Жанр: Драма
Дорогой мой человек 3. Я отвечаю за все
...я?", не умел спросить, позевывая: "А что, папаша,
осетрина у вас свежая?"
- Возьми меня под руку! - велела Варвара.
И прищурилась, словно была близорукая.
- Ты чего это? - спросил он, заглядывая ей в лицо.
- Я такую в кино видела, - негромко ответила Варя. - И не задавай лишние вопросы.
Шубу уже прохлопал?
- Прохлопал! - виновато сказал адмирал.
- Я сейчас буду выкаблучивать, - предупредила Варвара. - Это нужно, иначе
официанты уважать не станут. Только ты не благодари раньше времени, слышишь, пап? Кроме
того, я буду называть тебя по имени-отечеству, чтобы они думали, что ты мой "прихехешник".
- Что? - испуганно осведомился адмирал.
- Это новое слово. Сленг. Вроде "повидла".
Они остановились у входа, ожидая поспешающего им навстречу метрдотеля в черном, с
лицом и шевелюрой спившегося скрипача и с тем выражением снисходительного всезнайства,
которым любят щеголять стареющие сердцееды.
- Может быть, левее пройдем, за колонны, - свойски-доверительным тоном произнес
метр, - там поспокойнее будет...
- Там, наверное, дует, - все еще изображая взглядом киноартистку, сказала Варя. -
Нет уж, вы нам "сделайте" где потеплее...
"Откуда у нее это слово снабженческое?" - удивился адмирал.
- Потеплее и поуютнее, - продолжала Варвара и вдруг совсем поразила Степанова,
назвав его Родионом. - Проявите, Родион, хоть немного энергии, - приподняв одну бровку и
глядя на отца смеющимся взглядом, сказала Варвара, - или здесь вы "далеко не герой"?
Перебрав три "никуда не годных - дует, сквозит, из кухни пахнет" столика, Варвара
наконец угомонилась и, собрав вокруг себя метра и двоих официантов, стала вдумчиво
заказывать выпивку и закуску. А старые официанты переглядывались - вот пошла молодежь,
вот высаживает своего лопоухого морячка-старичка, вот дает!
- Родечка, вы, конечно, станете водку пить? - спросила она отца.
Тот пожал плечами.
- Но вы не напьетесь, как обычно? - положив широкую ладошку на запястье Степанова,
попросила Варвара. - Вы понимаете, вы же с влюбленной в вас молодой женщиной!
Официанты учтиво молчали, Степанов издал короткое шипенье.
- Не обижайтесь, мой седой, мой красивый! - грудным голосом, наслаждаясь
беспомощностью отца, сказала она. - Так хочется, Родик, красивой жизни...
Родион Мефодиевич начал медленно багроветь. Что это еще за Родик?
Но Варваре вдруг самой все надоело, и она стала заказывать - и семгу, и нарез, и грибы
маринованные, и селедку, и масло, и салат. Официанты писали, метр кивал головой
почтительно, им даже жалко делалось старого моряка, учитывая нынешние коммерческие цены.
Горит старикан синим огнем!
- Ничего, - воскликнула Варвара, когда весь заказ "начерно" был записан. - В жизни
живем мы только раз.
- Где ты этому научилась? - спросил адмирал, когда официанты ушли.
- Не знаю, пап, - печально сказала Варвара. - Все думала, что Володька меня
когда-нибудь поведет в трактир и я буду с ним танцевать.
- Ты прекратишь? - спросил Степанов.
- Нет.
- Никогда?
- Когда умру.
Адмирал отвернулся - он не мог видеть ее такой. Что это за несчастье? Как избавить ее
от этого горя? И тут же он почувствовал, как ожила где-то в груди его постоянная боль, беда,
которая не оставляла его никогда, прячась только на какие-то считанные часы, но прячась в нем
же самом. И Аглае он ответил словами Варвары: "Когда умру".
- Весело живем! - вздохнул он.
- Вот погоди: напьемся - я еще реветь стану, - посулила Варвара. - Со мной вам,
душка-морячок, чрезвычайно весело будет. Пошли танцевать...
- А я сумею?
- Ты только не трусь. Это не страшнее, чем морской бой.
Они потанцевали немного, Степанов вел дочь уверенно, красиво, по-старомодному
элегантно.
- Ничего, есть еще порох в пороховницах! - сказала Варвара. - Старичок-старичок, а
танцевать не разучился.
Невеселым взглядом она оглядывала ресторан "Волгу" - бывший "Гранд-отель".
Длинный ряд зеленых колонн подпирал потолок, на котором были изображены сочной кистью
художника плоды, овощи, гроздья, снопы, скирды на фоне садов и пашен, из-за которых
восходило солнце. В центр солнца был ввинчен медного цвета крюк, на котором висела
огромная люстра. Шесть люстр поменьше сверкали и переливались хрустальными подвесками
возле колонн зеленого камня, знаменитого в Унчанске.
- Розовое и зеленое, - сказала Варвара. - Прекрасное сочетание. Даже под ложечкой
сосет. И очень интересно - почем такая люстра?
- Центральная - сто восемьдесят тысяч, - не без гордости разъяснил метр и сделал
лицо повесы. - Что теряться - деньги-то казенные.
Он налил Варваре и Степанову рюмки, коронами расправил накрахмаленные салфетки:
- Прошу кушать.
Варвара теперь разглядывала стены с пейзажами будущего Унчанска, такого, каким он
представлялся архитектору.
- Здорово величественно! - сказала она наконец. - Стиль - люстра!
- Перестань, Варюха, - попросил Степанов.
- А тебе известно, что в области делается? - спросила она зло. - Ты, папочка, с
корабля на бал пожаловал: отвоевался - и в особняк. А особняк этот, между прочим, дорогой
мой папочка...
- Что? - тревожно спросил он.
- Ладно! - отмахнулась Варвара. - Потом когда-нибудь. А то я...
Не договорив, она взяла рюмку, подняла ее, посмотрела на свет и, веселя себя посильно,
провозгласила тост:
- Ну, мой всегда юный, милый мой кавалер! За нашу действительно вечную любовь!
Он внимательно посмотрел на дочь - неужели заплачет? Но она улыбалась ему - его
Варька, не такая, как нынче, а та, давняя, с растопыренными руками, в новом платье, с бантом,
завязанным его неискусными в этом ремесле пальцами, вымытая, сияющая. И, глядя на нее,
печально улыбающуюся, он вспомнил, как умела она сиять: и щеки, и губы, и глаза - все
сияло, все выражало восторг, счастье бытия. Неужели никогда это не вернется? Неужели только
полуулыбкой ограничится все ее будущее? И зачем оно тогда?
- Варюша! - позвал он.
Но она не слышала - думала. Думала и жевала семгу с хлебом, забыв про кутеж, про
ресторан, про салаты и разные икры. Что попало, то и ела, ей ведь всегда было все равно, что
есть.
- Тебе скучно? - спросил Родион Мефодиевич.
- Скучно? - удивилась она. И объявила: - Женюрочка наш. Смотри-ка, выбрался
все-таки...
Евгений Родионович мешкотно подбежал, шаркнул, вытер влажное лицо душистым
платком, сказал, что не будет им навязывать свое присутствие, тут знакомые, некоторое эдакое
"квипрокво". И вновь, маясь, завздыхал.
- Да сядь, выпей! - велел адмирал.
Женя объяснил: едва они ушли, по телефону позвонил генерал Цветков из Москвы, сейчас
восходящая звезда, тут случайно (он подчеркнул даже со свистом в голосе случайность, а не
преднамеренность появления тут некоего Цветкова), там небольшая компания, вот он, Женя, с
ними и оказался. И он пухлой рукой помахал куда-то туда, где "случайно" был генерал
Цветков.
- Да ты не финти, - набряк вдруг Родион Мефодиевич. - Мы тебя и не зовем, нам
самим тут неплохо.
- Я не финчу. Я нисколько не финчу, - довольно зло ответил Евгений. - Мне, конечно,
дела нет, но я в дурацкой ситуации...
Он поправил галстук, повертел сытой шеей, потом выпил минеральной воды и бухнул:
- Здесь, папа, генерал Цветков случайно встретил Веру Николаевну и Любовь
Николаевну. Они тут ужинают, понимаешь. И еще терапевт профессор Кофт из Главного
управления. Но ситуация такая...
- Какая? - совсем сбычившись, спросил адмирал. - Какая такая ситуация?
- Мне наплевать, - бойко и даже фистулой прервал Евгений, - мне решительно
наплевать, но она меня просила, чтобы эта тема до вашего Устименки не дошла.
- Что-о? - воскликнул Родион Мефодиевич. - Что это значит? Да что ж я - баба с
базара, что ли?
И тут они оба - и отец и брат - увидели лицо Варвары. Она сидела неподвижно,
попивая из большого бокала нарзан и вглядываясь в середину зала, туда, где танцевали. Лицо у
нее было совсем белое, ничего не выражающее, но с какой-то горькой, внезапно возникшей
складочкой между бровей, горькой и недетской, но еще и невзрослой, будто некий порог она
сейчас перешагивала или на какую-то трудную ступеньку поднималась.
- Ты что? - быстро спросил у нее отец.
- Ничего. Пошло! - с отчаянием в голосе сказала она. - Я знала, что она пошлая, еще
когда Женька мне ее на улице показал в октябре, семнадцатого октября, я поняла - красивая,
удивительная, но пошлая! Все пошло, - со страданием в голосе выговорила она, - ужасно
пошло. Ведь его обманывать - пошло. Его нельзя обманывать...
- Прости, Варенька, но у тебя мещанский, домостроевский взгляд на вещи, -
значительно прервал Евгений. - Вера Николаевна и Цветков - боевые товарищи. Их
связывают фронтовые воспоминания. Они воевали в тылу врага...
Варвара смотрела на Евгения и слушала. Но он вдруг засбоил и сбился со своего
значительного и солидного тона.
- Болван, - сказала Варвара, - ты же сам предупредил, что Устименко ничего не
должен знать.
- Ах, да какое мне, в конце концов, дело! - жалким тоном воскликнул Женька. -
Попал как кур в ощип...
Смешавшись под коротким и режущим взглядом отца, он быстро, ложкой, съел икру,
будто по рассеянности, пояснил: "Иначе официант уволочет" - и убежал, обещав еще
проведать родственников. А Родион Мефодиевич налил себе водки побольше и выпил залпом,
как частенько делывал в последнее время.
- Они ведь у Володи сидели, с ним, когда ты там был? - холодным, безразличным
тоном спросила Варвара.
- Кто?
- Генерал этот!
- Никакого генерала там не было.
- Значит, они сами сюда притащились?
- Перестала бы, - попросил Степанов.
- Нет, мне надо знать.
- Гулять они отправились, и в кино, - сердито произнес адмирал, - ну, а потом,
наверное, случайно...
- Случайно? Вот так-таки вышли из дому и случайно встретили Цветкова?
Степанов положил ладонь на плечо дочери.
- Ничего, - сказала она, - сейчас пройдет. Наверное, я начинающая истеричка. И
человеконенавистница. Налили бы вы, кавалер, своей даме стопака.
- А не достаточно?
- Между прочим, папочка, я уже взрослая и даже старая. За войну же очень привыкла к
наикрепчайшим напиткам. Если не знаешь - то знай!
На бледном лице ее возникло какое-то новое, сердито-победное выражение. Когда они
опять пошли танцевать, Варвара увидела Евгения: заложив салфетку за крахмальный
воротничок, он осторожно и истово ел большую желтую куриную котлету - один за столом.
"Значит, те все танцуют", - решила Варвара и тотчас же увидела единственного здесь, в зале,
медицинского генерала - красавца с бровями вразлет, с седоватыми висками и
иронически-нежной улыбкой. Веру Николаевну тоже увидела на мгновение и сразу же отвела
взгляд, чтобы ничего не выдать из того тайного и трудного, что было у нее на сердце. Потом
увидела еще пару. Наверное, это и был профессор Кофт, медицинский полковник с круглым -
арбузиком - брюшком, с гладко выбритым розовым черепом, с упоенным лицом старого
жирного мальчика, который не то чтобы танцевал, а именно плясал, держа перед собою за
талию двумя красными клешнями, вылезшими из крахмальных манжет, очень схожую с Верой
Николаевной, только помоложе, еще свежее и ярче, Любу.
- Пойдем мимо Женьки, пойдем, - попросила прерывающимся, усталым голосом
Варвара отца, - пап, пройдем...
- Только не хулиганить! - предупредил Родион Мефодиевич.
Женька котлету уже доел и сейчас, запустив пальцы с кусочком хлеба в блестящий
соусник и сложив губы дудочкой, готовился уложить поглубже в рот то, что он чрезвычайно
противно называл "вкуснятиной".
- Послушайте, Родик, - сказала Варвара, затормозив возле спины брата. - Родик, если
вы меня любите, а вы ведь меня очень любите, ударьте этого субъекта...
Евгений оглянулся - щека его отдувалась, он только что уложил в пасть свою
"вкуснятину" и жевал, сделав мутные глаза.
- Умоляю, без глупостей! - с хлюпающим звуком проглотив "вкуснятину", попросил
он. - Какое, в конце концов, тебе дело?
- Я за здоровую советскую семью! - громче, чем следовало, сказала Варвара. - Я
против адюльтерчиков!
Какие-то военные повернули к ней головы. И женщина вытянула длинную, жилистую,
напудренную шею, чтобы увидеть "скандал".
- Пошли, пошли! - сказал Родион Мефодиевич.
- Погоди, офицерик! - Варвара кого-то изображала, кого - она сама не понимала. А
может быть, и понимала. Пожалуй, она изображала таких, как Вера, такими они ей казались -
развязными и пошло-глупыми. - Погодите! Ведь это кандидат наук сидит. Видите, какой
жирненький? Хорошо быть за таким замужем, а? Его можно и в профессоры выучить, правда?
У нее слегка кружилась голова и болели виски.
- А квипрокво будет! - сказала она. - Увижу Володьку и расскажу, что ты мне
рассказал, как угощался за счет генерала Цветкова с Володиной женой. Или анонимку
напишу...
Голос у нее сорвался, Евгений, выкатив глаза, смотрел на нее с испугом.
- Не бойся, не сейчас! - с трудом набрав воздуха в грудь, сказала Варя. - Но анонимку
напишу... Или устроить скандал сию минуту?
Музыка замолчала, оборвалась, сразу стало слышно, как воет рядом с этим столиком
вентилятор, и Варя со Степановым ушли. Евгений, натянуто улыбаясь, поднялся навстречу
Вере Николаевне и Цветкову, сказал, дожевывая:
- Хотел вас со своей сестрицей познакомить, но подумал - удобно ли?
- Послушайте, но она премиленькая! - Цветков налил себе коньяку, закусил сахаром,
спросил: - Это что - Владимира пассия? Мила, но не моего романа... Вот - приворожила,
окаянное дитя греха...
И, почти грубо положив на Верино плечо огромную ручищу, слегка сдавил. Только теперь
Цветков опьянел, и Евгений сразу понял это.
- Ну, товарищ генерал, так как же? - осведомился он. - Вы поймите, мы тут
провинциалы, пню молимся...
- Все нынче пню молятся, - загадочно и зло сказал Цветков. И вдруг спросил: -
Верунчик-попрыгунчик, а вам не кажется, что ваш облгорздравотдел анфас похож на идеально
свежую печенку?
- Перестаньте, Константин Георгиевич! - ужаснулась Вера. - Наш Евгений
Родионович - премиленький. У него просто неполадки с обменом веществ.
- Никаких непорядков у меня нет, - слегка обиделся Женька. - Люблю поесть - разве
это дурно?
Вернулись Люба и Кофт. Полковник покупал дамам шоколад у тележки, которую возила
по заведению томная девица на ужасно, неправдоподобно толстых ногах. Цветков налил себе
еще коньяку, а Вере и Любе - замороженного шампанского.
- В былые времена не пьянел, а сейчас на второй бутылке скисаю! - сказал он. - Вам
налить, печенка?
- Послушайте! - в меру рассердился Евгений.
- Цыть! - велел Цветков. - Коньяк, шампанское, водку?
- Ну, коньяк! - покладисто согласился Евгений.
- Молодец! - сказал Цветков. - Люблю парня за ухватку. Сразу видно, что молодец
среди овец. Вы - молодец, товарищ горздрав?
Евгений Родионович уклонился от прямого ответа. Произнес с достоинством:
- Работаю по мере сил и способностей.
Но Цветков его не слушал. Он внезапно увидел Любу и удивился:
- Вы почему, гордая Люба, столь мрачны? Неужели старый грешник Кофт что-либо себе
позволил? Имейте в виду, Любовь Николаевна, полковник - страшный человек. Его любили,
но он - никогда. Кофт, сознайтесь, у вас железное сердце холодного соблазнителя?
Цветков ткнул окурок в пломбир и сказал Любе, наклонившись через стол:
- Ноблес оближ. Не вынесло бы меня в мое нынешнее положение - увел бы я вашу
сестрицу от святого старца Володимира знаете с каким треском? А теперь - "не высовывайся,
положение обязывает".
- Мне это неинтересно, - с ненавистью в голосе сказала Люба. - Абсолютно
неинтересно.
Цветков вдруг захохотал.
- Ах, вот что! - сказал он. - Понятно! Вы не союзница, вы враг! Но я великодушен. Я
щедр сердцем и добр!
Его развозило все больше и больше. Кофт смотрел на своего патрона с тревогой.
- Любовь Николаевна, - начал он, - в затруднительном положении. Она мне
рассказала всю историю. Ее нужно освободить от прежней работы, и она должна получить
назначение в Унчанск.
- Геноссе Кофт! - сказал Цветков. - Все, что пожелает Вера Николаевна, - для меня
закон. Я глубоко перед ней виноват...
- Но Любовь Николаевна желала бы, чтобы сюда перевели некоего врача из Армянской
ССР, некоего Вагаршака Саиняна, - так, Любовь Николаевна?
Люба молча кивнула. Глаза у нее были злые, и смотрела она в сторону - мимо Женьки.
- Горздрав, записывайте, - велел Цветков. - Вас, Люба, к водникам?
- Но это не в моей власти, - солидно произнес Евгений. - Наши условия...
- Вы получите депешу, - запивая коньяк шампанским, обещал Цветков. -
Установленную по форме. Герр профессор Кофт, вам ясно?
Кофт наклонил сияющую лысину так, что она заблистала всеми огнями люстры.
- Он ничего не забывает, этот так называемый доктор наук, - сказал Цветков, - за это
его и держим. Товарищ Печенкин, вы меня понимаете?
- Моя фамилия Степанов! - напомнил Евгений.
- А по-моему, Печенкин!
Все это было довольно обидно, но Евгений терпел. Он умел понимать большое
начальство, когда оно, так сказать, играло и находилось под градусом. Огорчался он лишь
потому, что Вера Николаевна и Люба видели, как обращается с ним Цветков. Но ведь они не
могут не понимать, что терпит он из-за них же и еще ради этого своего старого друга
Устименки?
В общем, печенка и последующий Печенкин - было не так уж оскорбительно. Хуже
чувствовал себя Евгений, когда его послали за такси. "Поймайте машину!" Но с другой
стороны, ведь генерал-то - Константин Георгиевич, а он всего-навсего майор запаса. И не
профессор. И не грядущий членкор.
На улице закручивала непогода. Очки Евгения сразу залепило мокрым снегом, он едва не
упал и, в довершение всех бед, напоролся на Варвару и отца, которые, конечно, догадались, что
его послали за такси. Он не стал им перечить, даже попросил уступить очередь.
- Фиги! - сказала Варвара.
- Но там же дамы! - возмутился Евгений.
- Здесь тоже дамы и старики.
- Но-но! - пригрозил Степанов.
- Молчи, папуля. И знаешь что? Уговорим Женьку, чтобы он хоть попытался за себя
заплатить. А, Женя? Сделай жест, движение, пожалуйста! Ну, чего сопишь?
А когда они уехали, он ждал еще долго и в конце концов поплелся домой пешком; по
городу бегали крошечные машинки ДКВ - он со своей дебелостью еще пятым туда просто не
влез.
И с ним даже не попрощались.
"Э, да что! - брюзгливо подумал Евгений. - Не для себя же. Нет, невозможно быть
добрым!"
ПО ПРИЧИНЕ ЛОШАДИ
Печально, когда тяжелой болезнью заболевает юноша, полный сил и в пору расцвета всех
лучших качеств своей души, но еще горше, когда заболевший принадлежит к семейству
"большого человека", каковым именовался в Унчанске Зиновий Семенович Золотухин. Тогда
средней мудрости правило насчет того, сколько раз следует примерить, прежде чем отрезать,
превращается из портняжьего девиза в жупел осторожненьких человечков, которые и мерить-то
не решаются, не то что резать, и сбывают такого больного куда подальше, прикидываясь
"немогузнайками", лишь бы избавиться от ответственности за то, что когда-то называлось
"волею божьею" и в исходе печальном караемо было разве что церковным покаянием...
Саша Золотухин, занемогши, прежде всего попал в руки к кандидату наук Нечитайле,
который, надо сказать, вовсе не был бездарным врачом. Наоборот, в предвоенные годы и в годы
войны о нем даже поговаривали в некоторых хирургических кругах с уважением. Рявкая по
сторонам в ту пору, огрызаясь и рыча на ленивых и нелюбопытных, Александр Самойлович
вытаскивал разных людей оттуда, откуда, по старым канонам, никому не положено было
возвращаться в суетный мир страстей человеческих. Демобилизованный в сорок четвертом по
причине тяжелой контузии, доктор с бульдогообразной физиономией немного отлежался и, все
еще заикаясь, но бодро и энергично зашагал по жизни, расчищая мощной грудью
прирожденного борца путь трем хилым врачишкам, интеллигентам и умницам, которые
пытались кое с чем бороться - еще, разумеется, в эксперименте - своим своеобразным
способом химиотерапии. Была у них и скверненькая лабораторийка, были и морские свинки в
ничтожном количестве. Был даже и подвиг, потому что одна хилая врачишка - Берточка -
себе вводила некоторые ингредиенты и едва не умерла, но здесь случилась высокая
институтская ревизия, и так как в лабораторийке кое-что, но делалось, а в институте, при
котором состояла лабораторийка, не делалось ровно ничего, то для доказательства собственной
деятельности по лабораторийке так дали, что врачишки, по выражению Берточки, просто
"разбрызгались" по всему Союзу, а Нечитайло очнулся уже в Унчанске - надолго, если не
навсегда, испуганный, с официально утвержденной кличкой - "мракобес от хирургии"...
Битие, как доподлинно известно из ряда убедительных исторических примеров, никогда
развитию наук не споспешествовало. Впрочем, многие сильные сего ученого мира почему-то
говорили мечущейся и плачущей Берточке и ее помощникам, что "борьба лишь закаляет
молодого ученого". Берточка против борьбы нисколько не возражала, она лишь просила
вернуть ей морских свинок и тот инвентарь, без которого о борьбе не могло быть и речи.
Престарелые и тишайшие мудрецы, к которым она обращалась, на эти ее вопли лишь руками
разводили и сокрушенно качали головами в академических ермолках. Это уж дело
административное - объясняли они ей.
Вскоре лабораторийку начисто забыли, в помещении ее оборудовали комфортабельный
кабинет ее гонителю и преследователю и. о. директора института, а сама Берточка
"трудоустроилась" библиотекаршей, дав себе слово больше "никуда никогда не встревать",
особенно после того как услышала, что приравняли ее к тем "отщепенцам", которые подпольно
занимались запрещенной в ту пору кибернетикой.
Однако же "направленный" в Унчанск бульдоголицый Нечитайло не сдался. Были у него
кое-какие фронтовые знакомства и дружбы, были фамилии довольно известные. Написанное
"мракобесом от хирургии" письмо они между собой обсудили, наиболее резкие формулировки
"подрессорили", полные звания и фамилии гонителей и хулителей заменили инициалами и в
таком виде письмо подписали от себя и через посредство вхожей к супруге влиятельного лица
одной из своих товарок - вручили.
Тут последовал второй и окончательный удар. Было отвечено ходатаям бумагой, в
которой даже высшее образование самой Берточки бралось под сомнение, а ее врачи, вместе с
Нечитайлой, именовались "врачевателями", "саморекламистами", изобретателями "панацеи
а-ля перпетуум мобиле" и т. д. Было также написано и подписано средне известными
фамилиями насчет того, что "никому не позволено экспериментировать на здоровье советского
человека"...
Копия этого окончательного и не подлежащего кассации приговора была послана,
разумеется, и в Унчанск - т. Степанову Е. Р. на предмет добивания Нечитайлы...
Вот в эти самые дни и позвали запуганного Александра Самойловича посмотреть Сашу
Золотухина. Предупрежденный тоже изрядно струхнувшим Женькой насчет того, что о нем
имеется письмо крайне резкого содержания, Нечитайло взорвался и позволил себе заметить, что
основной гонитель лабораторийки - членкор и генерал, доктор и лауреат - ничего
решительно не понимает в предмете, который судит и осуждает...
- Да вы что? - заморгал Евгений.
- А то, что все мне осточертело! - вставая, произнес Нечитайло.
Таким он и пошел в квартиру Золотухиных.
Но по дороге, разъезжаясь галошами в осенней осклизости, под карканье воронья и
трамвайный скрежет, вдруг замер на мгновение от страха. Если бы Саша не был Золотухиным
или Зиновий Семенович Золотухин не был тем, кем его избрали, Нечитайло не сомневался бы в
том, что ему надлежит делать как врачу-хирургу.
Ну, а если вдруг, неожиданно - бывают же всякие камуфлеты? Тогда как?
И тут по пути Александр Самойлович подумал, что есть у него и дочка Манька, и сын
Котька, и жена Ирина Сергеевна, и теща... И что, следовательно, если случится ошибка,
непредвиденность, то он, уже определенный "мракобес от хирургии", погибнет окончательно,
безысходно, потому что не дано нынче ему права оперировать сына "большого человека", он
"под подозрением", ему нельзя ничего такого, что можно среднему, нормальному врачу.
- Все вы мне осточертели! - повторил доктор на улице.
Консилиум подтвердил неопределенность его точки зрения, и тут Сашу повезли в
"осторожную" больничку, знаменитую самой низкой цифрой смертности. Во главе этой
больнички стоял некий онколог, про которого злые языки болтали, что он исповедует шуточку
Николая Ивановича Пирогова как девиз в своей практической деятельности. "Для того чтобы
прослыть счастливым оператором раковых опухолей, могу лишь порекомендовать оперировать
ложные раки", - сострил где-то Пирогов. Это, разумеется, была шутка, и презлая. Мнимые
раки тут не оперировали.
Но другие шутки - шутили.
Удивительно, как тонко и даже артистично исхитрялись здесь вовремя отделаться от
больного, чтобы историю болезни не закончить печальным исходом, а начертать "выписан" -
помрет-то болящий дома, это на статистике нисколько не отразится!
И руководство даже не без талантливости умело вообще не класть в больницу тяжелых, не
говоря об инкурабельных, то есть таких, по отношению к которым все известные методы
лечения оказались неэффективными. Разумеется, здесь оперировать трудных больных всячески
избегали под гуманнейшим, разумеется, лозунгом - "во избежание лишних страданий".
Во всем остальном больничка была образцовой: в гостиных стояла мягкая мебель в белых
чехлах, фикусы и пальмы радовали глаз во всякое время года вечнозеленой листвой, радио
работало исправно, ведущие специалисты разговаривали с родными больных вежливо, а шеф
любил на "пятиминутках" повторять известное изречение по поводу того, что "если больному
после разговора с врачом не становится легче, то..." Тут шеф осуждающе посмеивался.
Из этой популярной и солидной больнички Александра Золотухина после попытки
удаления опухоли, разумеется, "вовремя" выписали. Все слова о том, что он находится в
хорошем состоянии и теперь ему надлежит лишь поправляться, были Саше сказаны. Свято веря
изречению древних: "Медицина излечивает редко, облегчает часто и утешает всегда", - шеф
клиники, медленно и значительно цедящий слова-золото, удостоил А
...Закладка в соц.сетях
