Жанр: Драма
Дорогой мой человек 3. Я отвечаю за все
...тей прочно вышел. "Ничего, пусть развлечется, - подумала она. - Лучше на глазах,
чем под предлогом заседаний и совещаний. Да и на что ему, бедняжке, рассчитывать от такой
терпкой красоты? (Ираида любила слова вроде "терпкий"). Так, повертятся вокруг да около,
поиграют на небольшие ставки!" И сама занялась гостями, которые пошли вдруг так густо, как
бывает в театре за несколько минут до начала. Зевают и судачат меж собой гардеробщики,
предполагая, что культпоход отменен, но вдруг распахиваются разом все входные двери и
валом валит зритель...
Разом явилось здравоохранение - ведущие специалисты области: этим всего интереснее
был, разумеется, Устименко Владимир Афанасьевич, полковник, о котором и в газетах писали,
и между собой говорили. Его заметили сразу, с ним здоровались, иногда даже приторно,
понимая, что на немалые дела приехал такой товарищ в Унчанск. Таким и в Москве неплохо,
такие и в газетной хронике зачастую мелькают: "делегацию возглавляет д-р Устименко", "на
перроне делегацию встречал представитель министерства т. Устименко"...
Владимир Афанасьевич здоровался со всеми одинаково суховато, не проявляя ни к кому
особого интереса. Не из тех он был, что двумя руками пожимают протянутую при знакомстве
руку, не из тех, что по-разному здороваются с начальством и с подчиненными, не из тех, что
говорят, знакомясь: "Очень рад!"
Главный хирург горздрава - золотозубый, с бульдожьей челюстью, с тем решительным и
волевым выражением лица, которое как раз свойственно людям безвольным и совершенно
нерешительным, даже испуганным, - представившись доцентом Нечитайло, взял Устименку
под руку и рывками оттащил в угол, где сразу же принялся стращать Владимира Афанасьевича
здешней обстановкой, в которой решающую власть захватила одна, вполне соответствующая
своему назначению, "дама", при которой все, "гм-гм, крайне неустойчиво, неопределенно,
гм-гм, где мы крайне, просто-таки неприлично зависимы..."
Из мощных рывков и потряхиваний главного хирурга Устименко попал непосредственно
перед "светлые очи" Инны Матвеевны Горбанюк, "наш отдел кадров" - представил ее
Владимиру Афанасьевичу Евгений. "Очи" у Инны были действительно "светлые", какие
бывают у кошек, с неподвижными, словно бы поперечными зрачками, что придавало взгляду ее
рассеянно-загадочное выражение. Была она хороша собой, по-здешнему одета даже изысканно,
причесана своеобразно, с выложенной возле виска седой прядью, - в общем, на особ, которые
обычно возглавляют отделы кадров, никак не походила.
- Наконец мы вас дождались, - сказала она, крепко пожимая его руку своей холодной и
узкой ладонью. - Завтра, я надеюсь, вы зайдете ко мне, и мы с вами займемся расстановкой
сил в будущем больничном городке. Вы должны сразу быть ориентированы...
- Я ориентируюсь в этом вопросе обычно сам, - сказал Устименко, - так мне
удобнее...
Нечитайло на них оглянулся, Евгений предостерегающе поднял брови.
- С этим тебе, Евгений Родионович, придется примириться, - сказал Устименко. -
Характер у меня с дней нашей молодости не улучшился...
- Да уж характерец, - хотел было пошутить Степанов, но Ираида его позвала встречать
еще гостей, и Устименко остался наедине с Инной.
Она взглянула на него с легкой усмешкой.
- Каков бы ни был ваш характер, - сказала она, - работать нам придется вместе. Я тут
на кадрах...
- В моем хозяйстве "на кадрах", как вы изволите выражаться, я - и никто другой, -
несколько более спокойно, чем следовало, произнес Устименко, - и никаких вмешательств в
мое дело я не потерплю, тем более что с юности не понимал, зачем в совершенно штатской
медицине нужны отделы кадров. Понимаю и могу понять назначение их в военной
промышленности, а в больнице?
Он замолчал, рассердившись на свою совершенно ненужную, хоть и сдержанную
горячность.
- Со временем, надо думать, поймете.
- Никогда не пойму. Ненужная трата государственных денег.
- К этому вопросу государство иначе относится, чем вы, - слегка улыбнулась товарищ
Горбанюк. - Экономить на таких ответственнейших участках, как кадры, - нерентабельно, а
попросту говоря - "себе дороже". Впрочем, у нас имеется по этому вопросу установившийся,
твердый, общепринятый взгляд, с которым не спорят... даже когда имеют по этому поводу
свою точку зрения. Да ведь сколько людей - столько и точек зрения... Все по-разному
думают...
Устименко не согласился.
- Уж так уж по-разному, - сказал он. - Если черное, то оно черное, тут не спорят, а вот
зачем вам из вашего кабинета расставлять моих сотоварищей по работе, я не пойму. Ведь мне
куда виднее. Я знаю, кто мне нужен и зачем. А вы не знаете. То есть в общих чертах знаете,
"профиль" вам известен, а мои больничные нужды откуда вам известны?
- Если я на своем месте, то мне все известно!
- В анкетном смысле? Или такой уж вы всепонимающий господь бог? Согласитесь -
это совершеннейшая мистика, что именно у вас, за вашей дверью, могут определить, какой врач
меня устраивает, а какой мне не годится. Не я это, по-вашему, должен решать, а вы. Но ведь
работать-то с Иксом или Игреком мне, а не вам. Нет, я на вашем месте такую ответственность
на себя брать бы не решился...
Инна Матвеевна слегка прикусила губку: зря он эдак сразу напролом пошел, мог бы и
повежливее.
- О делах, пожалуй, мы тут толковать не станем, - сказала она
насмешливо-начальственным тоном, - мы ведь в гостях, правда? А завтра или послезавтра,
когда вам будет удобнее, вы ко мне заглянете, там и выясним все наши взаимные претензии...
Устименко ответил твердо и вежливо:
- Нет, Инна Матвеевна, я к вам не зайду.
- Почему же? У вас ко мне наверняка серьезные дела есть. Вы, как я слышала, какого-то
даже иностранного подданного к себе привезли, чуть ли не из Германии, а уж отдел кадров...
- Гебейзен - австриец, - перебил Устименко, - рекомендован он мне моим старым
товарищем, который его после лагеря уничтожения выходил...
Теперь перебила его Горбанюк:
- А вы в каждом человеке, который оказался почему-либо в лагере уничтожения, -
уверены?
- То есть как это? - розовея от гнева, спросил Устименко. - Это крупнейший
патологоанатом, который для нас находка и за которого я...
- Так вы все-таки зайдите!
- Нет. Не зайду. Штаты - дело мое. Я уже со многими людьми списался, и они ко мне
приедут, а не в ваш отдел кадров...
- Значит, вы настаиваете на том, что мы вовсе не нужны?
- Предполагаю, что не нужны. А если хотите знать мое мнение поточнее, то пожалуйста:
весьма странно выглядит в нашей системе здравоохранения табличка "вход воспрещен". Мало
это привлекательно. Вот, допустим, если рентгенотерапия или лаборатория, еще понятно, а
если ваше заведение...
- Заведение? - поразилась Горбанюк. - Вы можете так говорить? Но поймите же...
- Не хочу, - совсем рассердился Владимир Афанасьевич, - не хочу понимать и не
понимаю, почему вы вдруг должны мне кого-то рекомендовать или не рекомендовать. Тогда
сами и будьте главврачом, а вместо нашего брата посадите, что ли, смотрителей, как было в
прошлом столетии. Какой же я главврач, если даже штат будет не мной подобран, а вами? Вот,
например, Богословский, который ко мне едет...
- Ну и что - Богословский? - остро спросила Горбанюк. - Ведь он, насколько мне
память не изменяет, другом был некоему отщепенцу Постникову? - Она перешла на
шепоток. - Старожилам известно...
- В некоторой мере и я выученик Ивана Дмитриевича Постникова, - отнюдь не
шепотом, а даже громче, чем следовало, резанул Устименко. - В той мере, в которой он уделял
мне свое внимание. И слухам о нем я верить не желаю...
Тут Горбанюк даже чуть-чуть испугалась: вести такие разговоры ей еще не приходилось
никогда.
- Ну уж это вы перегнули, - старательно улыбаясь, произнесла она, - разве могут быть
такие ошибки?
- Все может быть, - буркнул он.
- И все-таки мы с вами встретимся, - сказала она, словно прощая ему весь разговор. -
Встретимся и поболтаем. Может быть, и ваши соображения...
- А мои соображения простые, - весело сказал он. - Я давно про них толкую:
использовать отдел кадров для медицинской статистики. Врачи вы все там, как правило,
копеечные, ну а арифмометры крутить сможете. И народу у вас хватает, и ставок, а
медицинская наша статистика в ужасном состоянии. И были бы вы не при больницах, а сами по
себе, никто бы на вас не давил. Идея? А?
Горбанюк слегка поежилась и улыбаться перестала.
- При коммунизме, может, так и станется, - сказала она, - но пока рановато. Думаю,
что вы это сами со временем осознаете и поймете ошибочность и даже вредность ваших
взглядов. Впрочем, все-таки надеюсь, что мы повидаемся...
- Я упрямый! - сказал он. - И время рабочее жалею.
- Это можно понимать как объявление войны?
- Пугаете?
- Нет, - спокойно сказала она, - и даже не шучу. Порядок есть порядок. Вы обязаны
явиться ко мне и вообще являться ко мне, когда я это буду считать нужным.
- Ну, а я это все вовсе не считаю нужным, - ответил Устименко. - Так мы с вами и
условимся. У вас свой порядок, а у меня свой.
- В нашей стране один порядок.
- Это с вашей точки зрения. А мне работать не мешайте, это я уже совсем серьезно вам
говорю...
И, слегка кивнув Инне Матвеевне, как бы прощаясь с ней, он обернулся к главному
терапевту Месьякову, который очень нервничал, слушая разговор Устименки с Горбанюк. У
главного терапевта были какие-то свои желчные счеты с местным гомеопатом Внуковым,
которого он желал засудить в тюрьму. У Владимира Афанасьевича засосало под ложечкой, и
тут его выручил Золотухин и, посадив ужинать рядом с собой, быстро спросил:
- Ничего, что от супруги оторвал? Я бы побеседовать с вами хотел...
Гостей был полон стол: и обкомовские, и исполкомовские, и медицинские, и
снабженческие. Еще не подняли первую рюмку, как адмирал заметил, что деда опять за столом
нет.
- Что ж папаша-то? - спросил он у Ираиды.
Та, наклонившись над чисто выбритой, сильно загорелой, крепкой шеей адмирала, сказала
негромко, что дед в последние годы малость одичал и за общий стол, да еще при гостях,
выманить его нелегко. Адмирал сжал челюсти - Алевтина-Валентина припомнилась ему, -
поднялся и непривычными еще коридорчиками в мгновение оказался на кухне. Как шилом,
больно кольнуло ему в сердце зрелище этой одинокой, собачьей, неприкаянной старости:
посасывает самокрутку среди грязной посуды, объедков, под равномерный стук
подскакивающей на чайнике крышки, смотрит слепо в стенку старик Степанов - "корень
всему степановскому роду", - почему?
Почти зло (он всегда злился, когда болела душа) адмирал рявкнул:
- Ты что, отец? Не знаешь, что гости тебя ждут?
Старик вздрогнул, обрадовался, поднимаясь, слегка поскользнулся калошами, в которые
был обут, еще более обрадовался, заметив, что Павла слышит слова сына, заспешил:
- Да мне и здесь, Родион Мефодиевич, не дует, я и здесь вот дамой не обижен, для чего
беспокойство?
Но все же и ботинки обул, и кителишко сменил, и бороденку расчесал, и эдак, заложив
ладонь за борт кителя над средней пуговицей, слегка вскинув голову, - немного петухом,
несколько более Бонапартом - вошел за сыном, который на пороге перепустил отца вперед, в
шумную столовую, где никто не понимал, почему это не состоялся первый тост.
- Вот батя мой, - от двери, густым голосом представил Степанов. - Прошу любить и
жаловать, Мефодий Елисеевич, здешней губернии старожил и землепашец. Многих войн
солдат, не один раз ранен и контужен, специальность военная - артиллерист, вернее - род
войск.
Дед еще задержал первую рюмку - пошел вокруг стола, суя всем руку и приговаривая с
поклоном свое извечное:
- Стяпанов, Стяпанов, Стяпанов...
Протянул он руку и Владимиру Афанасьевичу, но вдруг оторопел, тонко воскликнул:
- Володечка! Приехал! Ай, ядрит твою...
- Ну-ну, батя, - посмеиваясь, прервал отца адмирал, - ты лучше молчком, а то словарь
у тебя замусоренный...
Золотухин не без удовольствия поздоровался со стариком: ему все больше и больше
нравилась эта часть семьи Евгения Родионовича, - и продолжил беседу с Устименкой:
- Так я слушаю вас, Владимир Афанасьевич.
Устименко помолчал. То, что он мог сказать, выслушав Золотухина, нелегко
выговаривалось. Когда единственный сын - да еще такой, каким он, видимо, был, судя по
словам отца, - болен этой болезнью в двадцать три года, - каково предсказание?
- Онкология - дело для меня далекое, - произнес он, не торопясь и глядя в
настороженные, темные, глубокие глаза Золотухина. - Да и военно-полевая хирургия, сами
понимаете, Зиновий Семенович, несколько отвлекла наши кадры от этой трудной проблемы. Но
был у меня учитель, замечательный доктор, имя которого, кажется, здесь сейчас и произносить
нельзя...
- Это кто же? - быстро и вдруг хмуро спросил Золотухин.
- Постников Иван Дмитриевич, - как ни в чем не бывало продолжал Устименко. -
Меня уже даже сейчас успели предупредить, но я не верю и верить не хочу. Так вот, Иван
Дмитриевич - замечательнейший онколог - такими словами незадолго до войны выразился.
"Конечно, - сказал, - ухо, горло, нос - это и гайморитики, и ангиночки, и аденоиды, и
воспаление среднего уха, и даже чудеса с ликвидацией глухоты посредством удаления серной
пробки, - совсем не обязательно онкология. Но я почему онкологию избрал? Потому, что
насморк, например, лечат семь дней, но в семь дней насморк и без лечения излечивается. Так
что, можно считать, насморк практически неизлечим. Что же касается до раковой болезни, то
статистика моя, - говорил Постников, - если и не оптимистическая, то обнадеживающая, и
могу я заявить ответственно - раковая болезнь излечима..."
Золотухин молчал.
- Вы это о ком? - просунувшись между ним и Устименкой, поинтересовался Евгений
Родионович.
- О Постникове, - отрезал Владимир Афанасьевич. - Помнишь нашего Постникова?
Евгений, разумеется, не помнил. И даже испуганно не помнил.
- Так, - наконец вздохнул Золотухин. - Но только в институте, где мой Сашка
находится, нам ничего не говорят. Ни туда ни сюда. Я же сам совершенно среди книг запутался.
Все читаю о раке, совсем голова кругом пошла.
- А вы бросьте! - посоветовал Устименко. - Вы вашего Александра сюда привезите из
клиники. Ко мне днями замечательный доктор приедет, здешний старожил - Богословский
Николай Евгеньевич. На него вполне можно положиться. Как себя ваш Саша субъективно
чувствует?
- Да смеется! - воскликнул Золотухин. - Не верит! Я, говорит, войну протопал, какой
такой может быть канцер в моем возрасте? Смеется и домой просится. Он же к экзаменам
абсолютно готов...
Золотухин налил себе подряд две рюмки водки, выпил, не глядя на Устименку, и добавил:
- Старший, Николай, в сорок четвертом в авиации разбился. Так что он у нас один. Вы
представляете - мать как?
- Привезите! - решительно сказал Устименко. И, нарочно встретившись глазами с
Золотухиным, прибавил: - Скорее везите, не откладывайте! Медлить не следует. Но и считать,
что все в полном порядке, тоже не советую. Понимаете?
- Понимаю, - с готовностью ответил Золотухин. - Понимаю. Сейчас, пожалуй, и
позвоню жене, не откладывая. А? Отсюда позвоню...
Он выбрался из-за стола - здоровенный, широкоплечий, тяжелый, на его место пересел
Родион Мефодиевич, спросил шепотом, напрягшись:
- Про тетку Аглаю - ничего?
- Ничего, абсолютно, - ответил Устименко.
- Как считаешь - погибла?
- Не могу себе этого представить.
- Нужно тут пошуровать, поискать следы. Может, кто что и знает?
- Евгений толкует - искал.
- Этот найдет, как же! - с раздражением буркнул адмирал. - Тут самим надо без
передышки...
За столом уже так расшумелись, что трудно было разговаривать. Какой-то плосколицый,
ослабевший от спиртного, стал шумно распространяться о своей ненависти к немецкому
народу, было слышно, как возмущался он жизнью военнопленных в Унчанске и призывал не
кормить немчуру. Степанов, вдруг побурев лицом, спросил:
- А вы в войну в Ташкенте были?
- Нет, в Новосибирске! - крикнул плосколицый.
- То-то оно и видно. Накопленная в вас ярость не реализована, - с неприязненной
усмешкой произнес Родион Мефодиевич. - Согласны?
Женька вдруг вызвал Устименку в прихожую. Оказывается, он слышал телефонный
разговор Золотухина с женой и пришел в бешенство.
- Ты просто сошел с ума? - спрашивал он Устименку. - Ты понимаешь, что это такое?
Зачем нам эта ответственность? Единственный сын! Если они не оперируют, если их
консилиум не решается, если...
- Женюра, товарищ Степанов, - холодно произнес Устименко, - не лезь не в свое дело.
Ты ведь никогда не был врачом, ты попыхач при медицине и с нее кормишься...
Степанов заныл, как в давние, довоенные еще времена:
- Я на твои оскорбления...
- Помолчи. Оскорблять тебя никто не собирается. А лезть в грязных калошах к себе в
лечебное дело я не позволю...
- Лечебное, - все ныл Женька, - а Постников тут при чем? Инну Матвеевну обидел, а
она вдова крупного генерала, у нее огромные связи, чего ты ей наговорил? Заявила - с вашим
Устименкой сработаться совершенно невозможно. Володечка, прошу тебя, не рассчитывай на
то, что анархия мать порядка, у нас тут все аккуратно, не расшатывай нам устои...
- Буду расшатывать! - сказал Устименко.
- Перестань, Володечка, я не люблю даже шуток таких. Постников - сволочь, это всем
известно, а ты берешь и Золотухина дезориентируешь...
- Золотухин не мальчик...
- Инне ты тоже про Постникова сказал?
- Ой, Женюра, отойди, - попросил Устименко, - а то подеремся. Я, как все инвалиды,
психованный. Как затрясусь...
- Разве мы бы не могли сработаться? - печально спросил Евгений. - Я же не требую
ничего особенного, просто прошу: хоть для вида, для чужих, ты должен со мной считаться. Я
номенклатурный работник, я член облисполкома, ряда комиссий, меня уважают в городе, а ты
поедешь на юморе и шуточках; Володя, прошу...
- Юмора не будет, - со вздохом ответил Устименко.
Степанов осведомился опасливо:
- Что же будет?
- Драка, как обычно, с тобой, вплоть до рукопашной. Пока тебя не снимут.
- Дурак! - возмутился и оскорбился Евгений. - Я же добрый и доброжелательный
парень. За меня медработники - горой. И начальство мною довольно. Ты спроси Золотухина
самого, Лосого, членов бюро. Ну, чего глядишь на меня, как упырь?
- Я, Женечка, домой пойду, - сказал Устименко, - устал нынче что-то, а ты Веру
проводи, она еще посидит. Проводишь?
- Вопрос! - воскликнул Евгений. - Конечно, с удовольствием...
- Ну, будь! - козырнул Устименко.
"Нисколько не изменился, - скорбно поджав губки, подумал Евгений, - нисколько.
Пожалуй, еще нетерпимее стал, теперь, наверное, совсем круто тайки завернет. И что это за
несчастье мне, для чего я их всех сюда притащил, спросят с меня - пришьют, что он мне вроде
родственника. А какой он, к черту, родственник? Аглая? Да не нужны мне все эти темные
родства!"
Ему стало душно и жарко, он посчитал себе пульс, что, действительно, делал с большой
ловкостью, потом распахнул дверь и постоял на осеннем ветру, на дождике, глубоко и сердито
дыша. Нет, разумеется, нужно было воздействовать на здравое начало в семействе Владимира,
на его супругу. Такие все понимают. Такие обязаны понимать!
И, сердито моргая под очками, полный серьезной решимости дружески и сердечно, но
сурово побеседовать с Верой Николаевной, он вернулся к сладкому пирогу, к ликеру, к винам и
красавице Вересовой.
ЛЮБА ГАБАЙ
В эту же пору вечером, но не осенним, а, как тут говорилось - "бархатного сезона",
Люба Габай, сводная сестра Веры Николаевны Вересовой, шла по белому курортному городку,
под тихо шелестящими пальмами, к товарищу Романюку, к которому она дважды писала и
который наконец вызвал ее сегодня из больницы на двадцать один час телефонограммой.
Вечер был душно-влажный, от длинной поездки в кузове тряского, отработавшего свое за
войну грузовика, Люба устала, ей хотелось вымыться и полежать, но она ничего этого себе не
могла позволить, так как уже опаздывала, а беседа предстояла решающая, жизненно важная,
окончательная.
"Я тебе покажу - по бытовой линии, - передразнивая в уме товарища Романюка и
накаляя себя для предстоящего разговора, думала Люба. - Я тебе все нынче объясню, ты у
меня пошутишь над моими бедами!"
Ей вдруг вспомнилось, как в последнюю встречу товарищ Романюк, умевший удивить
собеседника неожиданной цитатой, сказал ей на ее сетования: "Что за глазищи - мрак и
пламень, а сердце мое не камень!" И вспомнилось, как она не нашлась, что ответить. Ничего,
сегодня на все ответит!
Несмотря на то что война кончилась так недавно, по выщербленным бомбами и
снарядными осколками тротуарам толкалось уже много курортников в светлых брюках и
курортниц в ярких платьях, духовой оркестр играл в курзале над морем медленный и
значительный вальс, и было странно думать, что здесь лечились фашистские офицеры и
чиновники, а на пляжах загорали немецкие девки - "шоколадницы", со скал же, нависших над
городом, посвистывали пули партизанских автоматов.
"Ах, да о чем это я?" - рассердилась на свои мысли Люба Габай и показала паспорт
заспанному вахтеру в вестибюле того особняка, в котором теперь размещались все
руководящие учреждения районного центра. Пахнущий селедкой вахтер бдительно рассмотрел
Любину фотографию, потом ее самое, потом еще раз фотографию.
- А обыскивать не будете? - зло осведомилась Люба.
- Поговори побольше! - пригрозил вахтер.
В лопнувшем зеркале на лестничной площадке Люба увидела себя и подивилась, как
хороша, несмотря на все мытарства сегодняшнего дня: и глаза блестят, и ровным розовым
загаром залиты щеки, и выгоревшие на солнце волосы отливают медью. "Не видел Саинян меня
никогда такой, - вдруг печально подумала она. - Все те годы была замухрышкой. Или это
мне злоба к лицу?"
В приемной по стенам плавали мерзейшие русалки, сделанные из цветной мозаики, так же
как рыбы, глазастые ящеры и водоросли, среди которых протекала жизнь этих дебелых и
хвостатых девиц.
И пишущая машинка стрекотала здесь, и посетители сидели под русалками и
водорослями, ожидая приема, и местные работники сновали с деловым видом, с бумагами и
папками - между стенами, изображающими подводное царство.
Товарищ Романюк в сильно заношенном армейском кителе с тремя рядами орденских
планок, седой, плешивый, толстый и замученный, все-таки не без галантности поднялся
навстречу Любе, пожал своей толстой, мясистой лапой ее руку и сказал угрюмо-угнетенным
басом:
- Ну что мне с вами делать, товарищ Габай? Кто мне другого врача даст? Как людям
объяснить?
Она молчала, глядя в его доброе, толстое, несчастное лицо суровым взглядом.
- Ну так, - обтирая шею платком и не зная, видимо, как подступиться к тому "вопросу",
из-за которого была вызвана Габай, начал Романюк, - значит так, моя раскрасавица.
Пригласил я его, битых два часа мучился. Как вот вы - сидит, молчит. Сам собою бледный,
глазищами ворочает и ни единого слова. Я ему заявляю: "Рахим, ты соображаешь, куда идешь,
куда заворачиваешь?" Заявляю: "Ты мне участок оголяешь, работу губишь". Представляете,
товарищ Габай, моргает. Зашел об эту пору Сергей Андреевич...
- Это кто такой - Сергей Андреевич? - ровным голосом осведомилась Люба.
- Как это кто? Товарищ Караваев!
Но Люба и Караваева не знала. Впрочем, об этом она промолчала.
- И Сергея Андреевича не послушался, - продолжал Романюк. - Нисколько даже не
послушался. Я, говорит, ее люблю, а вы, говорит, любовь понять не можете. Я, говорит, все
равно свое семейство брошу, они мне поперек горла сидят со своими пережитками, они мне по
психологии чужды. Я, говорит, в своих чувствах не волен, моя любовь сильнее меня. Мы,
конечно, с Сергеем Андреевичем рекомендовали ему в руки себя взять - куда там! У него,
видите ли, сдерживающие центры отказали. Тут товарищ Караваев даже тон повысил: мы,
говорит, тебе твои сдерживающие центры так восстановим, что ты себя не узнаешь...
Романюк напился воды и сказал жалостно:
- Пренебрегите, товарищ Габай!
- Это как же? - осведомилась Люба.
- Пренебрегите обывательскими кривотолками - убедительно прошу.
- Не пренебрегу! - сказала Люба. - Я не могу работать там, где меня считают шлюхой,
разбившей семью. Меня учили, что врач должен быть образцовым человеком...
- Да черт бы его задрал, разве мы тебя не знаем? - вспылив и перейдя на "ты", загремел
Романюк. - Мы же знаем, что ты ни при чем! Мы в курсе вопроса. Но ради дела прошу, ведь
поставила работу на "отлично", прошу по-товарищески: не бросай больничку. Убедительно
прошу, и Сергей Андреевич просит...
От непривычных слов и неловкости товарищ Романюк опять обильно вспотел. Люба не
ответила ему ни слова, глаза ее блестели недобрым светом. Да бедняга Романюк и не надеялся
на ответ. Он только хотел, чтобы все это пронесло. И отпустить врача с участка он не мог, и
оставлять ее тут насильно не следовало. Что спросишь потом с Рахима? Застрелит, и все.
- Вы все сказали? - спросила Люба.
Романюк молча развел руками.
- Мне эти "парные страсти вот здесь, - напряженно-спокойным голосом сказала
Люба. - Понимаете, товарищ Романюк? Я не трусиха и не истеричка, но когда мне ежедневно
пистолетом угрожают...
- Оружие огнестрельное он сдал, - торопливо перебил Романюк, - мы категорически
вопрос поставили...
- Ножом станет угрожать, уже было, размахивал, - вдруг устав, сказала Люба, - но не
в этом дело. Гадко все это, неужели вам не понятно? Нынче утром на рассвете явился, больных
перебудил, сестру напугал. Я более месяца в своей комнате не ночую, живу бездомно - то у
акушерки, то у фельдшерицы, то в ординаторской, даже в перевязочной спала. Бродит под
окнами, зубами скрипит, спектакли свои всем показывает, стыдно же! Или рыдает на весь
двор...
- Но я-то, я что могу сделать?
- Отпустите меня. Это ведь и не работа, и не жизнь.
- Отпустить - не могу.
- Тогда я сама уеду.
- Сбежите? - печально спросил он. - А больные?
- Уеду, - упрямо и яростно произнесла она. - Уеду. Так невозможно.
- А мы не пустим!
- Без вашего разрешения уеду. Позорище на весь район. Вы совладать с вашим Рахимом
не можете, а мне каково? Все мне твердят, что у него сильное чувство, а кто
...Закладка в соц.сетях
