- Тем лучше, что вы и сами это понимаете.
После Катиной первой, провалившейся попытки поступить под начало сурового
Устименки товарищ Горбанюк все-таки не сдалась. Сделав выговор рыдающей Закадычной и
отправив ее домой, Инна Матвеевна позвонила упрямому главврачу и заговорила с ним в
новой, кокетливой даже манере:
- Вот что, мой враг, - сказала она, - помогите мне. Тут я вас просто прошу
по-человечески.
- Это новости, - ответил Устименко. - Если по-человечески, давайте.
- У вас рентгенолога ведь так и нет?
- Как вам известно, нет.
- А если нет, то вы должны все-таки взять несчастную Закадычную. Не имеем мы права
толкать к гибели людей.
- Но я-то не... - начал было Устименко, но Горбанюк не дала ему договорить:
- Вы "не", другой "не", а советский человек, пусть оступившийся, погибнет. Кто в
ответе?
Владимир Афанасьевич молчал.
- При первом же проступке вы ее выгоните, - сказала Инна Матвеевна, - но сейчас,
прошу вас убедительно, не отказывайте мне. Дело идет о судьбе человека...
На этот раз Устименко сдался. Такое словосочетание, как "судьба человека", хоть кого
повергнет в смятение. И Владимир Афанасьевич пробурчал, чтобы приходила, а там видно
будет...
Катенька пришла и работала так, чтобы оказаться совершенно незаменимой, тем более что
рентгеновского кабинета еще не существовало. И Закадычная делала все, даже то, что надобно
делать няням и санитарам.
Так ее научила Инна Матвеевна.
А ремонт будущей конторы Горбанюк меж тем подходил к концу.
Дверь - вход в отдел - обили по всем надлежащим правилам толстыми железными
листами, но Горбанюк велела железо покрасить еще "под ясень". Сделали "под ясень", отчего и
не сделать? Потом в толстой, капитальной стене долго ковыряли окно из коридора к
помощнице Горбанюк старухе Ветчинкиной - для почты. Потом, опять же из коридора,
провели вовнутрь "кадров" электрический звонок, а внутри уже мастерили деревянный барьер
"под ясень", стеллажи, ящики для картотеки - все согласно соответствующей инструкции, но
немножко, как выразилась Инна Матвеевна, "модерн" - ведь это делу не повредит?
Потом все вымыли, вычистили, протерли стекла, повесили репсовые занавески, проверили
железные ставни, сейф, привинтили белую дощечку - "Вход воспрещен", и вдова с
Ветчинкиной справили новоселье - выпили чай с конфетками, оглядывая свое "заведование",
новые столы, стулья, поясной портрет генералиссимуса, исполненный масляными красками, в
золотой раме.
Ветчинкина закурила.
- Курить здесь, товарищ Ветчинкина, вам не придется, - сказала Инна Матвеевна. - Не
обижайтесь, но таково правило хранения документов.
Старуха спрятала недокуренную самокрутку и вздохнула. Она знала - спорить
бесполезно.
С этого чаепития начались рабочие будни. В окошко сотрудники и приезжающие
"периферийщики" - был и такой термин - спрашивали, когда Инна Матвеевна может
принять. Никто не осмеливался спросить, не может ли она принять сейчас. Да сейчас она
никого и не принимала. Ветчинкина сипела в низкое, пахнущее известкой и ржавчиной окно -
"завтра", или "в пятницу в четырнадцать", или "после праздников, предварительно позвонив".
Горбанюк в это время читала "личные дела", делая в особую книжку записи. Даже
любопытная старуха Ветчинкина не знала, что это вдова там все пишет и пишет. Оставляя свой
кабинет даже на минуту, Инна прятала коричневую книжечку в тот отдельчик сейфа, ключ от
которого держала только при себе...
"Личных дел" было великое множество - их привозили, вновь увозили, им писали описи,
в них были оглавления, эти оглавления исправлялись; старая Ветчинкина знала свое дело, но и
она поражалась спокойной энергии Горбанюк, которая действительно быстро навела порядок в
довольно запущенном хозяйстве своего ведомства.
Работала вдова не за страх, а за совесть.
Кто бы ни входил в ее пустоватый, светлый, чересчур прохладный кабинет, Инна
Матвеевна всегда в это мгновение укладывала в сейф какую-то папку, или листок, или
несколько сколотых вместе бумажек и сейф запирала. У посетителя от всего этого холодело под
ложечкой. Любила Инна Матвеевна иногда где-либо на конференции, или на активе, или
вообще на людях остановить наиболее веселого и жизнерадостного доктора, или докторшу, или
старого фельдшера и сказать примерно следующее:
- Вы, товарищ Анкудинов, будьте так добры, передайте мне завтра через товарища
Ветчинкину ваш военный билет. И паспорт супруги. Только именно завтра.
Лицо собеседника ее непременно вытягивалось: было непонятно, зачем именно завтра
вдруг понадобится военный билет, паспорт супруги, иногда - супруга, вдруг - документы
пропавшего без вести в дни войны сына. Смотрела при этом Инна Матвеевна прямо в глаза с
таким особым выражением, что казалось - она знает. Но что? О чем?
Катюша Закадычная приходила к Инне Матвеевне почти запросто. Со своим умением
услужить и быть полезной она даже свела поближе Горбанюк с супругой Устименки Верой
Николаевной, и Инна Матвеевна своими глазами убедилась, что на стене в комнате Владимира
Афанасьевича висит окантованная фотография летчика, про которого Вересова сказала, что это
сэр Лайонел Ричард Чарлз Гэй, пятый граф Невилл, с которым Володя "путешествовал за
границу".
- Ужасно странно! - заметила по этому поводу Горбанюк.
- Что же, собственно, странно? - удивилась Вера.
- Граф... и наш товарищ Устименко. Что между ними общего? Надеюсь, они не
переписываются?
- Этот граф еще в войну умер, - сказала Вера. - Пойдем в кино?
Здесь же Горбанюк была представлена австрийцу Паулю Гебейзену. Австриец в
накинутом на плечи одеяле пил чай в их общей кухне. Инне Матвеевне он доверительно сказал,
что у него есть мечта повидать знаменитого русского коллегу господина Давыдовского,
которого он, Гебейзен, считает одним из величайших светочей человеческого ума.
- Вы думаете? - неопределенно ответила Горбанюк.
У нее было смутное ощущение, что Давыдовского недавно где-то "долбали", и она не
знала, что ответить этому приставучему, похожему на старую птицу австрийцу.
- О! - воскликнул Гебейзен, пораженный холодностью Горбанюк. - Размышления
профессора Давыдовского о причинах инфекционных болезней, они, эти размышления, есть
высший... как это сказать... наилучший...
- Тут много спорного, - пожала плечами Инна Матвеевна.
Гебейзен рассердился.
- Наука всегда много спорного! - фальцетом произнес он. - Наука и есть спорность...
После кино Вера Николаевна пила чай с хворостом у Горбанюк. Елка спала, Инна
Матвеевна показывала Вере свои туалеты.
В общем, они сошлись, и Горбанюк от Веры узнала порядочно всяких деталей характера
Устименки. Ей стало понятно, что с ним не так-то легко справиться.
А вот те, кого он себе "самостийно" набирает?
И она в лоб спросила об этом Катюшу Закадычную.
- Народ, конечно, у нас разный, - стараясь попасть в тон Горбанюк, не торопясь начала
Катюша. - Совсем даже разный. Всякой твари по паре...
- В каком смысле?
Голос Горбанюк прозвучал не то чтобы металлом, но несколько жестко, во всяком случае
достаточно неприязненно. Катюша сжалась на своем стуле.
- В политическом? - пояснила свой вопрос Инна Матвеевна.
Закадычная кивнула со значительным выражением лица и уставилась на Горбанюк
своими тихими глазами с поволокой.
- Как там себя ведет Богословский? - спросила Инна Матвеевна.
- А как? - не понимая, чего от нее хотят, но страстно желая понимать все и быть
полезной этой своей заступнице и спасительнице, спросила Катюша. - Где - ведет?
- Разговаривает?
- А как же. Конечно, разговаривает.
- С каким он настроением приехал?
- Настроением? - опять не понимая и желая попасть в яблочко своим ответом,
помедлила Катюша. - Настроение, конечно, у него разное... Но больше так себе...
- Как это понять - так себе? Доволен он нашей советской жизнью, хвалит ее,
оптимистически настроен или больше замечает недостатки? Вы же грамотная девушка,
советская, вы должны разбираться...
- Недоволен! - решительно и быстро, но уже понимая, что она делает и что нужно,
быстро заговорила Закадычная. - Нет, нет, товарищ Горбанюк, недоволен. Вот вы послушайте,
только послушайте: он как приехал, так в первый вечер и разговорился. А я-то медик, я-то не
лаптем щи хлебаю, я-то учение академика Павлова тоже проходила и прошла на пятерку. Вот
вы только меня заслушайте, как он этому главврачу Устименке про опыты на собаках
рассказывал и какой они антисоветский вывод вывели. Вы только внимательно заслушайте...
И, сбиваясь, радуясь тому, что теперь все понимает и может выполнить все желания Инны
Матвеевны, Катюша подробно и толково пересказала рассказ Николая Евгеньевича, но не так,
как говорил он, а так, как бы хотелось слышать этот рассказ Горбанюк, чтобы была
антисоветчина. И антисоветчина получилась, потому что Закадычная добавила от себя,
немножечко, но добавила: "Вот какая наша жизнь, - будто бы произнес Богословский, а
Устименко кивал, - над всеми над нами опыты ставят, как над теми собаками!"
Инна слушала, глядя в сторону, нисколько не показывая, что довольна, ей нельзя было
ничего показывать. А дослушав, немножко зевнула и велела Закадычной:
- Вот об этом вы мне все подробненько, очень подробненько напишите. Ваши выводы
мне не нужны и никому не нужны. Нужен лишь факт, понимаете? Что один сказал, что другой
ему ответил, весь разговор слово за словом. И про собачью жизнь нашего советского
человека...
Катюша опять часто закивала.
Свою "докладную записку" она писала две ночи, а переписывала все воскресенье. Ни
малейшей нравственной неловкости она при этом не испытывала. Объяснила же ей ее
покровительница и благодетельница Инна Матвеевна про разные коварные методы, которыми
пользуются замаскированные и гнусные враги. А что до того, что Богословский почти потерял
ногу на войне, в сражениях за Советскую власть, что Устименко тяжело изранен в тех же
боях, - разве она об этом думала? Она завоевывала свое право на свою жизнь, по-своему
пробиваясь в люди. Писала, измученная процессом складывания слов в фразы на бумаге, злая
оттого, что перо царапало и бумага была плохая. Почерк у Закадычной был не детский, но
школьный. В понедельник она принесла свою "докладную" Горбанюк.
Та прочитала, исправила две ошибки и спрятала тетрадочные листки в сейф.
- Ну как, хорошо я написала? - осведомилась Катюша.
- Ничего.
- А может, там чего не хватает?
- Нет, там все есть. Все, что вы говорили.
- Я там и дату отметила, - сказала Закадычная, - и час там написан. Теперь
повертятся.
Она испытывала сладость и радость мести. Ей казалось, что все произойдет немедленно,
как в кино, когда ловят шпионов. А ее наградят.
- Теперь мне еще про что написать?
- Просто наведывайтесь, - пригласила Горбанюк, подавая ей тонкую, всегда холодную
руку. - Заходите. И помните: мы с вами делаем нужное, хоть и незаметное дело. Очень
нужное.
- Это - в отношении бдительности?
"А все-таки ты дура!" - подумала Горбанюк.
Но тем не менее Горбанюк еще произнесла несколько напутственных и высоких слов, а
Катюша испытала восторженное чувство верности и преданности этой красивой женщине.
- А они враги? - вставая, спросила она.
- Кто?
- Устименко с Богословским?
- Не знаю, не знаю, - строго глядя на Катеньку, ответила Горбанюк. - Это все очень
тонко, тут дело не простое, настоящие враги умело маскируются и умеют скрывать свои
истинные намерения...
- Мимикрия, - вспомнив подходящее слово, сказала Закадычная.
"Идиотка!" - отворачиваясь к сейфу, подумала Горбанюк.
МЕРТВЫЕ СТАНОВЯТСЯ В СТРОЙ
- Окаемова как? - спросил Штуб.
- Поначалу боялась и даже какой-то вздор понесла, что она совершенно не в курсе, -
сердито сказал Сережа Колокольцев, - а потом, постепенно...
Молодое лицо Колокольцева оживилось, ясными глазами он посмотрел на Штуба и сказал
почти счастливым голосом:
- Это замечательно, Август Янович, просто-таки замечательно!
- Что замечательно? - заражаясь состоянием своего выученика и радуясь вместе с ним
тому, чего он еще не знал, но во что страстно хотел верить, осведомился Штуб. - Что
замечательно-то, Сережа?
Он так же, как и Богословский, в некоторых случаях называл своего ученика по имени.
- Все замечательно, - повторил Колокольцев, - прямо хоть приглашай писателя
написать по нашему материалу. Вот соберем все, проверим, перепроверим, и пожалуйста.
- Ты меня, Сергей, не томи, - блестя под очками взглядом, велел Штуб. - И я человек,
и мне интересно.
- Бухгалтер этот - пьянчуга, который врагом был Устименко Аглае Петровне, - точно
никого не предал. И ее не выдал. Саму Аглаю Петровну, когда им в гестапо очную ставку дали.
- Речь идет об Аверьянове?
- О нем, - ответил Колокольцев. - Он у Окаемовой был и ее стращал, что-де имеет
задание от какого-то главного штаба партизан убить того, кто покажет на некую Федорову, что
она Устименко. А под именем Федоровой и вошла в город, вернее была схвачена, Аглая
Петровна. "Пусть считает себя покойником" - это Аверьянов сказал про того или ту, кто
выдаст фашистам Аглаю Петровну.
- Интересно, - с внезапным латышским акцентом сказал Штуб. - Даже Аверьянов...
- Даже Аверьянов, вот именно, что даже такой, как Аверьянов, - подхватил Сережа, -
а уж он был совсем никудышный человек, этот самый Степан Наумович. Тут еще важнее,
товарищ Штуб, что у него сын остался - Николай Степанович Аверьянов. Ему тяжело: отец
как-никак в изменниках ходит, а ведь сведения о нем у меня не только от Окаемовой, то есть об
отце Аверьянова, а еще и от Платона Земскова.
- Плох он? - спросил Штуб.
- И он плох, и ему плохо. Впрочем, сейчас получше: я их там, извините, припугнул
немного, этих собесовских добрячков.
Штуб, по своей манере, поднялся и прошелся из угла в угол. Колокольцев продолжал
говорить, следя за полковником глазами и зная, что тот слушает внимательно.
- Земсков парализован, совершенно почти неподвижен, со спинным мозгом что-то, на
него ведь гитлеровцы облаву устроили, но он все-таки ушел. Это даже понять невозможно как,
но ушел. Простите, отвлекаюсь. Теперь по делу...
Август Янович на мгновение остановился, велел:
- А вы отвлекайтесь, ничего. Я как старуха теща, люблю с подробностями, с самого
начала, чтобы всю картину видеть.
Колокольцев, улыбнувшись, спросил:
- Как я приехал?
- Точно, - серьезно ответил полковник. - Вот приехал, вот вошел, вот увидел. Кстати,
сестра его жива?
- Она одна только Земскова и понимает, словно бы мысли угадывает...
- Погоди секунду! Потом сяду и не стану тебя хождением отвлекать...
Высунувшись к секретарю, он распорядился, чтобы ему не мешали, велел отключить даже
главный телефон и, откинувшись в кресле, приготовился слушать. День сменился ночью -
Колокольцев и Штуб все разговаривали, уточняли, спорили, опять разбирались в записных
Сережиных книжках, в том, как свезти всех в Унчанск, как устроить Платона Земскова и с
пенсией, и с прожитием, как восстановить историю его замечательного подвига.
- Почему не верят, почему? - истомившись, вдруг рассердился Колокольцев. - Ведь
ясная же картина, Август Янович, ребенку ясная.
- А если нет? - осведомился Штуб. - Давай-ка пойдем с тобой по этому пути, что и
сами шли, но только методом Бодростина. Вопрос: объясните, Устименко, как случилось, что
все ваши товарищи погибли, а вы остались живой? Почему именно вы? И кто может
подтвердить, что вы не выдали своих товарищей, когда самолет совершил вынужденную
посадку? Кто именно это может подтвердить?
- Ну, жительница деревни, где они заночевали, - неуверенно произнес Сережа. - Ведь
Аглая Петровна ночевала отдельно, она была единственной женщиной на борту.
- Вы не отвечаете на мой вопрос, - довольный тем, что Бодростин получается похожим
и Колокольцев явно робеет, продолжал игру Штуб. - И не валяйте дурака, Устименко, мы с
вами не дети. Откуда жительница какой-то деревни, то ли Костерицы, то ли Лазаревской -
даже название точно не установлено, - женщина, которую вы сами не опознаете сейчас в лицо,
может доказать нам, что вы не выдали своих товарищей?
- Но зачем? - почти крикнул Колокольцев. - Зачем, товарищ Штуб?
- Не товарищ Штуб, а товарищ Бодростин, - невесело усмехнулся Август Янович. - И
если уж на то пошло, не товарищ Бодростин, а гражданин начальник. А зачем? Вы спрашиваете
- зачем? Чтобы получить в подачку от фашистов жизнь вместо смерти. Ясно вам, Устименко?
Удовлетворены, товарищ Колокольцев?
Штуб опять встал, сильно, вкусно потянулся, прошелся по комнате и спросил издали:
- Какое, Сережа, на вас произвел впечатление Земсков?
- Замечательное, - ответил Колокольцев. - Замечательное еще и тем, что судьбы
товарищей по подполью страшно его тревожат и волнуют. Лежит на койке - в чем только
жизнь держится, ведь вы знаете: он еще и горбун... Ко всем болезням и к этой страшной
контузии горб - тоже не сахар... Лежит среди беспомощных калек, а глаза так и светятся, все
понимает, решительно все. Сестра его мне как бы переводила, она с губ читает то, что он
только собирается сказать.
- А про Постникова?
- Про Постникова он ничего, кроме как то, что вам ваша сослуживица доложила, не
знает. Действительно, точно, в ночь операции "Мрак и туман" стрелял. И тут я опять сегодня с
нянькой говорил. Подтвердила старуха. Постников ее за кипятком послал, но она сразу
вернулась и увидела, как он крюк откинул и засовы оттянул, и тут же начал стрелять в
фашистюг, а когда они ворвались, он к вешалкам подался, у барьера присел и опять выстрелил,
а тогда уже нянька ничего не помнила, "потерялась" - так она сказала. И еще подробность -
знаете или нет? - насчет того, что та же нянька слышала, нянька-дежурная своими ушами
слышала, как Постников сказал больным в ту последнюю их ночь и даже в те последние
минуты, что бургомистр-изменник Жовтяк убит народными мстителями.
- Интересно, - произнес Штуб, - крайне интересно.
Он ходил по своему кабинету.
- Считалось, что Жовтяк сгорел, - напомнил Штубу Колокольцев.
- Но Постников был одиночкой, - перебил Штуб. - Погодите, а какие между ними
были отношения? Богословский и Устименко могли знать эти отношения? Хоть в какой-то
мере? Ладно, это я сам при случае выясню...
Август Янович еще подумал, потом резко сказал:
- Насчет взрыва в "Милой Баварии" все проверьте и перепроверьте. И насчет
Аверьянова и его героического поведения, - есть живые свидетели?
Колокольцев записывал.
- Вновь запрос подготовьте к завтрему насчет Аглаи Петровны Устименко - почему не
отвечают? Только без всяких там мотивов. Дескать, проходит по делу, и все, пускай ничего не
подозревают...
Сергей быстро взглянул на Штуба.
- Вы ведь Колокольцев, а не Бодростин, - заметил Август Янович.
- Так точно, Колокольцев, - немножко обиделся Сергей.
- И не обижайтесь, - поворачивая в замке сейфа ключ, сказал Штуб. Он легко потянул
на себя толстую стальную дверь, еще раз взглянул на заявление Степанова, отцепил от него
письмо Аглаи Петровны и некоторое время молча в него вчитывался.
Колокольцев ждал.
- Это - от Аглаи Петровны Устименко, - сказал погодя Штуб, протягивая Сереже
листок. - Приобщите, как когда-то говаривалось. Предполагаю - с дороги, опять ее куда-то
этапировали, видите, тут ее странствия перечисляются, разберитесь. Разбираете почерк?
Сережа кивнул.
- Нам написано? - спросил он.
- Нет, не нам. Тут "дорогие мои" обращение. Вряд ли мы ей нынче дорогие, - с сухим
смешком сказал полковник. - Родственнику адресовано. Ну а родственник - господин
осторожный, поспешил мне вручить с соответствующим приложением - отмежеванием.
Читал бы и перечитывал Колокольцев скупые Аглаины строчки до бесконечности, если
бы Штуб не поторопил его:
- Пойдем!
И в ответ на недоуменный взгляд Колокольцева повторил:
- Может, придется и не поспать нам с вами, подумать, если такое дело имеется, которое
в наших с вами силах прекратить.
Голос его был тверд и недобр.
- Потому что есть и не в наших силах. Но что можем - то должны, а это мы с вами
можем и потому обязаны. Идите, разбирайтесь, думайте, а я дома постараюсь подумать. Кстати,
с Устименкой с этим, с доктором, я сам говорить буду при случае...
Заперев сейф и погасив свет, он вышел с Колокольцевым на лестничную площадку,
крепко своей маленькой рукой пожал его руку, подмигнул ему одним глазом под очками, чего
Сережа и не заметил, и быстро сбежал вниз. Несмотря на поздний час, Зося еще не спала,
читала, жадно разрезая ножницами, книжку романа - старую, но почему-то не разрезанную.
Алик, как всегда, занимался за письменным столом отца.
- Здорово! - сказал ему старший Штуб, снимая китель и сапоги.
- Здравствуй, папа, - суховато, словно чем-то обиженный, ответил мальчик.
- Задача не решается?
- А я и не решаю.
- Что ж ты делаешь?
- Мало ли...
Август Янович подошел ближе. Алик закрыл лист бумаги двумя ладонями. Штуб
внимательно посмотрел на сына: детски розовое его лицо нынче выглядело и бледным и
печальным.
- Ты что? Не заболел?
Алик тоже посмотрел на отца - внимательно, пристально и строго.
- Чем это я тебе не угодил? - спросил Штуб, садясь на стул с краю своего письменного
стола. - Смотришь на меня, словно я тебе не отец родной, а... враг, что ли?
Ему вдруг стало неловко под этим пристальным взглядом. Потом, несмотря на свое
плохое зрение, он заметил ссадину на щеке мальчика, разбитое ухо и две продольные царапины
на шее.
- Что это? - спросил Штуб, показывая пальцем на увечья. - Дрались, что ли?
Алик потрогал царапины.
- Ну тебя к шутам, - рассердился Штуб. - Я есть хочу, на столе, как мать любит
выражаться, "кот не валялся", а тут какие-то загадочные загадки.
- Я тебе пишу письмо, - печально произнес Алик. - Ты мне помешал.
- Ну и пиши.
Зося принесла ему тарелку крайне невкусного супа, которому название она и сама
затруднилась определить.
- Суп "фантази"? - осведомился он.
- Да нет, так, хлебово, - зевнула Зося, - похлебали и ладно. Тебя зачем-то Алик ждал,
не объяснил?
- Нет, - сказал Штуб. - Перцу не держим?
- Он же вредный, - опять зевнула Зося.
- Дай горчицы, я в хлебово подмешаю, - попросил Штуб.
- А что? Здорово невкусно? - обеспокоилась жена. - Ты не думай, это от концентратов
он посинел так. А слизистость - от картофельной муки. Я ошиблась, понимаешь, Август, но
ведь кисели делают с картофельной мукой?
- Ничего, - бодро сказал он, - не имеет значения. Прекрасная еда. Серную кислоту ты
сюда не вливала по ошибке?
Зося обиделась.
- С каждым же может случиться, - сказала она. - Дети ели с сахаром и даже хвалили.
А немецкая кухня вся на слизистых супах, я читала в поваренной книге.
- За то я их и убивал, немцев, - нежно сказал Штуб. - Давай второе.
На второе был чай с хлебом и маслом. Но когда Август Янович почувствовал себя не
только сытым, но даже отяжелевшим, Зося вспомнила, что завернула его личную, штубовскую,
котлету вместе с картошкой в одеяло и кастрюля у нее в постели. Август Янович на всякий
случай съел и котлету.
- Из мяса, - удивился он, - подумай-ка! И картошка из картошки. Имей в виду,
Зосенька, что я был совершенно удовлетворен "слизистым" с чаем, котлету же съел назло
Терещенке. Если я не съем - он непременно умнет. А что ты читаешь?
Зося читала Цвейга.
- Здорово пишет, - сказал Штуб. - Когда плохо написано, ты крахмал не сыпешь
вместо муки. Я тебя знаю.
Она опять чуть-чуть обиделась:
- Не смешно!
Он поцеловал ее натруженные, потрескавшиеся руки. Потом, по-стариковски волоча
шлепанцы, пошел посмотреть девчонок. Помойная кошка Мушка, как Штуб и предполагал,
спала у самого лица Тутушки, под кроватью Тяпы чесал бок гибрид таксы и спаниеля Джек. Его
брат Джон спал на тахте.
Заслышав шарканье Штуба, животные приняли исходную позицию, которая обычно
заканчивалась изгнанием их из детской по команде - "а ну все отсюда вон!". Иногда, впрочем,
девчонки заступались за свой зверинец, и Штуб сдавался.
- А ну все вон! - шепотом распорядился полковник Штуб.
Но животные сделали вид, что не слышали приказа. "Может быть, они понимают, что
девчонки спят и я кричать не стану? - удивился Штуб. - Вед
...Закладка в соц.сетях
