Жанр: Драма
Дорогой мой человек 1. Дело, которому ты служишь
...ходят. А пройти стороной он не может - давно я, еще до Испании, все присматриваюсь,
размышляю. Например, для чего воздухоплаватель немецкий некто Гуго Экенер в США
пожаловал на своем ДР-3 "фридрихсгафен"? Для морального воздействия на американцев -
вот-де какую мы избираем силу. Для чего германский пароход "Бремен" завоевал голубую
ленту, и именно в ныо-йоркской гавани, а не в своем порту? Опять же для испуга! И летчики
ихние, и боксеры, и кинокартины - везде германская сила, германская победа, германское
превосходство, германский кулак. А они в Европе и за океаном всё танцуют, всё пляшут -
дурачье... Тельман в тюрьме - это что значит? "Тысячелетняя империя" - это что означает?
Германская делегация покинула Женеву - к чему это? Теперь в Лондоне основали
"Англо-германское товарищество", распространяют среди англичан гитлеровские идеи,
посадили председателем лорда Маунттемпла, а он шишка в британской химической
промышленности. Чемберлен - шляпа, либо купленный, либо вовсе болван. Так что, думается
мне, шарику земному не на кого больше рассчитывать, как на нас.
- Значит, будет война? - спросила Варвара.
- Быть событиям немалым, - повернувшись к Аглае, говорил Степанов, - и задача
наша такова, чтобы народ наш и, в частности, молодежь держать в состоянии мобилизационной
готовности. Ты вот, Аглая Петровна, образованием командуешь, учти мои советы. Военкоматам
не справиться с этим делом, ежели идейно мы сами нашу молодежь не закалим. Есть еще и
легкомыслие у нас, и шапкозакидательство, а я нынче повидал и понюхал - не простая работа
нас ожидает. Может, и выпьем за то, чтобы с тем, что я видел, а вы, к вашему счастью, пока не
сталкивались, в конечном счете совладать?
- Это с чем же? - спросил, моргая, дед.
- С врагом, дед! - без улыбки ответил Степанов.
- Тогда что ж, как люди, так и я, - произнес дед, стеснявшийся вообще "тешить бесов"
при Варваре. И сообщил Аглае: - Ты в чай шиповника подбавляешь? Хорошее дело. И
дешевле, и запах - ну чистое сено.
- Чай-то, дед, сеном отдавать не должен, - заметил Родион Мефодиевич. - А что
касается дешевизны, то заваривай сено - и вся недолга.
- Сено, сено, - передразнил дед, - секретно, копия на базар. А я тоже вполне свое
соображение имею. В Испании ты, Мефодиевич, был, вот где. Страна есть - Испания. Про нее
по радио завсегда говорят. И стих даже сложен, Варька его долбит: "Гренадская волость в
Испании есть". Нет, скажешь?
И, победно оглядевшись, дед вдруг запел скучным, бабьим голосом:
Кабы знала я, кабы ведала,
Молоденька, чаяла
Свою горьку долю
На счастье замужества...
Ему казалось, что если люди сидят за столом - выпивают и закусывают, то дело хозяина
поддерживать веселье и первому начинать песню Но интеллигентная Гуговна постучала своим
сухим кулачком в стену, и с пением пришлось покончить.
- Юрка у них ужасно нервный мальчишка, - сказала Варвара. - Профессор
Персиянинов его консультирует, он просто понять не может - отчего такой нервный мальчик.
- Профессора тожа! - сказал дед. - Заявится и сразу Егора в задницу целует. Ах, какие
вы прекрасные, ах, какие вы мальчишечки! И денег ему отваливают пятьдесят рублей, я еще и
не то за полсотни сделаю...
- Ну что ты, дед! - не согласилась Варвара. - Профессор Персиянинов величина, он у
вас в институте, правда, Володя?
- Был, но ушел, - сказал Устименко, - и никакая он не величина, а просто его мамаши
любят за то, что он всем говорит, будто этот ребенок единственный на свете.
- То есть высококачественный ребенок? - спросил Степанов.
Варя заметила с грустью:
- Такой солидный, всегда шутит, веселый.
А Володя уже точно бы и не слышал, думал о своем. И весь этот длинный и нелегкий
вечер он словно бы вдруг куда-то исчезал и потом растерянно спрашивал.
- А? Вы мне?
Родион Мефодиевич пошел их провожать. Варвара с дедом остались мыть посуду.
Степанов взглянул па дочь, потом на Володю, но ничего не сказал. Когда они выходили, на
лестнице им встретился Борька Губин - красивый, здоровенный, в хорошем пальто
нараспашку и в мягкой шляпе.
- Здравствуйте, Варя дома? - спросил Борис почему-то у Володи.
- Дома, - равнодушно ответил Устименко, и Родион Мефодиевич опять на него
взглянул.
- Это что за парень? - спросил Степанов.
- А, Губин Борис. Разве вы его не узнали? Он теперь у нас в городе известная личность.
Стихи пишет, рецензии в газете, а если с ним идешь по улице, то часто слышишь: вот Губин.
Хороший парень и способный. Варвара его очень хвалит, утверждает, что он легкий человек и
не мучитель, как некоторые.
- Мучитель, надо понимать, ты?
- Наверное! - вяло ответил Володя.
И пошел вперед, угрюмо задумавшись; глубоко сунув руки в карманы. Аглая и Родион
Мефодиевич о чем-то негромко разговаривали сзади.
Некоторые перемены
С этого вечера Степанов почти каждый день приходил к Володе - так тот думал вначале,
а потом с грустным изумлением понял, что Родион Мефодиевич ходит вовсе не к нему, а к
тетке Аглае. Он подолгу рассказывал ей одной, а она слушала, подперев красивую голову
руками и глядя в одну точку - на старенькую настольную лампу под вышитым тряпичным
абажуром. Родион Мефодиевич в морском кителе с золотыми нашивками на рукавах,
багрово-загорелый, с седеющими висками и темными кустиками-бровями ходил из конца в
конец по теткиной комнате и рассказывал, посмеиваясь и ничего не спрашивая. Володя-то знал,
как легко и радостно было ей рассказывать. А однажды он впервые в жизни услышал, как Аглая
пела не для себя, а для другого человека. Наверное, они не заметили, как хлопнула парадная
дверь и как он вошел, а Володя сел на край ванны и заслушался с полотенцем в руках. Аглая
пела негромко, но так просто и так открыто, с такой искренностью тихой и душевной беседы,
как поют только русские женщины:
Что ж ты, ноченька, так нахмурилась?
Ни одной в тебе нету звездочки!
С кем мне ноченьку ночевать будет,
С кем осеннюю коротать будет?
Нет ни батюшки, нет ни матушки;
Лишь один-то есть мил-сердечный друг,
Да и тот со мной не в любви живет...
Тетка допела, Володя сразу, с силой отвернул кран, вода со звоном полилась в ванну. Но
запереться он не успел, Аглая вошла в переднюю в новом, нарядном платье, спросила,
счастливо блестя глазами:
- Давно пришел?
- Как ты пела - слышал! - ответил он угрюмо.
- Не суди! - попросила она. - Не суди, мальчик...
Володя с удивлением на нее смотрел. Он еще никогда не видел Аглаю такой. Про тетку
говорили, что она красивая, он и сам замечал это. Но такой прекрасной, светящейся, легкой,
совсем еще юной он ее даже и представить себе не мог.
Вода с клокотаньем наполняла голубоватую ванну; Володя стоял худой, с выпирающими
ключицами, в трусах, небритый, а она, держа горячей рукой его локоть, говорила ему быстрым,
ласковым, едва слышным шепотом:
- Я ведь давно его любила, давно, очень давно. Но тогда это было трудно и для него, и
для меня. А сейчас я счастлива, мальчик мой, совсем счастлива. Подумай, рассуди сам, Гриша
погиб в двадцать первом году, и ты ведь рано или поздно уйдешь от меня, он одинок теперь,
зачем же нам - ему и мне - терять друг друга? Я вижу по твоим глазам, что ты осуждаешь, но
за что?
- Не осуждаю я, - глядя в теткины сияющие глаза, ответил Володя. - А просто... все
вы меня бросаете... И Варька, и ты, и Пыч. Не бросай только меня, тетка, - попросил он. -
Как я один буду? Скучно же все-таки?
Ванна мгновенно перелилась, Володя поскользнулся на кафельном полу, из комнаты
вышел Родион Мефодиевич и сказал жалобно:
- Бросили меня все, хоть плачь!
- Видишь! - кивнула Аглая на Степанова. - Как же мне быть?
За ужином Володя вел следствие, а Родион Мефодиевич и Аглая с легкостью и даже с
радостью во всем сознавались.
- Значит, и переписка была? - спрашивал Володя.
- А то нет? - сказала тетка. - Этим ты не намажешь, это сыр, а масло в масленке.
- И в Ленинграде, когда ты ездила, вы видались?
- Ну и видались, - сказал Родион Мефодиевич. - И в Эрмитаже были, и в Русском
музее, и на Исаакий лазали.
- В вашем-то возрасте?
- Нахал! - сказала тетка.
- И про Испанию ты знала?
- Про Испанию не знала, но догадалась, - наливая Степанову чай, сказала Аглая. - И
со стороны Родиона Мефодиевича было не слишком умно скрыть от меня эту поездку.
- Я не хотел, чтобы ты лишнее волновалась.
- Что же теперь будет? - спросил Володя. - Я-то лично против того, чтобы вы
переезжали.
- А в чем у тебя дело с Варькой? - спросил Родион Мефодиевич.
- Ни в чем, - сказал Володя. - Просто, наверное, это правда, у меня характер тяжелый.
Что мне кажется глупым и незначительным в жизни - про то я так и говорю. И получаюсь
тираном. Она даже называет меля деспотом. Впрочем, она и моложе меня, и, конечно, все у нее
иначе. Я не сужу, Родион Мефодиевич, я просто не могу, как она.
- Врешь, судишь! - скачал Степанов. - Вообще зря ее судишь. Потеряешь, такую не
отыщешь. Я не сват, я тебя... как бы это выразиться... уважаю, что ли, потому и говорю:
требовать с человека требуй, но по-человечески.
- Я требую от каждого, как от моего погибшего отца, - внезапно бледнея, произнес
Володя. - От себя в первую очередь. И от всех. Иначе мне не подходит.
Родион Мефодиевич посмотрел на Аглаю, потом на Володю.
- Белены объелся?
- Нет! - сказал Устименко. - Никакой белены, Родион Мефодиевич, я не объелся.
Однако же считаю - он вдруг услышал, что говорит совершенно как покойный Пров
Яковлевич Полунин, - однако же позволяю себе считать, что смысл человеческого
существования состоит в самой высокой требовательности к самому себе, в такой, какой
обладал мой отец, когда вылетел один против семерых "юнкерсов". Он ведь на жертву вовсе не
шел, правда? Но и не только свой долг он выполнил. Он тогда, в те секунды, один нес
ответственность за судьбы мировой революции.
- Да не волнуйся ты так! - сказала тетка. - Весь белый.
- Я и не волнуюсь. Я только всегда думаю, что если бы все были такими, как мой папа,
то, может быть, и войн уже бы не было, и рак бы мы лечили, как лечим насморк или там
изжогу, и о туберкулезе бы забыли. А то ведь большинство рассуждает о своей личной пользе,
не понимая совершенно того, что польза общественная и принесет личную, но в таких
грандиозных масштабах, которые этим индивидуумам и не снились...
Он залпом выпил остывший чай и, моргая мохнатыми ресницами, попросил:
- Простите меня, пожалуйста. Но очень бывает все-таки трудно. Сегодня в институте
одна скотина назвала меня предателем и не товарищем потому, что я отказался просить у
Ганичева переэкзаменовки для этого субъекта. Трудно... А отказался я потому, что отлично
знаю - субчик этот непременно останется в городе и еще командовать будет, а знаний у него
мало, головенка тупая, мыслишки куцые.
- Это ты про Евгения? - спросил Степанов.
- Спать пойду! - не отвечая на вопрос, сказал Володя. - Устаю.
Плотно затворив за собой дверь, он позвонил Старику в общежитие. Пыч подошел
сердитый.
- Ну что, хорошо быть женатым? - спросил Володя.
- Иди к черту! - ответил Старик.
- Имей в виду, счастливый молодожен, что если ты завтра не придешь опять заниматься,
то между нами все и навсегда кончено. Огурцов мне уже намекал и вызывался заменить тебя.
- Твое дело.
- Придешь завтра?
- Приду! - сказал Пыч и добавил, помолчав: - А и верно, тяжелый ты парень,
Володька!
- На том стоим! - бодро ответил Устименко.
А Родион Мефодиевич, расхаживая в это время по комнате Аглаи с папиросой в руке,
говорит о том, что Володя, разумеется, прав, только сейчас у него, как выражаются картежники,
"перебор", но не по существу, а по форме.
- Такие иногда пускают себе пулю в лоб! - угрюмо сказала Аглая.
- Такие никогда! - спокойно ответил Степанов.
Проводив Родиона Мефодиевича, Аглая сбросила новое платье, оделась потеплее,
послушала, как ровно дышит Володя, и вышла одна на улицу. Автобусы еще ходили, она легко
вскочила на девятый номер "Вокзал - Овражки" и, задумавшись, доехала до площади.
... В те времена тут чередою стояли извозчики, от пролеток пахло старой кожей и дегтем, а
там, за палисадничком, на месте которого теперь круглый парк, раньше был привокзальный
базар - торговали жареным рубцом, рыбой, колбасами собственного изготовления,
малосольными огурцами, желтым самогоном. Вот площадь, вот каменный дом бывшего
городского головы Князева, а вот и деревянный домик с пристроечкой и террасой, со ставнями
и березой у калитки. Как выросла, как похорошела береза, как славно, что она сохранилась и
что почки ее уже набухают, несмотря на позднюю и холодную весну!
И вдруг Аглая почувствовала, что глаза ее наполнились слезами: там, у березы, возле
домика с терраской, председатель губчека Кондратьев, Гриша Кондратьев, сказал ей, уезжая на
несколько дней в Москву, что когда он вернется, то - хочет она этого или не хочет - быть
"тихой свадьбе". Он так и сказал тогда эти странные слова: "тихая свадьба" - и нехотя
пояснил:
- Вообще насовсем ко мне переедешь. А народ созывать - ну его! Пить станут,
"горько" кричать. Ты мне жена - кого это касается? Переедешь?
Она кивнула.
- Переедешь! - еще раз произнес он. - Переедешь, и начнем жизнь. Но только
основанную на новой, коммунистической морали. Без ужасных предрассудков прошлого. Брак
есть любовь, а без любви нет брака, а лишь одно лицемерное, буржуазное ханжество. Вплоть до
так называемых домов терпимости.
- Каких - терпимости? - спросила молоденькая Аглая.
- Это я тебе потом, по приезде, разъясню, - строго ответил председатель губчека
Кондратьев. - Слушай дальше. Разлюбишь меня - не бойся. Начинай новую жизнь с другим
товарищем. Конечно, мне это будет не то чтобы веселенький подарочек. Но новое наше
общество не потерпит неравной любви. И жалости в браке оно тоже не потерпит. Так и я
считаю, и товарищ Холодилин, докладчик из Политпросвета, говорил. Не слушала ты его?
- Нет, - виновато ответила Аглая, - у нас занятия были по стрельбе из пулемета.
- По приезде намылю я холку вашему военруку, - сказал Кондратьев, - вечно срывает
политпросветработу. Теперь дальше...
Они стояли у березы долго - он с кожанкой на руке, с маузером в желтой коробке на
боку, она в платье, сшитом из марли. Это было ее самое главное, самое настоящее, самое
красивое платье. Она сама покрасила марлю в ярко-синий цвет, подкрахмалила ее и пришила
маленький белый воротничок. И такое получилось платье, что она даже стеснялась выходить в
нем на люди, - наверное, это было лучшее платье в городе. А Кондратьев смотрел на Аглаю
Устименко удивленно и счастливо, качал головой и говорил:
- Ну и ну! Из какой же оно мануфактуры?
Поезд ушел, а в день возвращения Гриши Кондратьева Аглая долго купалась в теплой
реке Унче, плакала и думала: "Вот и кончилась твоя молодость, Аглая, отгуляла свое, теперь
быть тебе до смерти замужней бабой. Не бабой, а гражданкой, но все-таки замужней..."
В душные предгрозовые сумерки она собрала свой узелок и пошла к Кондратьеву сюда, в
этот домик с терраской. Григорий Романович ждал ее, стоя посередине комнаты, туго
подпоясанный, в солдатской гимнастерке. Все было чисто прибрано, со стены куда-то в даль
вглядывался Карл Маркс, на тумбочке возле узкой койки лежала стопка книг, на ломберном, с
инкрустациями, столике потрескивала свеча. Глаза у Кондратьева били широко открыты, и
смотрел он на Аглаю всю коротенькую их жизнь, как на чудо. Убитым она мужа не видела,
была тогда в тифу, так он и остался перед ней - стоит и смотрит, робкий и тихий, и слышно,
как перекатывается гром - все урчит и ударить никак не может.
- Теперь послушай по поводу нашей с тобой дальнейшей жизни - чуть отворотившись,
чтобы не видеть детски простодушное лицо Аглаи, заговорил Кондратьев. - Я на суровом деле
нахожусь, ко мне всякие подъезжают, чтобы железную революционную законность похерить.
Ни от кого ничего никогда, Агаша, не принимай, никаких подарков, ни-ни, забудь! Опять же
имеется в губчека оперативный фаэтон пароконный. Лошади ничего, кормим, чтобы вид имели.
По частным надобностям не ездим - исключительно для срочных дел. Увижу тебя в этом
нашем фаэтоне - опозорю, где бы оно ни случилось.
И спросил:
- У тебя покушать с собой ничего не найдется?
В вечер "тихой свадьбы" они поели черствого Аглаиного хлеба и запили его молоком. А
не более как через полгода за товарищем Кондратьевым заехал "оперативный" фаэтон -
чекисты отправились в уезд ловить убийцу, насильника и громилу, бывшего барона Таддэ. Из
этой поездки Гриша Кондратьев не вернулся: адъютант ротмистра Таддэ в последней схватке
швырнул под себя и под председателя губчека гранату-лимонку.
После сыпного тифа Аглая оказалась вдовой. На память о муже ей выдали его именной
маузер и в память Кондратьева послали вдову на учебу. Из этого домика с березой у калитки
она тогда и уехала в удивительную Москву. И больше никогда здесь не бывала.
- Как же мне жить? - тихонько спросила она, опершись плечом о ствол березы. - А?
Лица путались перед ней - Гриша и Родион Мефодиевич. И то короткое счастливое
время путалось с нынешним. Виновата ли она перед Кондратьевым? Как спросить? У кого? Кто
ответит?
С вокзала из телефона-автомата она позвонила Степанову. Родион Мефодиевич, словно
ждал, сразу ответил сипловатым голосом:
- Степанов у аппарата.
- Поедем когда хочешь, - негромко произнесла Аглая. - Я могу идти в отпуск хотя бы
с субботы.
- Есть! - серьезно, не торопясь сказал Степанов. - Все будет подготовлено.
Повесив трубку, он вернулся в столовую, где сердито занималась Варвара, закурил
папиросу, прошелся из угла в угол и сообщил:
- Уезжаю я, Варя.
- Угу, - ответила она.
- Не один уезжаю.
- С Аглаей Петровной? - не поднимая взгляда от учебника геологии, спросила Варвара.
- С ней.
Варя отложила книгу, поднялась, подошла к отцу вплотную, закинула руки за его шею и
крепко трижды поцеловала в щеку.
А в субботу они все - Варвара, Володя, Евгений с Ираидой и Боря Губин - провожали
Аглаю и Родиона Мефодиевича в Сочи. Вечер выдался весенний, совсем уже теплый, сырой и
темный. Окно в купе светло-шоколадного международного вагона было поднято; там, на
столике, покрытом накрахмаленной салфеткой, в банке стояли ярко-желтые маленькие мимозы.
И бутылка шампанского стояла рядом с мимозами.
- Если ездить, то только в международном, - говорил Евгений, с жадным
любопытством заглядывая в окно, - посмотрите, товарищи, как здесь все рационально и
удобно организовано. Нет, буржуи понимали толк в жизни.
Родион Мефодиевич, помолодевший, в хорошо сшитом темно-синем кителе с золотом на
рукавах, в одной тонкой щегольской перчатке, стоял на перроне; Аглая поучала в окно - из
маленькой, в ковриках, чехлах, меди и хрустале, комнатки:
- Горячее ешь непременно и каждый день, слышишь, Владимир? Не ленись, пойми: это
действительно тебе важно, ты худой, спишь мало, измученный, издерганный, и еще
государственные экзамены. Послушай, ведь мало того, что ты сам занимаешься, ты еще вечно
кого-то тянешь. Надо есть суп, слышишь? Тебе соседская Слепнева все станет покупать и
готовить, но не забывай и не набивайся одним хлебом. Слышишь?
- Ты бы, Варвара, за ним присмотрела! - шепотом произнес Степанов.
- Владимир, ты ежедневно можешь приходить ко мне обедать! - предложил Губин. -
У мамы бытовая сторона жизни обставлена превосходно.
- Да он и у нас может! - великодушно сказал Евгений. - Будет вносить свою долю, и
вся недолга.
Варвара молчала, кусая губы: она у него на третьем месте или даже на пятом - у этого
человека. Сначала наука, потом институт, потом мысли, идеи, книги - все что угодно, а уж
потом, в самое свободное время, - она. На досуге от нечего делать или если нет никого, кто бы
слушал его рассуждения.
Боря Губин взял ее под руку, и она не отняла руки: пусть Володька видит. Но он и этого
не видел. Он стоял опять задумавшись, словно был сам по себе на перроне. О чем он может
сейчас думать? О какой-нибудь слепой кишке?
- Мы еще поспеем в кино! - шепотом сказал Боря.
- Ладно! - кивнула она.
- Ну что ж, прощайте, братцы! - напряженным голосом сказал Родион Мефодиевич. -
Я прямо с Черного к себе на Балтику.
- Ага! - ответила Варя.
Поезд дальнего следования медленно двинулся в свое дальнее следование. Володя, никого
не дожидаясь, пошел по перрону к выходу на площадь.
- Я не пойду в кино! - сказала Варвара.
- А куда? - заботливо спросил Борис.
- Я никуда не пойду. Я устала.
- Может быть, попьем у тебя чаю?
- И чаю мы не попьем. Сказано же - устала.
А Евгений говорил Ираиде:
- Если умело и умно сочетать личное и общественное, если не быть карасем-идеалистом,
если не валять дурака, не нюнить, не киснуть и уметь разбираться в обстановке, то автомобиль,
международный вагон и теплое море могут стать таким же бытом, как наша овсянка по утрам,
правда, солнышко? Кстати, тебе не кажется, что ты немного опускаешься? Ведь можно же и
улыбнуться вовремя, и быть оживлённой, когда это нужно, и одеваться поэлегантнее. Съезди к
маме, подлижись, она тебе перешьет летнее пальто в такой длинный жакет. Это сейчас модно.
- У меня болит голова, - сказала Ираида.
- У тебя, солнышко, вечно что-нибудь болит, - ненавидящим голосом, но негромко и,
можно было даже подумать, ласково ответил Евгений. - Но ты, в общем, здоровенькая, и
кушаешь хорошо, и все у тебя вполне нормально. Просто надо держать себя в руках.
Поезд дальнего следования в это время миновал станцию Капелюхи. Родион Мефодиевич,
стоя в коридоре, снял фуражку, белым платком крепко отер лоб. Проводница, ловко
переворачивая диван в купе - постелью вверх, спросила:
- Может быть, гражданочка желает переменить место, тут в соседнем купе тоже дама
едет?
- Нет, гражданочка останется здесь со своим мужем! - твердо, без улыбки ответил
Степанов. - А "дама" в соседнем поедет одна. Кроме того, дамы и гражданки - это разные
люди. Вы не согласны, товарищ проводница?
Проводница взглянула в лицо Степанова, увидела его насмешливые глаза, ордена на
груди, золото на рукавах и смутилась. А он ласково попросил:
- Чайку бы нам, дорогая хозяйка.
Аглая сидела на стуле, в уголке купе, подперев голову руками, как дома, очень бледная,
улыбалась. В окно несло теплым, сырым ветром с полей, наступающей весною, горьким
паровозным дымом. Желтенькие мимозы покачивались на столе.
- Кто желает бутерброды, пирожки, алкогольные и безалкогольные напитки? - строго
спрашивали в коридоре.
- Вот так, - сказал Родион Мефодиевич, садясь на кран дивана и благоговейно нежно и
глубоко вглядываясь в темные, непонятные глаза Аглаи.
- Как - вот так? - осведомилась она.
Он молчал.
- Вот так, вот таким путем, - передразнила Аглая. - Перестань стесняться себя. Не
бойся слов. Есть слово "любовь". Ты любишь меня, я же понимаю. Мы уже не молоды, мы
знаем цену слов. Скажи мне, что ты меня любишь.
- Что ты меня любишь, - завороженно, своим глуховатым голосом произнес Родион
Мефодиевич.
- Скажи: я тебя люблю.
- Я тебя люблю, Агаша, - сказал он, - Я ведь и не знал тогда, что оно такое. А я вот
даже в Испании все, бывало, как встречусь с Афанасием, так про тебя разговариваю. Он
догадывался. Он сказал: женись на ней, Родион, на другой ты теперь никогда не женишься.
- А ты разве на мне женился? - со смешком спросила Аглая.
- То есть как это?
- А разве ты мне сказал, что берешь замуж?
- А не сказал? - удивился он.
- Я тебе, Родион, точно передам, что ты мне сказал. Ты сказал: "Аглая, я в Сочи еду,
поедем вместе, а?" Потом добавил: "Вот таким путем". Так что, милый, я про замужество
узнала только из твоей беседы с проводницей.
Она легко поднялась, села рядом с ним, просунула руку под его локоть и, прижавшись
лицом к его плечу, пожаловалась:
- Не получается у тебя со словами.
- Не получается! - подтвердил он. - Только ты не обижайся, Агаша. Я людей, у
которых со словами получается, не то чтобы боюсь, а как-то хлопотно с ними. Вот Афанасий
покойный чем был еще хорош: лишние слова не скакали. И ты молчать умеешь.
- Что ж, мы так с тобой всю жизнь и промолчим?
- Нет, - твердо, спокойно и ласково произнес Родион Мефодиевич. - Мы с тобой всю
нашу жизнь как надо, по-человечески проживем. Вот увидишь.
Аглая еще теснее прижала к себе его локоть.
- О чем думаешь? - вдруг спросил он.
- Счастлива я, - виновато ответила она, - только страшно немного, уйдешь ты в
море...
- А ты переедешь к Кронштадт или в Ораниенбаум.
- Не перееду, - сказала Аглая - Я здесь нужна. А там буду устраиваться на службу. Не
пойдет, Родион. Но тут я тебя стану вечно ждать. Вечно. А ты знаешь, что такое, когда тебя
вечно ждут?
- Нет, не знаю.
- То-то! Теперь узнаешь.
Она задумалась. Родион Мефодиевич спросил: о чем?
- О Володьке, - сказала Аглая Петровна. - Как-то он там один?
Удивительный вы народ!
А Володя между тем был вовсе не один. У него сидели подавленные и расстроенные Пыч
с Огурцовым. Час тому назад на глазах обоих скончался врач городской Скорой помощи Антон
Романович Микешин, тот самый, с которым Володя ездил в санитарной карете позапрошлым
летом. Пыч и Огурцов дежурили во второй терапии, когда в приемный покой привезли
Микешина. Он был еще в сознании, узнал обоих студентов, даже что-то пошутил, что вот,
дескать, укатали сивку крутые горки, но в палате ему стало хуже, он забеспокоился, сознание
спуталось, и к сумеркам милый доктор умер.
- Надо объявление дать в газету, - сказал Володя, - его весь город знал, скольким
людям он помог! Верно, Пыч?
Но объявление дать оказалось не так-то просто. Во-первых, было уже поздно, и комната, в
которой принимались объявления, оказалась закрытой. А во-вторых, секретарь редакции
"Унчанского рабочего" - человек в толстовке, с большими ножницами в руках и почему-то
очень веселый - сказал студентам, что областная газета не может сообщать о всех смертях, так
же как не может радовать своих читателей сообщениями о всех родившихся на свет гражданах.
- Вы бы не острили! - угрюмо посоветовал Пыч. - Мы сюда не веселиться
притащились.
- А я от природы оптимист! - сообщил секретарь. - И кроме того, знаю, что мы
смерт
...Закладка в соц.сетях
