Жанр: Драма
Дорогой мой человек 3. Я отвечаю за все
...льше мы ничего
не знаем, хоть знать будем!
Евгений заторопился.
- Я вообще в этом ни в чем не разбираюсь, - даже захлебнулся он, отмежевываясь от
какого-либо намека на участие в судьбе Аглаи. - Я воевал как солдат, что начальство
скомандует, то Степанов и делает...
- Ну уж и как солдат? - глядя мимо Степанова, без улыбки усомнился Штуб. - Какой
же вы солдат?
Это было произнесено двусмысленно, и Евгений почувствовал теперь не только
раздражение, но и брезгливость в интонации Штуба, но на это ему было наплевать. Ему всегда
было наплевать, кто и что о нем думает в нравственном смысле. Вот в служебном - это другое
дело. И как бы Штуб сейчас ни улыбался - а он позволил себе вдруг заулыбаться молча, -
пусть! К Евгению Родионовичу товарищ Штуб ключей не подберет. У Степанова все в ажуре.
Он знает службу, знает жизнь, не первый день командует людьми и всегда во всем аккуратен.
Так-то, товарищ Штуб!
- А такой я солдат, - сказал он, успокаивая себя, - такой, как все. "Ать-два, горе не
беда, соловей-пташечка жалобно поет!"
- Это в старой армии "Соловья-пташечку" пели, - все еще улыбаясь и все еще с
каким-то скрытым смыслом сказал Штуб. - В нашей не поют. Да и насчет "ать-два"
перегнули, Евгений Родионович...
- Я простой винтик, - накаляя себя, громко сказал Степанов, - я в этом смысле, а не в
каком другом. Винтик, и горжусь этим. Я простой советский человек...
- А разве есть не простые советские люди, если они советские? - тоном легкой светской
болтовни спросил Штуб, и тотчас же что-то горькое и обиженное почудилось Евгению в его
лице. - Впрочем, это неважно, - рассердившись на себя, сказал он. - Так что вы еще,
собственно, хотите?
- Я? Просто заявил, и все. Ввиду того, что гражданка Устименко отбывает наказание и
не имеет права переписываться ни с кем, я, понимая, что письмо незаконное, неразрешенное,
нелегальное...
- Вы не волнуйтесь, - кротко попросил Штуб, и в этой кротости Евгению вновь
почудилось издевательство. - Вы - спокойнее!
- Какое же здесь может быть спокойствие, когда происходят такие вещи! - воскликнул
Степанов. - Поставьте себя на мое место!
- Для чего? - осведомился Штуб.
- В общем, - совсем уж запутался Евгений Родионович, - я получил это письмо и
рефлективно, да, если хотите, без мыслей, ни о чем не рассуждая, пошел сюда. Я не мог
оставить наши органы в неведении относительно данного факта. Если Аглая Петровна
осуждена, то - иначе я считать не могу - осуждена правильно. Бывали, конечно, перегибы, но
сейчас не тридцать седьмой...
Тут Штуб с Евгением согласился.
- Да, не тридцать седьмой, - заявил он. - Что верно, то верно.
Голос его и сейчас прозвучал загадочно, но Евгений не обратил на это никакого внимания.
Он был слишком занят "наблюдением за своим поведением" и энергично вслушивался в свой
голос и в свои круглые и теперь спокойные фразы.
- В то мгновение, не скажу легкое, - потупившись на секунду, продолжал Степанов, -
в то мгновение, когда до меня полностью дошло содержание этой записки, я потерял, как мне в
то время показалось, Аглаю Петровну навсегда.
- А как вам теперь это кажется? - с нажимом на слово "теперь" круто осведомился
Штуб.
- Теперь? А что же теперь изменилось? Ведь не реабилитировали ее?
Штуб почему-то покрутил головой на короткой шее и спросил, не глядя на Евгения
Родионовича:
- Отцу-то вы письмо показали?
- Зачем?
- То есть как это - зачем? Аглая Петровна - супруга вашего батюшки.
- Значит, я должен был показать? До вас? Значит, я не прав, да? И вообще, что и как я
должен делать? Прошу вашего совета, товарищ Штуб, тут дело серьезное, и нужен добрый
совет искушенного в таких делах человека, вы понимаете мою мысль?
Штуб молчал, слегка отворотившись от Степанова, и Евгению опять показалось, что он
недоволен им, презирает его, ни в грош не ставит тот его искренний порыв, с которым Евгений
Родионович явился сюда.
Молчание тянулось так нестерпимо долго, что Евгений не выдержал и торопливо
объяснил:
- Мы с ней никогда не любили друг друга по-родственному. Это - откровенно. И тут я
написал: не считаю себя ни обязанным, ни родственником, ни даже знакомым. И я тут не
участник. И отца, предполагаю, не надо волновать. Он примирился с мыслью, что Аглая
Петровна погибла, - и пусть. А так все сначала, сердце у него больное, это может стоить
жизни...
Теперь Штуб смотрел на Евгения не отрываясь, словно тот говорил что-то чрезвычайно
интересное и совершенно им никогда не слыханное. Оба они блестели друг на друга стеклами
очков до тех пор, пока Евгений, выговорившись до конца, не остановился в ожидании "умного
и окончательного совета", как он выразился. И совет последовал, но совершенно для Евгения
Родионовича неожиданный и даже ему противопоказанный.
- Советовать тут трудно, - сказал Штуб, сердито дергая дужку своих очков, словно
именно она мешала ему дать стоящий совет, - советовать тут и невозможно, здесь каждый
человек должен поступать согласно своей совести, насколько, разумеется, эта совесть у
коммуниста развита, а у коммуниста, если его партийность не наружная, не окраска лишь до
поры до времени, совесть как раз обострена, потому что коммунисты - это непременно
порядочные люди, но, к сожалению, случается так, что у некоторых индивидуумов вместо
совести произрастает злак, именуемый страхом. Страх перед возможным наказанием за свою
точку зрения, хоть и обоснованную...
- Но я не могу отделять свою точку зрения от точки зрения органов безопасности, -
взвился вдруг Евгений Родионович, - это было бы странно...
- Странно не это, - неожиданно вздохнул Штуб. - Странно другое. Сущность нашего
разговора странна, потому что вы, несомненно, больше и ближе знаете Аглаю Петровну,
нежели я, хоть в молодости и я ее знал и безмерно уважал. Знал немного, конечно...
Он помедлил.
Евгений весь подался вперед, так что даже слышал, как дышит Штуб.
- Не немного, а даже много, хорошо знал, - словно сердясь за собственную
неуверенность, раздельно и внятно произнес он, - хорошо, да! - Он говорил, обдумывая и
выверяя каждое слово, как всегда, но его все-таки несло, и каждая следующая фраза, сказанная
им, была решительнее предыдущей, тверже, злее. - Я ее знал - этого товарища, знал как
хорошего, преданного партии, деятельного человека. Справедливого человека. И я считаю, я
думаю, я уверен, что она не могла совершить преступление перед Родиной, - товарищ
Устименко не могла, понимаете? Может быть, какая-то цепь обстоятельств, стечение...
- Вот-вот, стечение, - вступил Степанов.
- Но вы имеете другую точку зрения, - неожиданно прикрикнул на Женю Штуб. -
Другую! Зачем же вы мне поддакиваете? Вы же принесли документ о том, что вы
отмежевываетесь? Вы даже ее мужу не сказали о том, что она жива. Вы пришли сюда, чтобы
заверить наши органы...
Тут уж кровь кинулась Евгению в лицо.
- Да, - сказал он бесстрашно, - пришел. И заявление принес. И еще двадцать раз
приду и заявления принесу. Я вам не мальчик, товарищ Штуб. Я номенклатурный,
ответственный работник. Думаете, мне неизвестно, как меня потянули бы, не приди я сам? Это
вы Аглаю Петровну знаете, а другие? Спасибо вам большое за все, я человек взрослый, и мне
своя судьба тоже дорога. Извините, но жизнь есть жизнь. А что касается до папаши... до того,
чтобы ему сказать и рассказать... Это, простите еще раз, но не берусь! Я своему отцу не
убийца. Ведь отец мой коммунист с "Авроры"! - патетически воскликнул Евгений под занавес
- С "Авроры"!
- По моим сведениям, с дредноута "Петропавловск", - вставая со своего стула,
произнес Штуб, - так мне сам адмирал говорил. Но "Петропавловск" - это тоже хорошо,
прекрасно, тоже история...
И Штуб спокойно протянул Степанову и письмо от Аглаи, и его заявление.
- Но я желал бы, чтобы эти документы...
Штуб прервал отрывисто:
- Возьмите!
- Но ведь письмо послано незаконно! - как бы хмелея от собственной смелости,
официальным голосом произнес Евгений. - Я считаю нужным сдать его в органы. Это мною и
в заявлении отмечено. Мне дано право получать те письма, которые разрешено писать, а не
какие-то там... писульки подметные. И вообще, товарищ Штуб, вы простите меня, но шлейф
этот я не намерен красиво тащить. И вмешиваться в дела такого рода тоже не имею желания. А
если вы сами по уставу или по положению, по инструкции, не можете принять мои документы,
то скажите, кому, - я вручу.
Штуб помолчал, вынул из ящика стола коробочку со скрепками и хотел было сколоть
документы, но Евгений остановил его, сказав:
- Так ведь там же есть скрепочка.
- Что? - не расслышал Штуб.
- Я же скрепил письмо и конверт. Там скрепка есть...
- Ах, вот что, - кивнул Штуб. - Да, да, скрепка...
Он еще раз быстро, с каким-то удивлением посмотрел на Степанова, потом спросил:
- Больше у вас ничего ко мне нет?
- Да что ж больше, - с широкой улыбкой сказал Евгений Родионович, - больше, как
говорится, все. До свидания.
- До свидания, - сказал Штуб, не подавая Евгению руки.
Часовой внизу внимательно прочитал и пропуск Степанова, и его паспорт. А когда он
посмотрел на Евгения Родионовича, тому почудилось, что старшина знает, зачем он сюда
нынче заявлялся. Впрочем, конечно, все это было чистейшим вздором - ничего никакой
старшина знать не мог. "Нервы, - подумал Евгений. - Показаться толковому врачу, что ли?"
Он всегда был немного мнительным.
И, несмотря на то что ничего особенного "в общем и целом" не произошло, Евгений
Родионович вдруг вспомнил одну из самых пакостных страничек своей "книги жизни" - ту
страничку, о которой он никогда никому не рассказывал, и даже если она приходила на ум, то
только против воли, как нынче, когда он плелся из серого здания на улице Ленина к себе в
"оффис", как называла его солидное учреждение ни к чему не почтительная Варвара.
А воспоминание было вот какое: как-то случилось Евгению Родионовичу легально
сварганить себе такую командировочку, которая была отпуском к семейству, да еще с заездом в
Москву, хоть и военную, хоть и суровую, но все же столицу, где при умении, которого
Степанову было не занимать, можно все же отдохнуть культурненько от военных грозовых
будней, встряхнуться, показать свое молодечество и людей посмотреть...
Все шло как нельзя лучше: медицинский генерал, при особе которого состоял
разворотливый и готовый к услугам Женечка, изготовил посылку супруге, но тут вдруг, как на
грех, случился один раненый капитан, который попросил генерала не почесть за труд
присовокупить к его генеральской посылке маленькую капитанскую - несколько банок
сэкономленной тушенки, колбасы в банках и масла в двух бутылках.
Генерал капитану кивнул, и Женька потащил еще одну посылочку.
Именно с этой посылочкой и случилось в Москве происшествие. "Культурно отдыхая" у
себя в гостиничном номере, товарищ Степанов, в ту пору майор м. с. (медицинской службы),
как-то подвыпил и распалился душой в смысле гостеприимства - с ним такое бывало, - но,
конечно, за чужой счет. Генеральскую посылку он уже доставил по адресу, капитанскую же
должен был везти дальше, и тут-то вдруг ему подумалось, что он лишь немножко ее почнет, а
там, глядишь, впоследствии и добавит, так что все обойдется совершенно безгрешно.
Но только не обошлось.
Во-первых, собеседницы Евгения Родионовича, весело и непринужденно болтая,
удивительно быстро съели консервы, а бутылки с топленым маслом открыли и изжарили на
электрической плитке гору "сэндвичей", как выразилась та блондинка, из-за которой товарищ
майор м. с. и распустил свой кудрявый хвост. Во-вторых, следуя по дальнейшему своему
маршруту, Женечка посылку не "восполнил", а докушал оставшиеся две коробки колбасы. Ну
и, в-третьих, на квартиру к капитанше, разумеется, не зашел: как мог он передать письмо, где
поминалось содержимое того ящичка, который "товарищ Степанов любезно согласился
доставить, дорогая моя жинка, тебе!", если даже самый ящичек он выкинул в вагонное окошко?
Дальше пошло и того хуже.
В сенях своего санитарного управления Степанов, возвратившись из командировки,
совсем неожиданно встретил раненого капитана. Капитан бросился к майору с расспросами, и
Женя, помимо своей воли, единственно из хорошего и даже дружеского расположения к
капитану соврал про капитаншу - как он у нее чай пил и как она его "сэндвичем" с колбасой
угостила, как все было "тепло и симпатично", и вот только письмо он не привез - забыл,
простите, забыл неизвестно где и как...
А в послевоенном июне Женя еще раз встретил капитана в ресторанном зале
Ярославского вокзала. Капитан бы его и не приметил, но Женя был немножко подшофе, самую
малость, и очень расположен к человечеству. В капитане померещилось ему что-то знакомое,
он старательно выждал мгновение, когда глаза их встретились, и закивал, закивал, заулыбался
- с фронтовым приветом, дружище, здравствуй, где-то встречались, а где?.. Эх,
война-войнишка...
Он все эдак кивал и улыбался, а капитан все сдвигал и сдвигал брови, борясь, видимо, с
желанием подойти и высказаться, и только когда, откинув стул ногой, капитан поднялся,
отворотился и ушел, Женя вспомнил ящичек, консервы, масло и блондинку с подружками.
Вспомнил и немножко даже поежился - так погано ему стало. И не от стыда, нет! От страха.
Такие капитаны бывают драчливыми - врежет, а потом объясняйся!
И сегодня, нынче, только что он улыбался и кивал Штубу, совершенно как тому капитану
в ресторанном зале, кивал и улыбался, а зачем? Для какой пользы? Ведь лицо у Штуба было
совершенно такое же, как у капитана в их последнюю встречу, - брезгливое!
Вот так и пошло в этот день через пень-колоду, по нехитрой формуле деда Мефодия: и
хвост долог, и нос не короток, - стоит, как кулик на болоте, да перекачивается: нос вытащит
- хвост увязнет, а хвост вытащит - носу завязнуть. Сделался Евгений вдруг испуганным -
даже воробьи заклюют; возвратившись от Штуба, заперся у себя перед приемом трудящихся
(была среда, приемный день), выпил брому "для притупления", осоловел слегка, принял
таблетку кофеина - возбудился излишне, а тут вдруг заявились две красотки: сестры Вера
Николаевна Вересова и Любовь Николаевна Габай, веселые, пахнущие морозцем и духами, и с
прямым заявлением Любы - "да, сбежала, дезертировала, причины неважны, если вы тут
действительно начальство - определите на должность".
Женька вначале повел себя очень даже форсисто, но тут же напугался одной даже мысли о
Горбанюк и пошел вывязывать узоры и плести кружева о сложности обстановки и о том, что в
самом-де Унчанске, кроме как устименковское хозяйство, все прочее вроде бы и
укомплектовано, что же касается до дальней периферии, то тут он готов предоставить...
- А мне хоть и сверхдальняя, - без всякого надрыва перебила Любовь Николаевна, -
мне любая периферия не страшна. И еще одного отличного доктора к вам туда привезу...
Евгений Родионович, не ждавший такой решительности, опять нравственно заегозил и
заелозил и опять пошел задним ходом, ссылаясь на то, что запросит с мест сведения и тогда
вновь может вернуться к этому вопросу.
- Ну, а если Москва вам порекомендует доктора Габай? - вглядываясь в Евгения
смеющимися глазами, спросила Вера Николаевна. - Только, пожалуйста, не говорите на эту
тему с Владимиром Афанасьевичем, вы его придури знаете не хуже меня. Я вам одну фамилию
назову - если он вам порекомендует доктора Габай, достаточно будет? Но опять же это между
нами - красивая и маленькая тайна.
- Да боже мой, Вера Николаевна! - заверительно воскликнул Евгений.
- Цветков, - с безмятежной улыбкой сказала Вера.
- Константин Георгиевич? - осведомился Степанов. - Генерал?
И, не дожидаясь ответа, почтительнейше развел руками и сказал негромко:
- Сами знаете, Вера Николаевна, мы - солдаты!
- Только Володьке ни-ни, - вставая, распорядилась Вера Николаевна, - они друг друга
еще с войны не переносят, мой хозяин даже имя это слышать не может. Кстати, Цветков скоро
тут будет, встретимся, вы с ним, конечно, подружитесь. Большого обаяния человек...
Люба все это время молчала, поглядывая исподлобья то на сестру, то на товарища
Степанова. Женька их не без изящества проводил до двери, поклонился им и вызвал
следующего из занявших очередь на прием. "Черт их сюда носит, - подумал он тоскливо,
оглядев унылую очередь людей, которых в своих докладах иначе не именовал, как "великой
армией советской медицины", - лезут ко мне, хоть метлой гони!"
Прием нынче вел он как-то расслабленно, отвечал на вопросы рассеянно, под напором
трудящихся перерешал те вопросы, которые в обычное время не заставили бы его перерешить,
одного нахала, требующего госпитализировать его мамашу, даже "не осадил", а немножечко
перед ним извинился, а когда явились трое старожилов с наглой просьбой дать возможность
Богословскому вести прием больных в поликлинике Управления речного судоходства,
Степанов не выгнал их вон, а сказал, что этот вопрос "провентилирует", и даже заверил, что он
лично "обеими руками - за".
"Что это такое? - раздражаясь, думал он. - Не успел приехать, еще даже не прописался,
спит в ординаторской, а в городе уже знают, и требуют, и претензии предъявляют! Погоди,
погоди, Николай Евгеньевич, я тебе покажу охоту за длинным рублем!"
На душе у него было смутно: время от времени представлялись ему глаза отца - властное
и жесткое их выражение, за которым как бы прятал Родион Мефодиевич свое безутешное горе.
Что, если бы принести ему письмо, вызвать Владимира, запереться втроем и обсудить план
поездки в Москву? Ведь Аглая Петровна жива - это самое главное, значит, можно поступать,
принимать меры, а энергии отцу не занимать стать, уж он бы пробил...
Ну, а если?
Если правда, что Аглаю не вытащить?
И если к тому же письмо Аглаи Петровны - провокация? Ведь оно обращено не лично к
нему, Евгению, а в горздрав, с просьбой переслать Степанову Е. Р. Вот как там написано!
Если это проверка?
Очередной "трудящийся" что-то ему рассказывал, он кивал головой, не понимая. Рассказ
был длинный, трудящийся хотел получить обратно квартиру в Каменке, до войны он там жил.
- Но почему? - осведомился Степанов.
- Да я ж толкую, Евгений Родионович, я с Каменской больницы ушел фельдшером на
фронт, а сейчас в эту же больницу вернулся...
- Ясно! - кивнул Евгений.
"Ну какая может быть проверка? - раздумывал он, выслушивая старую докторшу,
которую отказались в районной больнице снабжать дровами. - Какие глупости лезут мне в
голову! Конечно, я должен был немедленно отнести письмо отцу! Да ведь и сейчас не поздно
рассказать. Он поймет, объясню, что письмо уничтожил, а содержание запомнил, вот оно..."
Но и этот план он начисто отверг. Если есть письмо, значит, он, Евгений Родионович,
член облисполкома, видный работник, с перспективами использования куда выше, чем все его
нынешние должности, в самом лучшем случае навсегда остановится в своем продвижении. А во
имя чего? Кто дал ему право не верить в справедливость? Разве у него есть хоть один пример?
Мало ли с кем могла быть связана Аглая Петровна, да и Афанасий Петрович покойный тож.
Был в Испании. Иди сейчас свищи, с кем он там общался по пути в Париж? Могла ниточка
размотаться только сейчас. Да даже и без злого умысла - подполье во время войны не нашего
ума дело...
К обеду он совсем разнервничался и, позвонив домой, сообщил, чтобы его не ждали, у
него "народ". Потом закрыл сейф на три оборота и отправился в "синюю столовую" - так
называлось место, где ответственные товарищи Унчанска принимали пищу.
ИННА МАТВЕЕВНА ПРИСТУПАЕТ К РАБОТЕ
Ее отдел кадров должен был выглядеть солидно и даже респектабельно, - особой
давящей респектабельности этого рода она обучилась еще у самаркандского своего начальства,
где все было "под дуб", "под мрамор", даже "под медь". На солидности своего заведования
Инна Матвеевна настаивала так значительно, что Степанов трижды "мотался" по начальству с
этой внеочередной сметой и наконец объявил вдове, что вопрос "подвешен".
- Это как? - не поняла она.
- Вентилируется.
- Удивительный у вас язык!
Даже ему она делала замечания.
- У меня язык удивительный, а у вас, Инна Матвеевна, требовательность удивительная.
Мне товарищ Лосой так и заметил: новое здание, только что ремонт отгрохали и опять ломать!
Непозволительная расточительность. А я стоял и краснел.
Апартаменты под свой отдел Горбанюк выбрала на втором этаже. И уже осенью пошли в
ход ломы, кувалды и кирки. Здание, отведенное горздраву, было старое, искалеченное
обстрелами и бомбежками, но выстроенное крепко, по-купечески.
- Это что здесь у вас крошат на мелкие дребезги? - спросила как-то Варвара, забежав к
Евгению на работу перехватить полсотни до получки. - Что ломаете?
- Да вот, Варюша, отдел кадров создаем, - печально заморгал под очками Женька. -
Такая, право, энергичная наша Инна Матвеевна...
- Это красотка-то с глазами подстреленной газели? - осведомилась Варвара. - Судить
вас надо за такую энергичность, - рассердилась она. - Какие вы добренькие за
рабоче-крестьянские деньги. А тебя, Женюрочка, судить с особой строгостью - за то, что ты
тряпка. Едва отделали - ломаете. И зачем ты такой трусливый на свет уродился, Женюрочка?
- Ну-ну, - совсем скис Евгений, - скажешь тоже. Наше дело солдатское: что
положено, а что не положено, - не нам судить. И я, кстати, вовсе не трусливый, я -
крепкий...
- Волокнистый ты, а не крепкий, - не пощадила Варвара, - это, братец, совсем иное
понятие.
Она внезапно пнула его в живот кулачком и, уже уходя, сказала:
- Стыдно так жиреть.
Покуда шло "строительство", Горбанюк работала в кабинете заместителя Евгения
Родионовича - доктора Нечитайло, так напуганного своими жизненными камуфлетами и
курбетами, что он даже не сопротивлялся, когда его выгоняли из привычного логова.
- Вы пока по области проедетесь, - присоветовала ему энергичная Инна, хоть он только
что вернулся, - проинспектируете хирургическую помощь в глубинке...
- Ну что вы, что вы, - залепетал Нечитайло, - разумеется, не беспокойтесь,
пожалуйста...
Бедолага Нечитайло и не раз, и не два побывал "в глубинке", как говорила строгая
Горбанюк, но в кабинет его так и не пустили. Чуть не до весны занимался он в приемной
Евгения Родионовича, поставив свой стол неподалеку от печки.
А Инна Матвеевна, проветрив комнату Александра Самойловича и переставив там мебель
по своему вкусу, высадила секретаршу отдела кадров Ветчинкину в бухгалтерию и занялась
привыканием к будущей своей деятельности.
Туда и явилась к ней Катенька Закадычная - явилась сама, по собственному почину,
явилась потому, что более ей некуда и не к кому было ходить. Жалобы ее оставались без ответа
и без всяких последствий, а когда написала она "лично т. Штубу", то была вызвана каким-то
капитанишкой Колокольцевым, который весьма строго ей объявил, что здесь уже
"сосредоточено" несколько ее заявлений в самые различные инстанции, что заявления эти
"клеветнические" и что ей не мешало бы заняться общественно полезным трудом, а не сводить
личные счеты с теми, кто справедливо приостановил ее хищническую деятельность.
- Каким это таким трудом? - рыдая, сказала Катя капитану Колокольцеву. - Они меня
священного права на труд лишили, они против нашей конституции активно выступают...
- Это неправда, - сказал Колокольцев, - вам не дали вторую ставку, но посудите
здраво сами...
Закадычная "судить здраво" не хотела и от Колокольцева, зареванная и злая, явилась к
Инне Матвеевне, которая тоже была очень зла, потому что нынче - вот сейчас - встретила в
коридоре главврача Устименку, который с усмешкой отказался войти с ней в ее кабинет для
беседы "накоротке".
- Спешу, - сказал он, - занят. И приглашение свое повторяю: милости прошу ко мне в
больницу. Кстати, вот было бы хорошо и разумно, если бы ваши отделы переименовать, да не
только по названию, а по существу. Не "отдел кадров", а "отдел быта кадров". Или отдел
"кадров и быта". Чтобы вам не только в папочки заглядывать - насчет родственников, а чтобы
вы еще занимались тем, как наши медики живут. Что - хлопотно?
И, помахав ей рукой, он ушел, здоровенный, в черной флотской шинели, в фуражке
моряка, с палкой инвалида.
- Вам что? - спросила Инна Матвеевна, возвращаясь к себе и увидев у своих дверей
тщательно плачущую Катеньку. - Вы к кому?
Она терпеть не могла всякие там слезы, навидалась этого, но Закадычная почти силой
втиснулась в бывший кабинет Нечитайло и, крепко закрыв за собой дверь, с ходу поведала
печальную повесть своей жизни, не скрывая горестных подробностей ни со сгущенным
молоком, ни с тюрьмой, ни с последующим "прозябанием" на одной ставке и с преданием
Закадычной "остракизму".
- Что же мне, в Унчу головой? - воскликнула она.
Товарищ Горбанюк молчала.
Закадычная, уже искренне, от этого холодного молчания разрыдалась и "заявила
официально", что больше в "атмосфере" подозрений жить не может. Дело, разумеется, не в
ставке, а в том, что ее просто могут взять да и уволить совсем, просто-таки на улицу. А она
девушка начитанная, культурная и знает, "что в нашей стране никому никакие пути не
заказаны", даже вот, пожалуйста, ей известно, что на Беломорканале до войны чекисты
тысячами "перековывали" трудовыми процессами отпетых уголовников и что родимые пятна
капитализма, хоть и въедливые, но постепенно удаляются из наших светлых дней. Ей же не
верят и верить не собираются, это ужасно, ее предоставили самой себе, чтобы она катилась по
наклонной плоскости, она отделена от коллектива своим, конечно, дурным, но все-таки только
одним поступком - с этим проклятым молоком, и теперь она просто ждет от Инны Матвеевны
совета, как ей доживать среди старых антисоветчиков, которыми полна вся больница
водников...
- Среди кого доживать? - спросила рассеянно Горбанюк.
- А что? - воскликнула Катенька. - Разве не антисоветчики? Всё им голод, всё - как
они картошку садить станут - какие участки плохие дали, всё им карточки неправильно
отоваривают, а доктор Лорье как начнет про Германию свои напевы петь: и дороги там -
автострады, и торфяную машину он видел в работе очень удобную...
- Лорье
...Закладка в соц.сетях
