Жанр: Драма
Дорогой мой человек 1. Дело, которому ты служишь
...казал Устименко, поднимаясь и с кривой, ненастоящей улыбкой
вглядываясь в Варвару. - Я уж давно утверждал, что вы все одна семья - и ваша Валентина
Андреевна, и Додик ваш, и ты с Евгением. Подлец, Женя, потому еще подлец, что во всех
решительно людях подозревает скрытого подлеца. Вот ты сегодня употребил слово "карьера",
на твоей совести пусть оно останется, но ты, ты, Варя, как же ты промолчала?
Губы его по-детски задрожали, но он мгновенно справился с собою и заговорил тише,
неожиданно спокойным голосом:
- Так я тебе скажу, почему ты промолчала. Ты потому не ответила своему братцу, что и
сама так рассуждаешь в глубине души. А если ты так рассуждаешь, то для чего я тебе? Для чего
я - подлец и приспособленец, рассчитавший свою жизнь вперед по карьеристским
соображениям? Жизнь подлеца со мной хочешь разделить? В страданиях подлеца желаешь
участвовать? Так ведь я, Варя, не тот. И ты не можешь это не понять. Ты даже понимаешь, но
только Евгений сильнее, мама твоя сильнее, и вот сейчас ты мне веришь и понимаешь меня, я
же вижу, а немного погодя они тебе все объяснят со своей точки зрения, и все будет внешне
необыкновенно похоже, только это будет не про меня и не про других таких, как я, это будет
про Женечку. Но вы все думаете, что мир населен Женечками? Неправда! И не плачь, Варя, это
сейчас совершенно уже ни к чему, я тебя нисколько не обижаю, я говорю то, что думаю; этот
разговор, конечно, последний, и вам обоим надо же знать, что я думаю. Впрочем, может быть, и
не надо. И наверное даже не надо. И вообще вздор это - про себя говорить, оправдываться,
доказывать. Ясно, повторяю, только одно ясно, Варя, что если ты с ним согласилась и
промолчала...
- Я не согласилась, - сказала Варя. - Я только в том...
- А мне и в том - много! - ответил Устименко. - Геологию ты свою бросила, учишься
только формально - значит, пустила жизнь под откос, слушаешь кретинов, которые
нашептывают тебе про твой якобы талант, а ведь таланта, Варя, нет, есть обезьяньи некоторые
способности, но это так - для домашней вечеринки, а не для дела, не для труда, не для
обязанностей...
- Я не понимаю, зачем тебе слушать этот вздор? - спросил Евгений, закуривая трубку,
подаренную Додиком. - Это же, в конце концов, оскорбительно!
- Это все очень горько, - близко подойдя к Варе, почти шепотом сказал Володя. - Это
очень горько, и, пожалуй, не было у меня более поганого дня в жизни, но ничего не поделаешь.
До свидания!
- До свидания! - сказала она, поднимая на нею взгляд. Но он нарочно разминулся с ней
глазами, потому что было трудно видеть это горе в еще детских Варькиных глазах.
Дед высунулся из кухни, велел собирать на стол "под окрошку".
- Ну что ж, салютик! - крикнул Евгений вслед Володе.
- Скотина! - сквозь зубы сказала брату Варвара.
Володю она догнала, когда он поднимался на трамвайную площадку. Он как бы даже и не
удивился, услышав ее голос. Трамвай мотало и трясло на стыках и поворотах. Володя, глядя в
сторону, поверх маленького Вариного уха с сережкой, говорил:
- Поедешь в Москву или куда-нибудь в большой город, поступишь, может быть, в
высшее театральное учебное заведение, засверкают огни рампы, цветы поднесут, что там еще
бывает? Я окажусь, к общему счастью, не прав. Но и тогда тем более, зачем тебе Затирухи?
Самое главное, о чем идет нынче речь, - по-разному мы с тобой относимся к жизни, и хоть
было время, когда ты как бы меня понимала, так это вовсе ты меня не понимала, нисколько
даже, а просто была детская игра в понимание. Разве неправда?
- Володя - сказала она.
- Прощай, Варя! - ответил он. - Прощай! Если досуг будет - напиши. Я отвечу А
больше нам ни к чему разводить эти панихиды...
На ходу он спрыгнул с трамвая, пробежал рядом с вагоном несколько шагов и сразу
отвернулся. Такой уж он человек - отворачивался даже в тех случаях, когда был неправ.
"Наверное, в моем положении следует напиться! - подумал Володя, увидев вывеску с
бутылкой и пивной кружкой. - Или начать курить!" Но тут же он забыл об этих мыслях,
подавленный тупым горем.
Прощай, Варя!
Несколько дней он никуда не выходил, валялся в своем закутке, думал, ночами не мог
уснуть. Дважды крутил телефонную ручку, чтобы позвонить Варе, но так все-таки и не
позвонил. А однажды в знойный полдень ему принесли пакет за пятью печатями из Москвы, из
наркомата. Расписаться в получении пакета следовало дважды, и не карандашом, а чернилами.
В конверте была большая бумага, в которой говорилось, что Устименке Владимиру
Афанасьевичу надлежит немедленно выехать в Москву в распоряжение Народного
комиссариата здравоохранения к товарищу Усольцеву. В большой бумаге была приложена
записка от Богословского. Николай Евгеньевич писал, что "согласно нашей с вами
договоренности" он рекомендует Володю т. Усольцеву для выполнения той ответственной,
важной и интересной работы, о которой они, то есть Володя и Николай Евгеньевич,
"беседовали на пристани в Черном Яре". Датирована записка была еще девятым мая
нынешнего года.
Под вечер к Володе домой пришли вдвоем Постников и Ганичев. Аглая Петровна
укладывала Володино имущество в чемодан. Володя рылся в книгах.
- Куда это он собирается? - хитро щурясь, спросил Федор Владимирович.
- Да вот такую штуку получил, - ответил Устименко, показывая пакет из наркомата. -
Понять не могу, в чем дело.
- Дело нехитрое, - ответил Иван Дмитриевич. - Заграница.
- Какая еще заграница? - всплеснула руками Аглая. - Мальчишка совсем еще
неприспособленный, а тут...
- Мальчишка неприспособленный, но толковый! - разглаживая усы, сказал
Постников. - И положиться на него можно. Вот три человека его и рекомендовали -
Богословский, который там уже работает, профессор Ганичев, который хотел изготовить из
Устименки патологоанатома, и я, который вижу в вашем племяннике недурного, со временем,
конечно, практического хирурга. Усольцев, подписавший письмо, в свое время был нашим
учеником и, случается, с нами советуется... Все, надеюсь, понятно?
- А какая заграница? - спросил Володя.
- Во всяком случае, не Париж, - ответил Ганичев. - Предполагаю - Азия, и трудная.
Устраивает вас?
На прощание выпили шампанского. Володя был и грустен, и рассеян, Постников молчал,
Ганичев, протягивая Володе руку, произнес:
- Ну, ни пуха вам ни пера. Напишите оттуда. И поверьте, голубчик, мне жаль, искренне
жаль, что вы не остались со мной.
В вагон Аглая вошла вместе с Володей.
- Хорошо отоспись дорогой, - попросила она, - совсем замученный стал мальчик, на
икону похож, а не на человека.
Более суток Володя проспал. Потом съел сразу все заготовленные теткой бутерброды,
булку с марципаном, четыре крутых яйца и вновь завалился спать: он отсыпался за все это
время, не видел никаких снов, но и радости не испытал, окончательно проснувшись. Что-то
очень дорогое, очень главное и страшно важное в его жизни навсегда миновало.
В Москве на вокзале он побрился, постригся, начистил башмаки у мальчишки айсора,
купил на всякий случай коробку папирос и поехал к товарищу Усольцеву. Его приняли сразу.
Бывший ученик Ганичева оказался плотным человеком лет тридцати пяти, с простым и
грубоватым лицом солдата, стриженный под машинку, в рубахе сурового полотна.
- Мы думаем направить вас за рубеж, в Н-скую республику, - сказал Усольцев, быстро
и неприветливо обшаривая глазами Володино лицо. - Мы надеемся, что вы оправдаете
оказанное вам доверие и употребите все силы для того, чтобы потом вас там поминали только
добрыми словами. И вас, и, следовательно, ту страну, в которой вы получили образование и
которая сформировала вас как гражданина...
Усольцев говорил казенными словами, но голос при этом у него совсем не был казенным
и глаза сделались неожиданно веселыми.
- Папиросочки у вас не найдется? - спросил он вдруг.
Володя помнил, что купил коробку папирос, но ответил, что не курит: было неприятно
думать - вот купил папиросы и угодил начальству.
- Заграница вовсе не такая, какой мы себе ее представляем, - продолжал Усольцев. -
Коктейль-холла там вы не найдете, кинематограф вряд ли, а вот шаманов и разного
международного сброда порядочно. Жить будете крайне трудно, работать тоже очень нелегко.
Помощников в смысле младшего медицинского персонала вы там не найдете до тех пор, пока
не докажете, что вы лечите лучше, чем шаманы, и пока, следовательно, тамошние товарищи не
пожелают вам помогать, выучившись у вас же.
Он смотрел на Володю внимательно, не мигая, ждал.
- Решили?
- Решил.
- Что же вы решили?
- Я поеду.
- Не испугаетесь? Не станете писать маме и папе - заберите меня отсюда? Подумайте,
вы ведь очень молоды.
- - У меня нет мамы и папы, - сухо ответил Володя. - Что же касается до моей
молодости, то я врач, остальное же не имеет никакого значения.
- Ну что ж, оформляйтесь! - сказал Усольцев. - Срок договора - три года.
Оформляли Володю довольно долго, но гораздо больше и времени, и энергии, и сил
понадобилось Устименке для того, чтобы снарядить самого себя в этот нелегкий путь. А когда
и хирургические наборы, и медикаменты, и книги, и одежда были куплены, то всего этого
оказалось так много, что Володе совершенно негде было повернуться в маленьком номере
только что выстроенной комфортабельной гостиницы "Москва".
Проводить племянника за границу приехала тетка Аглая, а из Кронштадта, как будто даже
случайно, вдруг появился Родион Мефодиевич. Теперь он уже был капитаном первого ранга,
весело жаловался, что занят круглые сутки, и упрашивал Володю, чтобы он уговорил упрямую
тетку переехать в прекрасный город Ленинград или в Рамбов - Ораниенбаум, если боится она
жить на острове. Аглая же смеялась, и Володе было видно, как она украдкой целует мужа в
седой висок. Володе Степанов привез подарок - радиоприемник и запас анодных сухих
батарей, чтобы слушать радиопередачи без электричества.
- Там очень даже понадобится, - говорил Родион Мефодиевич, обучая Володю
пользоваться приемником. - Там, брат, вдали от всего эта штуковина для тебя будет первое
дело...
Володе было немножко грустно и чуть-чуть жалко себя, но и эта грусть, и эта жалость
совершенно тонули в том огромном, особом чувстве ответственности, которой охватывало его,
когда он думал, как переедет границу и как начнет работать за границей - туманной,
неопределенной и наверняка очень трудной. Становилось даже жутко при мысли об
одиночестве там, за рубежом, но он гнал все это прочь от себя - ведь Богословский-то
доверяет ему, почему же он сам должен не доверять себе?
- Пошли бы вы прошлись по Москве, - тоном старика сказал Володя тетке и
Степанову, - что вам со мной тут тлеть?
Но Родион Мефодиевич и тетка никуда не ушли. Выпив бутылку нарзану, Степанов
сбросил свой красивый китель с широкой золотой нашивкой, и, оставшись в тельняшке,
поигрывая мускулами (он очень стеснялся татуировки на руках - всех этих змей, тигров,
разорванных цепей и лозунгов синего цвета), Родион Мефодиевич оглядел Володино, как он
выразился, "хозяйство", подумал и с удивительной ловкостью сначала все распределил, а потом
начал паковать личное и казенное имущество. А тетка тут же обшивала ящики, чемоданы и
тюки мешковиной. Работая, они оба - муж и жена - смешно пели какую-то не слышанную
Володей песенку, и по этой новой песенке было видно, что у них своя, особая, уже неизвестная
Володе жизнь.
Запевал тонко и быстро Родион Мефодиевич:
За околицей селенья
Небывалое явленье -
Из-за лесу-лесу вдруг
Раздается трубный звук...
А тетка, откидывая назад голову и лукаво блестя глазами подхватывала припев:
Дур-дум-дум, дур-дум-дум,
Дур-дум-дум, ах дур-дум-дум!
Пела она нарочно густым голосом и мило-вопросительно, а Родион Мефодиевич выводил
высоко, как делывал это, "гоняя чертей", дед Мефодий:
Раздаются тары-бары,
В село въехали гусары,
Все красавцы усачи,
Впереди всех трубачи...
И вновь, перекусывая суровую нитку острыми, мелкими, белыми зубами, подхватывала
Аглая!
Дур-дум-дум, дур-дум-дум.
Дур-дум-дум, ах дур-дум-дум!
Степанов опять запевал:
Командирам избы дали,
По хлевам солдаты стали,
А в овине без свечи
Разместились трубачи...
Улыбаясь, слушал Володя:
Дур-дум-дум, дур-дум-дум,
Дур-дум-дум, ах дур-дум-дум!
- Ловко? - спросил Степанов.
- Это где же вы научились? - удивился Володя,
- А там, Владимир, где воля, и холя, и доля, - покраснев, ответила Аглая. - Сами
научились...
Обедать пошли в большой, новый, полупустой ресторан. Несмотря на то, что народу было
очень мало, официант долго не подходил, и Родион Мефодиевич начал багроветь и сердиться.
Старший официант с удивительно нахальным лицом и сытыми брыльями над крахмальным
воротничком сообщил, что нынче большой наплыв интуристов и что "а" (при этом он
подвернул толстый указательный палец на руке) кухня не справляется и "б" (при этом он
подвернул такой же пухлый безымянный палец) в первую очередь здесь обслуживаются
именно интуристы. Тут он поклонился в спину сытого господина в ворсистом пиджаке.
- А вы бы повесили вывеску, что советские граждане обслуживаются во вторую
очередь! - посоветовал Степанов. - Именно так: "во вторую"!
Но Аглая положила свою ладонь на его смуглую руку, и он заморгал и сразу развеселился.
- Ты когда-нибудь задумывалась о том, что такое душевное лакейство? - спросил он
жену, и они, словно позабыв о Володе, стали разговаривать друг с другом. А он хлебал свой
рассольник и думал о Варе, о том, что могли бы так же сидеть тут с ней вдвоем и говорить о
разных вещах, а потом вместе поехать на то трудное, увлекательное и загадочное дело, которое
ожидало его. На эстраду унылой цепочкой поднялись оркестранты, задвигали стульями, кто-то
главный - первая скрипка, что ли, - серьезно, громко и начальственно высморкался.
- Еще один коньяк! - велел иностранец в ворсистом пиджаке.
- Наверно это все, Родион, - словно издали донесся до Володи теткин голос. - Ты,
кстати, всегда, если раздражен, делаешься ужасно несправедливым.
Володя доел котлету, зевнул и сказал:
- Между прочим, я тоже тут сижу. Вы оба приехали из разных городов для того, чтобы
проводить меня, и совсем сразу же забыли об этом. Нехорошо же!
На вокзале Степанов и Аглая простояли до самого отхода поезда. Тетка была в белом
плаще, в шелковом платке, накинутом на плечи, в темных волосах ее красиво блестел какой-то
диковинный гребень - она иногда любила такие цыганские штуки. Родион Мефодиевич
держался очень прямо, а когда поезд тронулся, приложил ладонь к козырьку фуражки, словно
на параде. Еще долго Володя видел Аглаю, как она бежала по перрону, расталкивая
провожающих и высоко подняв руку. Яркий свет электрических лампионов озарял ее поднятое
кверху, загорелое, чуть скуластое лицо с блестящими от слез глазами...
А потом тетка потерялась в толпе, ветер сильно ударил в коридор вагона, щелкнул
занавесками. Убегали назад огни Москвы, оставалась позади Москва, город, который посылал
Володю, Владимира Афанасьевича, врача Устименко В. А., работать за границу.
Володя приехал за границу!
Через шесть дней пути Володя зарос колючей бородой. Он, пожалуй, намеренно не
брился, несмотря на то, что была и у него бритва, и сосед по купе - пожилой военный с
круглой плешью - не раз предлагал свою. К границе следовало быть посолиднее!
Но тут, на границе, внешность врача Устименки не привлекла ничьего внимания.
Пограничники проверили документы, таможенники - тюки и чемоданы. Была глубокая,
ветреная, мозглая ночь. Где то неподалеку выла и грохотала горная речка. Володя пил крепкий
чай из большого толстого стекла стакана и ждал. Поезд, уютно светя ярко-желтыми теплыми
окнами, еще стоял у перрона станции Медвежатное. В зале ресторана прохаживались
маленький японец в очках с очень умным сморщенным личиком, рослые рыжие англичане, с
ними красивая, статная, сильно накрашенная женщина...
Ударили два звонка, третий, длинно засвистал главный кондуктор. Сотрясая землю,
тяжелый состав двинулся во тьму дождливой ночи, к арке, разделявшей государства. Володя
допил чай, расплатился последними советскими деньгами. Погодя пришли четыре человека,
низко поклонились Володе, стали грузить имущество в кузов полуторки. Говорили эти люди не
по-русски, они были уже "заграничные". Наконец, когда все было уложено, закрыто брезентом
и затянуто веревками, пограничник с тремя кубиками пожал Володе руку, сказал рязанским
говорком:
- Ну, ни пуха ни пера, товарищ доктор!
- Желаю здравия! - ответил Володя, как говаривал иногда Родион Мефодиевич.
Полуторка медленно тронулась и минут через пятнадцать остановилась. Люди с
керосиновыми фонарями, в клеенчатых плащах, в фуражках с большими козырьками -
пограничники сопредельной стороны - долго проверяли Володины бумаги, таможенники
щупали и переворачивали тюки. Володя подремывал. Горная речушка, казалось, ревела над
самой головой. Наверное, прошло много времени, прежде чем офицер-пограничник, козыряя
двумя пальцами, совсем иначе, чем делали это наши, с любопытством вгляделся в советского
врача, оскалил желтенькие, прокуренные, редкие зубы, дважды помахал фонарем. Шофер
включил фары, в сыром воздухе медленно, со скрипом поднялся тяжелый шлагбаум. Машина,
натруженно гудя всеми своими пожилыми частями тела, словно нехотя, поднималась в
беззвездном, сыром мраке в гору. К утру стало холодно, к вечеру - потеплело. Володины
спутники спали в кузове, играли там в какую-то непонятную игру, на привалах ели, отрывая
зубами полусырую баранину. На второй день пути Устименко увидел - в небе, над петляющей
дорогой плавно парил огромный, как самолет, орел. Потом ночью машина переползла
высохшее русло реки, попала в густую грязь, вновь выбралась на проселочную дорогу. Вместе
со всеми Володя толкал буксующий грузовик вперед, потом подкладывал доски, копал, пихал
тупой радиатор назад. И, как те, кто ехал с ним, научился кричать:
- Эхе-хе хоп! Хоп ж!
На рассвете они миновали большое кочевье. Из юрт струились дымы, кони с буйными
гривами, с вьющимися по ветру длинными хвостами, огнеглазые, долго бежали перед
грузовиком. В другом кочевье Володя ел странную, горько-соленую и очень вкусную похлебку
с кусками бараньего сала, в третьем - пил чай. Широкоскулые люди внимательно осматривали
его, некоторые трогали крепкие, из юфти, сапоги, хвалили. Володя никому не улыбался и не
кланялся, не гладил по головам детей и не произносил те слова, которые успел уже усвоить.
Самым унизительным казалось ему подлизываться перед народом. Он был самим собою, даже
чуть строже. Он внимательно прислушивался, приглядывался, запоминая, как едят, как пьют,
как здороваются, как благодарят. Он искал те черты, за которые потом следовало уважать эту
страну и ее людей, он искал характер народа, его отличительные, главные признаки. Пока это
было трудно, даже невозможно - найти и понять, но одно ему стало ясно: все эти
миссионерско-интеллигентские рассуждения о "больших детях" - вранье. С этими не
слишком болтливыми, гостеприимными и суровыми людьми следовало держаться наравне,
спокойно, серьезно и уважительно.
К исходу третьих суток пути, отдыхая у юрты на кошме, Володя увидел шаманов. Они
стояли неподалеку и рассматривали русского врача, переговариваясь между собой. Вечерний
степной ветер пошевеливал их колдовскими атрибутами - висевшими на поясах шкурками
дятлов, сухими кореньями, медвежьими лапами, когтями беркутов. И какой-то звоночек все
время мелодично позванивал в грязном, словно засаленном бубне старого шамана.
"Это мои враги, - подумал Володя. - С ними мне предстоит бороться".
- Пи-ра-ми-дон! - вдруг сказал шаман помоложе и поклонился Володе.
- А? - не понял Устименко, так необычайно было это слово здесь, среди кочевников, на
степном ветру.
- Пи-ра-ми-дон! - повторил шаман и, сделав страдающее лицо, приложил ладонь к
виску: - Пирамидон!
Кивнув, Володя пошел к полуторке. Пришлось довольно долго повозиться, прежде чем
ему удалось вытащить из оцинкованного ящика коробку с таблетками. И конвертик аптечный
Володя тоже достал. На ветру, под тоскливый вой облезлой собаки, он написал по-латыни:
"Pyramidoni 0,3." Шаман низко поклонился, сунул сразу две таблетки за щеку и начал что-то
длинно объяснять шоферу. Погодя шофер растолковал Устименке, что шаман не советует
Володе сидеть на кошме, так как сидящий на кошме есть малый шаман, а большой шаман,
старший, должен садиться только на белую кобылью шкуру. Тот, кто сидит на белой шкуре,
куда больше зарабатывает, чем тот, который унижается до кошмы. Так шаман отблагодарил
Володю за пирамидон.
... Ночевали они в степи у речки Казырла-Хаа. На рассвете Володя увидел огромные стада
овец, дымы пастушечьих костров, увидел теряющиеся в тумане, слабо вычерченные громады
далеких гор.
Немного позже они выехали на удивительную дорогу, выложенную потрескавшимися,
плоскими камнями. Возле дороги словно бы дремал серый, каменный, ушастый, с безгубым
ртом, с провалившимися косыми глазницами маленький, одинокий карлик.
- Чингисхан! - сказал шофер Володе.
И знаками объяснил, что эта дорога тоже была построена людьми Чингисхана, но не
сейчас, а давно, совсем давно.
Володя кивнул - ему вспомнились вдруг Постников и его слова о том, как долго
человечество помнит всяких чингисханов.
Навстречу неслись горные отроги, крутые, мощные, высокие. Над снеговыми шапками
курились облака. Володя знал - сегодня они перевалят гряду и будут в столице.
Глава тринадцатая
Путь в Кхару
Ночь он провел в гостинице, в номере с ванной, с большим окном, с феном-вентилятором.
И, проснувшись, долго не понимал, где он, какой это город, зачем он здесь.
В департаменте народного здравоохранения его принял сухонький чиновник в золотых
очках, за которыми поблескивали внимательные, умные и неприятные бусинки темных глазок.
Речь чиновника лилась плавно, переводчик - грузный мужчина в халате, накинутом поверх
пиджака, - говорил короткими, рублеными фразами:
- Господин представитель департамента сожалеет. Русский врач будет иметь трудный
путь и трудную работу. Очень трудное. Слишком трудное. Велико слишком трудное. Наше
общее сожаление безгранично. Четыреста километров верхом или ждать санного пути по реке
на упряжках. Тоже большой мороз. Плохо. Летом на лошади через тайгу и Охотничий перевал.
Чиновник поклонился, в его худых, с крупными суставами пальцах быстро бежали
молочного цвета четки.
- Весной и осенью проезд невозможен! - сказал переводчик. - Реки разливаются,
болота непроходимы. Так, а? Охотничий перевал нельзя, Кхара отдаленное место, так, да?
Кхара не имела врача никогда. Русский врач будет иметь много работы...
Опять полилась тихоструйная речь чиновника, опять зашевелил он пергаментными
губами, но переводчик ничего перевести не успел. Властной рукой широко распахнулась дверь,
вошел человек лет тридцати, в широком свитере, в болотных сапогах, с жестким выражением
изрезанного ранними морщинами, невеселого лица.
Стряхивая пепел сигареты на пол, не обратив никакого внимания на подобострастные
поклоны чиновника и переводчика, сел, заговорил негромко, приятным, сиповатым голосом:
- Здравствуйте, товарищ. Они пугают, наверное, да? Но вы не бойтесь, товарищ. Я
учился в великой Москве, я знаю, что для вас, товарищ, это не страшно...
Он с видимым удовольствием произносил слово "товарищ" и часто коротким движением
дотрагивался до Володиного локтя.
- Сложно - да, и трудно - да, но не страшно. Хотя, может быть, и немного страшно,
только не вам, совершившим такую революцию.
Переводчик кашлянул, человек в свитере вдруг рассердился:
- Вы можете идти отсюда, пожалуйста, вы мне не нужны, а господин инспектор
департамента посидит так. Можете совсем идти.
Переводчик низко поклонился, прижал руки к груди и не ушел. Сухонький чиновник
продолжал стоять. В широкое, настежь открытое окно били потоком солнечные лучи, с
широкой улицы доносились ленивый топот верблюдов, резкие гортанные крики погонщиков,
мелодичное перезванивание верблюжьих колокольцев. Человек в свитере говорил, морща
густые брови, глядя прямо перед собой - в поток горячего солнечного света:
- Раньше здесь, в столице, у нас был один врач на всю нашу страну. Позже, товарищ, мы
купили услуги фельдшера из иностранного легиона, проходимец, авантюрист, конечно, шпион,
негодяй, да! Он ездил на лошадях со своими слугами и телохранителями, они все имели
винчестеры, он продавал лекарства от всех болезней за шкурки соболей и белок. Привить оспу
стоило один соболь. Его люди хватали и грабили все, что попадалось, товарищ, да, и это имело
название гонорар. В Москве меня учили, что есть шаманская медицина, ламская медицина, но
про такую медицину в России, товарищ, не знали. А наш народ знал. Этот Моррисон привез
опиум, тоже и морфий привез, и его люди кричали, что великий врачеватель торгует
счастливыми снами. Один счастливый сон стоил три соболя, да, товарищ, а если два
счастливых сна, тогда пять соболей. Моррисон был страшнее шамана, страшнее самого
страшного ламы, Моррисон говорил, что он целитель, а он был смерть для нашего народа, вот
как, товарищ, да. Он сделал так, что наш народ лечится у шаманов и лам, а за счастливыми
снами приходит к русским врачам. Но русские товарищи не дают счастливых снов, это хорошо,
правда, так? Они не берут соболей, белок, не берут ничего. Наш могущественный сосед
бескорыстен, он один бескорыстен, и его люди бескорыстны, и они учат бескорыстно, товарищ,
и каждый ваш человек здесь учит нас нашему будущему, да, так, а? Наш великий сосед
помогает нам в нашей борьбе с невежеством, товарищ, с темнотой, с болезнями. И мы...
Человек в свитере закурил другую сигарету, помолчал, словно позабыв, о чем говорил,
потом рассердился до того, что красные пятна проступили под его желтоватой кожей:
- Но нам трудно от самих себя, вы понимаете? Мы разные тут, товарищ; я думаю, это
сразу видно. Не все еще смотрят в ту сторону, куда следует смотреть. Некоторые смотрят туда,
куда уехал негодяй из иностранного легиона, некоторые, которым это выгодно, да. Но чем
больше наш народ, товарищ, видит добра
...Закладка в соц.сетях
