Жанр: Драма
Дорогой мой человек 1. Дело, которому ты служишь
...чик, заговорил жалким голосом:
- Пожалуйте! Ждут! Пелагея Егоровна очень ждут, пожалуйте...
В сенях непривычно пахло кипарисом, росным ладаном, чем-то еще приторно-сладким.
Пелагея, странно нарядная, шумя шелками, сверкая кольцами и дорогой брошью, сказала
шепотом:
- Вы уж сами к нему, а? Пожалуйста! Сделайте божеское одолжение. Так шли будто - и
зашли. Мимоходом, без надобности или, может быть, почтить. Он давно вас поджидает, часто
говорит про вас, но только, простите, не как про доктора, а только так... Поминает...
Володя пожал плечами, постучался; не услышав ответа, вошел. В огромной, низкой,
жарко натопленной комнате из угла в угол, склонив голову, помахивая, словно козел, седой
бородой, сложив руки за спину, в черной длинной поддевке ходил Маркелов, вздыхал, что-то
бубнил себе под нос. Володю он заметил не сразу, а увидев - не удивился, только спросил:
- Вы-с? Чем обязан чести, господин-товарищ доктор?
Что-то ёрническое, ненастоящее послышалось Володе в голосе Маркелова. И недавно еще
окаянные глаза смотрели хоть и нагло еще, но и тревожно, и настороженно, и испуганно.
- За.делом пожаловали? Али просто - по-суседски? И для какой надобности вам
Маркелов?
- Да вот шел и зашел, - внимательно вглядываясь в Маркелова, спокойно ответил
Володя. - Не встречались более года, пожалуй, - вот и подумал, не навестить ли, не
прихворнули ли вы...
Егор Фомич усмехнулся:
- Лечить решил Маркелова? Много, брат, тебе, сосунку, чести. Маркелов вас всех
переживет, да с!
Володя молчал. Старик внимательно и тревожно вглядывался в его обветренное, с
крепким, упрямым подбородком лицо, искал взглядом его глаза.
- Шел и зашел? Хитришь, доктор, лукавишь. Пашка заманила, никто другой. А?
Помалкиваешь? Впрочем, я рад, что пришел, посидим, выпьем. У меня марсала есть
удивительнейшая. Впрочем, марсала - она для которых сладкие пьяницы. А мы с тобой
хватанем коньяку. Станешь со мной пить?
- Стану.
- А что я - твой классовый враг и эксплуататор? Что выпялился? Мне известно, мне
все, брат, известно, я ныне две ваших газеты читаю - выписываю.
Шагнул по комнате, раздернул голубого шелка занавеску на колечках - там в глубине,
слабо освещенная, открылась моленная с аналоем; возле беспорядочно лежали старопечатные, в
переплетах телячьей кожи книги; еще виднелись новые журналы и горка газет. Сердито
шелестя бумагой, Маркелов вынес из моленной несколько номеров "Правды", несколько
"Известий", потряс перед Володей.
- Вот читаю. Ну и что ж? Колхозы, пишете, план, пятилетка, совхозы, различные
труженики ордена получают за успехи. А мне как жить? "... С Интернационалом воспрянет род
людской"? Тоже знаю! Но мне-то куда деваться? Обратно - во царствие тьмы, стричь овец?
- Каких овец? - не понял Володя.
- Выражение фигуральное, взятое у столпов веры. Означает - туземца прижать
покрепче, чтоб сок из него пошел. Они - наши кормители, мы - их благодетели. Уразумел
ли?
Глаза Маркелова смотрели и зло, и страдальчески, красный рот в поседевшей бороде
кривился, лицо дрожало, словно от боли. Швырнув газеты, подошел к двери, крикнул Пелагею,
внимательно ее оглядел, усмехнулся:
- Вырядилась, коровища. Век замазурой ходит, а нынче в шелках да в золоте. Для кого?
Для доктора? Он замуж не возьмет, ему ты без интересу, его за рубежом женщииа-товарищ
поджидает, а не осколок бывшей жизни!
Пелагея медленно краснела, все ниже и ниже опускала голову, руки ее быстро перебирали
бахрому шали.
- Коньяку подашь мартель - там есть, на-от ключи, да запереть не позабудь, маманька
иначе все выжрет, - усмехнулся он опять в сторону Володи. - Она у нас пережиток
алкоголизма, попивает для веселости. Еще подай огурцов квашеных - укропных. Кто мартель
с лимончиком, а мы, по глупости нашей, с огурчиком. И еще там чего ученому гостю
доктору-товарищу пожирнее, посочнее, вишь - тощий. Да ворочайся побыстрее, мяса больно
много наела на колониальных харчах, эксплуататорша - "весь мир насилья", - добавил он
опять, скашивая на Володю растерянные, измученные глаза. - Иди!
Дочь, поклонившись по-старинному, неслышно ушла. Маркелов достал из-за старого,
обитого ковром, протертого кресла початую бутылку, жадно хлебнул из горлышка, спросил:
- Как же жить, скажи? Ушли сюда от царя-батюшки мои деды, учили меня на свой
манер, спрашивали: "Рцы ми, брат, - кто умре, а не истле?" Бойко я отвечал: "Матерь божья,
та умре, но не истле, а бысть жива взята на небо!" Еще спрашивали премудрость: "А какой,
отрок, твари не было в ковчеге Ноевом?" Ответствовал: "Рыбы, понеже она и в воде может
жити и дыхание чинити". Плохо ли? Учили еще, чтобы возвышался я над здешним людом, ибо
иной приезжий - другой нации - может надо мной возвыситься и обобрать народишко
здешний крепче меня. Учили родители мои меня клыки точить, ибо человек человеку - волк.
А приезжая старой веры каноница бубнила о первых небесах, каковые есть: смирение,
разумение, воздержание, милосердие, братолюбие, совет, любовь. Вот и вертись - как сочетать
зубы эдакие с братолюбием, например? Как сочетать милосердие и науку, делать для здешнего
туземца водку - себе дешевую, а ему круговращательную? Как сочетать любовь и
родительскую науку темнить соболя - дымчить, чтобы цена ему была втридорога? С
воздержанием совместно и с разумением учили, как какого нехристя, иноверца, ежели он
заартачится, в тайге бесшумно кончить, - было такое. Учили, что нам все можно, поелику мы
старой, праведной веры, и в геенне огненной нам не пещись. Знаем, кто копытцем крестится, а
кто и щепотью, мы - трикариями осененные, мы - столпами веры окрещенные, зато для нас
все и будет прощено. И научился я хорошо, хотя многим из учения брезговал, крови туземцев
сам не проливал, тошно, но на покойных родителях моих та кровь - и немалая - лежит и
вопиет. И оттого у меня нынче произошло в мозгах верчение. Есть такая болезнь?
- Не знаю, не слышал! - сказал Володя.
- Услышишь! - пообещал Маркелов.
Вошла с подносом в руках Пелагея. Егор Фомич взял бутылку, ловко об ладонь вышиб
пробку из бутылки, зыркнул глазищами на дочь, но не прогнал ее, а велел сидеть и со
смирением слушать.
- Тем паче в шелках! Однако слушай, товарищ доктор. Верчение и завирание, так?
Пелагея разлила коньяк в большие, зеленого стекла стаканы, поднесла Володе. Он
пригубил, старик Маркелов выпил свой до дна, захрупал квашеным огурцом.
- Завирание! - повторил Егор Фомич. - Мыслишка: для чего, например, живет
человек?
Володю передернуло: показалось, что Маркелов дразнит его, глумится над ним, вытащив
наружу спьяну его, Володины, мысли.
- Для капиталу? - спросил Егор Фомич. - Ну хорошо, повелось от дедов к нам. Только
капитал зачем? Наследнице? Допустим! Но ежели она, дурища, в нем и толку не видит? Тогда
как? Вот, допустим, зачал я чертить, то есть, по-вашему выражаясь, по газетам, происходит во
мне разложение. Но для чего мне этому противиться, когда ни в чем ином нету никакого
смысла? Ну, еще в банк переправлю некоторую деньгу, еще одного, двух, трех иноверцев,
нехристей, ловко и даже со смехом обдую, а для чего? Непонятно и темно я говорю и
несуразно, а только ты слушай, раз уж пришел...
- Я и слушаю.
- То-то. Ты, доктор, понимать должен, что есть и такие болезни, которые не в брюхе и не
в грудях, а похлестче. Вот разберись-ко...
Он налил еще, выпил, утерся, заговорил твердо:
- Прожил до пакости, зачат бо в мерзости, в блуде, в нечистоте. Держаться не за что,
стежку-дорожку утерял, слепну. Жена у меня, брат, дура, мяса много да сала, а человека не
разглядишь. Пашку вот жалею, пропадет девка.
- Не надо, папаша! - попросила Пелагея.
- Не надо так не надо.
Маркелов ненадолго задумался, отхлебывая коньяк глотками. Володя молчал, знакомая
лампа-молния без абажура резала глаза.
- Пирожка отведайте! - из глубины комнаты сказала Пелагея.
Володя взял пирога.
- Ее, да, жалею, - задумчиво повторил Маркелов. - А другое, прочее - наплевать.
Самому осталось всего ничего, и года немалые, и стежку не отыскать. Я ведь корнями здешний,
кхарский. Мое тут кладбище, мой склеп есть фамильный, у нас карактеры у всех были крепкие;
склеп, из русского кирпича строенный, привезли за многие тысячи верст, чтобы упокоение свое
было. От стариков инородцев и до последнего сопливого мальчонки мой знаменитый род знают
здесь и боятся, Я уж вот как покротчал, а все же меня боятся. Боятся, понимаешь? А вот тебя
знают - и не боятся. На многие сотни верст тоже знают - и не боятся нисколько. Ты родом
русский, и я родом русский. Отчего такое, скажи?
Всхлипнув, опорожнив еще полстакана, зябко съежился, сказал:
- И подарки от меня не берут - боятся подарок взять, подвоха ждут. В доброту мою не
верят. А я, может, и правда подобрел? А?
И зашептал с горечью и злобой:
- Убить хотели тогда шаманы - слышал, знаю. Ты дурак, за что жизнь свою ставишь?
Я-то известно - золото. А ты? Какое такое у тебя жалованье превеликое? Какое тебе
награждение выйдет за твою здешнюю каторгу? А? Я вот нынче, завтра, как захочу, в
Калифорнию поеду али в Вечный город Рим, мне все дано. А тебе? И бабы у тебя, дурачка, нет,
и водку не пьешь. И вот - тут которое время? Годы! Видел давеча своими глазами: шел ты на
верх тропочкой, кинулась на тебя собака кусать, так баба, Саин-Белека женка, тую собаку
колом отогнала. А я? Кто от меня собаку отгонит? Скажи, провещись, помоги, когда у человека
верчение? Ответь мне, старику, ты, товарищ, для чего же живет человек?
- Для дела! - угрюмо и едва слышно произнес Володя.
- Ась?
- Для дела.
- Ну, а дело для чего? И разве я не делал? Разве я ручки сложа сидел? Да тебе, кутенку, и
не снилось, какие мы крюки по тайге да по здешним гиблым болотам давали, какие мы
ноченьки и где ночевали, какие волки нам хрипы драли, как здешние иноземцы по родителю
моему, по папаше, как по медведю, жаканом били. Драка - разве не дело?
- Нет, не дело. Деньги вы делали, а не дело.
- Своекорыстие, значит?
- Своекорыстие.
- И нет мне спасения от того, как завертелся я?
- Вы у меня как у врача спрашиваете?
- Да отзинь ты с врачеванием своим, смешно мне про него слушать. Я у тебя как у
русского человека спрашиваю...
- Мы с вами русские, но русские разные, - поднимая на Маркелова твердый взгляд,
произнес Володя. - Я советский русский, а вы по национальности только, бывший русский, по
кирпичному склепу, а не по человечности. Русский нынче - оно совсем другое, чем раньше, в
нынешнего русского жаканом трудовой человек бить не станет. Поэтому-то вы боитесь, а я нет.
Маркелов, видимо, не слушал.
- Ладно, - сказал он неприязненно. - На кого кадят, тот и кланяется. Ты мне одно
скажи: может, пожертвовать свое добро на больницу? Может, тогда стану я не хуже тебя,
господин-товарищ?
- Оно не ваше - это добро. И жертвовать грабленое - глупо.
Егор Фомич не удивился, только подошел поближе, спросил:
- А прощать шаману Огу не глупо? Он тебя жаканом стрелять хотел, а нынче ты его
кормишь? Удавить бы там же на суку да пятки сукину сыну подпалить над костром, вовек бы
запомнили.
- Огу не виноват, - холодно сказал Володя, - виноваты вы.
- Опять я? Слышь, Пашка, и здесь я виноват. А? Ловок доктор, куда как ловок. Чем же я,
друг мой сердечный, виноват?
- А вы и сами знаете: сотни лет...
- Ладно вздор-то нести, - прервал Маркелов. - Я за тебя постарался - написал кому
надо чего надо, - засадят твоего шамана за хорошую решетку.
- Я не дам.
- Не дашь? - удивился Маркелов.
- Ни в коем случае не дам!
- По христианству?
- Христианство здесь ни при чем.
- Ну так и черт с тобой! Напоследок еще спрошу: какое это дело, чтобы для него жил
человек?
- Любое полезное людям дело - вот и все, - по-прежнему угрюмо и даже зло произнес
Устименко. - Любое.
- Люди - навоз!
- Тогда нечего нам с вами и время терять! - сказал, поднимаясь, Володя. - Только,
думаю я, Егор Фомич, лишь очень плохой человек может утверждать, что люди - навоз.
- А я и есть нехороший! - с усмешкой ответил Маркелов.
И крикнул Володе вслед:
- Заходи когда поучить меня, серого.
- Не зайду! - сказал Володя. - Тяжело с вами. И бесполезно...
Они еще посмотрели друг на друга - Маркелов растерянно, а Володя спокойно и
грустно.
На крыльце, под мозглым дождичком, дрожал приказчик.
- Что ж, скоро они? - шепотом спросил он Володю.
- Как это - скоро?
- Да ведь силушки нет. Дерутся до чрезвычайности, совсем обличье свое потеряли.
Скончаться им в самое время нынче, невозможно даже это все вам, господин доктор,
пересказать.
Володя зажег фонарь, зашагал к себе в больницу. Васенька Белов, лежа в чистой постели,
сам вымытый, благостный, читал с восхищением какие-то сентиментальные стишата.
- А без вас Ош родила, - сказал он, - только недавно управились. Отличный
мальчишка.
Умывшись, надев халат, Володя пошел к Ош. Та еще дремала, в родилке наводили
чистоту, дед Абатай на корточках в коридоре, при свете горевших в печи дров, играл в шашки с
больным охотником Кури. В четвертой палате застонал прооперированный нынче десятилетний
мальчик Кхем. Володя посидел у него, посчитал пульс, потрогал - теплая ли нога. Нога была
теплая, мальчик Кхем не должен теперь остаться инвалидом. Выходя из четвертой, он увидел
Туш - со светящимися глазами, легкая тоненькая, она легко и быстро шла ему навстречу.
- Ну, так как же насчет Москвы? - спросил Володя. - Поедете, Туш?
- Нет, - глядя ему в лицо, радостно ответила она.
- Почему?
- Еще очень темная я, да, так, - сказала она. - Там смеяться станут. Потом поеду,
позже. Когда вы скажете - поезжай, Туш, пора! Так, а, да?
Он не мог смотреть ей в глаза, так они светились и так бесконечно ласков и тепел был
этот свет.
Черная смерть
Второй корпус заложили весной. В день закладки приехала еще одна докторша -
немолодая, основательная, медлительная - Софья Ивановна. Прежде всего, и в очень
категорической форме, новоприбывшая Солдатенкова потребовала убрать из больницы шамана
Огу.
- Даже странно! - воскликнула Софья Ивановна, - Бывший священник, или, как он
здесь называется, шаман, колет дрова для кухни. Я сама видела. Просто удивительно! И для
палат колет дрова. Очень, очень странно!
- Но он же не камлает в больнице! - хмуро возразил Устименко. - И не шаман этот
человек больше, У него ни бубна нет, ни жезла.
- Как странно! Служитель культа есть всегда служитель культа - с жезлом он или без
жезла. И, кроме того, мне известно, что он осуществлял против вас теракт.
- Какой акт?
- Террористический акт. И вы проявили мягкотелость и интеллигентскую доброту, не
отдав негодяя под суд. На вылазки классового врага надо отвечать крепко, понимаете?
- Он не классовый враг, а несчастный, заблудившийся человек, - сказал Володя
жестко. - И не вам меня учить, вы тут несколько дней, а я...
- Так-то вы реагируете на критику? - усмехнулась Солдатенкова. - Что ж, нечто
подобное я и предполагала: самоуспокоенность, почивание на лаврах, взаимозахваливание...
Удивительно, как у этой женщины для всего были готовы слова; просто ей жилось на этом
свете!
- Короче говоря, Огу здесь работал и будет работать! - вставая, сказал Володя. - Если
же вас это не устраивает - напишите Тод-Жину, он в курсе всей этой истории. И на этом
кончим. Кого вы еще считаете классово чуждым элементом?
Софья Ивановна вздохнула:
- Надо присмотреться. Разумеется, не все тут плохо, есть и некоторые достижения, есть
и наши, преданные нам люди.
Работала Солдатенкова старательно, много и скучно. С ее точки зрения, в больнице
слишком кратко писались истории болезней и вообще неважно обстояло дело с отчетностью. И
Софья Ивановна "в корне" изменила это положение. Она писала длинно, подробно,
обстоятельно, писала и утром, и днем, и вечером, пальцы и даже щеки у нее были постоянно в
чернилах, она морщила лобик и вздыхала:
- Многое еще надо в методике выправлять, товарищ главврач, многое, очень многое.
Даже странно, что так это все запущено, очень странно. Я пока все приглядываюсь, а со
временем мы побеседуем, поговорим со всей беспощадностью, открыто, без реверансов...
Как-то глухим, поздним вечером к Устименко пришла Пелагея Маркелова. Глаза у нее
запухли от слез, она долго ничего не могла сказать, потом попросила:
- Возьмите меня, господин доктор, на работу. Я все умею, не пожалеете...
- А отец как на это взглянет?
- Чему ему взглядывать! - со злобой ответила Пелагея. - Разве они человек теперь?
Совсем худые стали, пьют с утра до ночи, без всякого смысла книги читают и ругаются.
- Так не даст же он вам работать!
- Я бы при больнице и жила. В закуточке, где прикажут. Тут бы моя судьба и была.
Возьмите, господин доктор, иначе, право, повешусь, на вас грех будет. Возьмите!
И она стала опускаться на колени.
- Ну, это вы перестаньте! - крикнул Устименко. - Слышите? Сейчас же перестаньте...
С ведомостью в руке вошла Софья Ивановна, поинтересовалась, в чем дело. Володя
объяснил. Старательно наморщив лобик, докторша спросила:
- Ах, это Маркелов, да? Местный Рокфеллер. Слышала, как же, как же...
Повернувшись к Пелагее, Володя приказал:
- Завтра выходите на работу. С утра. Но предупреждаю - дела у нас много, работа
тяжелая и белоручки нам не нужны...
Когда дверь за девушкой закрылась, Володя сказал:
- Давайте ведомость.
Подписав, он вздохнул, прошелся по комнате, поглядел в черное, без занавески окно,
включил приемник, Уже месяц, как ждал он новые батареи, старые были на исходе. В эфире
творилась неразбериха, Москву он долго не мог поймать, но вдруг услышал какую-то
славянскую радиостанцию и замер: Гитлер напал на Советский Союз. Там шла война, огромная
битва, небывалое в истории человечества сражение.
Напевая, с засученными рукавами халата вошел Вася. Володя крикнул на него, чтобы
замолчал. Вбежала Солдатенкова, побледневшая, растерянная. За нею в коридоре виднелись
Туш, Данзы, старый Абатай. Постепенно Володя понял: двадцать второго нюня в три часа
тридцать минут фашисты начали наступление по огромному фронту - от Черного до
Балтийского моря. Сейчас какой-то фельдмаршал фон Бок, какой-то Гудериан, Штраус и Бот
рвались к пограничным городам, а к каким - это понять было невозможно. А потом оркестр
заиграл танго, в эфире захрюкало и засвистело. Вася сказал:
- Немыслимое дело! Провокация! Вздор!
На рассвете Володя дал телеграмму Тод-Жину с просьбой назначить главврачом Васю
Белова. Ответ пришел часа через два, и Устименко понял, что может ехать в Советский Союз,
тем более что Богословский уже вылетел в Москву.
Караван из Кхары готовился в путь завтра, об этом Володе печально сказала Туш. И
предложила помочь собраться.
- А чего мне собираться? - ответил Володя. - Вот рюкзак сложу, всего и сборов.
Идите, Туш, и без меня у вас много дела.
Туш ушла.
Устименко попытался было поймать что-нибудь в эфире, но услышал только лающую
речь фашиста из гитлеровских сателлитов, ничего не понял и выключил приемник. "Ладно! -
утешил себя Володя. - Не страшно! Через месяц, самое большое, я буду на фронте. Не следует
только нервничать!"
В это мгновение он увидел белое лицо Мады-Данзы. Тот, оказывается, давно стоял в
дверях: нижняя челюсть его дрожала и голос сипел, когда он попытался говорить.
- Совершенно я вас не понимаю! - рассердился Устименко.
- Черный флаг над юртой, - просипел Мады-Данзы. - Тарбаганья болезнь скоро
придет в Кхару. В Джаван-Илир уже ходит черная смерть. Иди, товарищ доктор, иди, я не
пустил старика сюда, он принес страшную весть и сам обречен на смерть. Будет так, как много
лез назад, когда в Кхаре умерли все, даже самые маленькие дети, умерли все, кто не убежал
вовремя.
Тарбаганьей болезнью и черной смертью здесь называли чуму. Последняя и очень
тяжелая вспышка была в шестнадцатом году. Володя не раз слышал от местных старожилов,
как бежал тогда правитель провинции, как обезумели люди и как никто не убирал трупов...
Плешивый старик с ввалившимися щеками, беззубый, измученный, сидел на корточках
возле больничного крыльца, рассказывал деду Абатаю, Огу, Софье Ивановне и доктору Васе о
тарбаганьей болезни. Туш переводила.
Нынешней весной среди охотников на тарбаганов - душистых зверьков - прошел слух,
что за шкурку тарбагана скупщики на факториях будут платить в пять-шесть раз больше, чем в
прошлые годы. Слух этот возник за кордоном, принесли его охотники из Пес-Ва - резиденции
губернатора Страны солнца. Мех тарбагана теперь красят и выделывают так, что за него
пушники дерут бешеные деньги. Конечно, охотникам захотелось разбогатеть. И они стали
ловить всех тарбаганов, даже тех, которые молчат, а ведь известно, что если тарбаган молчит,
то его нельзя трогать - он болен. Здоровый тарбаган бормочет: "Не бойся, не бойся!" - это
тоже всем известно.
Старик попил воды из белой эмалированной кружки, закурил трубку.
- Пусть расскажет, что он видел сам! - велел Устименко.
Но старик не торопился. Мало того что охотники убивали больных тарбаганов, они еще и
ели их мясо. Первым заболел младший брат Мунг-Во. Оба они - и старший, и младший -
искусно ставили петли над тарбаганьими норами и считались хорошими стрелками. Младший
Мунг-Во заболел в степи и там умер. Старший его похоронил.
- Бубонная форма! - сказала Солдатенкова.
- Похоронил и еще долго охотился, ему повезло, - переводила Туш. - А через
несколько дней его видели, как он шел в свое становище, шатаясь, словно пьяный. Если человек
так шатается, у него наверняка тарбаганья болезнь и совсем скоро ему суждено "лишиться
возраста".
- Старший заболел легочной формой - так оно обычно и случается, - пояснила Софья
Ивановна. - В таких ситуациях надо проводить разъяснительную работу среди актива
населения.
- Актив, пассив! - сердито буркнул доктор Вася.
Старик досказал: старший Мунг-Во не смог даже войти в юрту и только успел приказать,
чтобы на шесте над юртой подняли черный флаг, тряпку, - в степи люди знают: если над
юртой черная тряпка - значит, здесь смерть. И никому нельзя подходить близко.
- Спросите у гражданина: он находился в контакте с заболевшими? - приказала Софья
Ивановна Туш. Туш не поняла.
- Он только видел черный флаг или там был, на месте, в юрте? - пояснил Вася.
Старик усмехнулся: нет, он достаточно умный, чтобы и близко не подходить к
тарбаганьей болезни. Тогда, много лет назад, у него умерли все родственники, и он хорошо
знает, что это за болезнь.
Утром старший Мунг-Во стал плеваться кровью. А через несколько дней над всем
кочевьем уже развевались черные тряпки - тарбаганья болезнь ворвалась в Джаван-Илир.
Старик оседлал жеребца и приехал сюда, к великому советскому шаману. Про него ходят
разные хорошие рассказы. Если русский шаман действительно так велик, как болтают люди,
пусть он поможет. А если нет - пусть сразу скажет, и его не будут больше беспокоить.
- Любишь кататься - люби и саночки возить! - заметила Софья Ивановна и ушла в
больницу.
Володя велел Туш перевести старику, что сам он пока ничего сделать не может, но
постарается вызвать много докторов, целый отряд, которые, конечно, помогут. И, отдав Васе и
Туш распоряжение насчет изоляции старика, пошел к правителю провинции Кхара - Здабе.
Устименко правитель принял сухо. Совсем недалеко пролегала граница, за которой
благоденствовал губернатор Страны солнца. Если Гитлер сожрет Россию, Страна солнца
оккупирует Кхару, и тогда правителю припомнят его отношения с советским врачом. Поэтому
Здаба даже не пригласил Володю сесть. Но, едва услышав о тарбаганьей болезни, правитель
изменился. Он закричал, чтобы Володе подали чаю, и велел своему секретарю немедленно
соединиться по телефону с департаментом здравия. В департаменте никто не отвечал, и Володя,
воспользовавшись этим, посоветовал звонить домой к Тод-Жину.
К счастью, к величайшему счастью, Тод-Жин взял трубку, и Володя сам рассказал ему о
всем случившемся в районе Джаван-Илир. В трубке щелкало и шипело. Тод-Жин молчал.
- Обратитесь за помощью в противоэпидемическое управление, в Москву, - сказал
Володя. - Вам помогут.
- Война! - произнес Тод-Жин.
- Помогут! - повторил Володя. - Непременно помогут! Я ручаюсь, слышите, товарищ
Тод Жин? Там умные люди, они понимают, какое бедствие постигло вашу республику, они
непременно помогут.
- Хорошо, так, да, - задумчиво и медленно произнес Тод-Жин и велел передать трубку
правителю.
Через четверть часа правитель приказал командиру гарнизона - сухонькому и
седенькому поручику - выставить кордоны, с тем чтобы никто не выходил и не входил в район
Джаван-Илир. Поручик слушал молча, щелкая каблуками, прикладывая руку к длинному
козырьку белой с серебром фуражки. А в заднем дворе дома правителя в это время грузили
верблюдов, лошадей, арбы, плакали женщины - дочери, жены сыновей, жена самого
правителя: страшно было бежать в горы отсюда, из дворца в целых шесть комнат, не считая
двух зимних юрт во дворе.
Ночью Володя получил телеграмму - длинную, на нескольких бланках. Тод-Жин
извещал, что Москва помогла, самолеты с медикаментами, медицинским оборудованием и
врачами уже вылетели. Во главе экспедиции профессор Баринов. Сам Тод-Жин с секретарем
ЦК Трудовой партии прилетит завтра. Дальше были инструкции и советы Володе, переданные
Бариновым с борта самолета.
Читая и перечитывая молнию, Устименко слышал, как в соседней комнате Софья
Ивановна учила Туш способу надевания противочумного костюма.
- Да, я знаю, это скучно, - своим тягучим голосом говорила Солдатенкова, - но меры
личной профилактики играют очень большую роль в нашей работе. Ничего героического нет в
том, чтобы заразиться чумой и погибнуть из-за собственной неряшливости. Сначала надевают
комбинезон, видите? Тесемки штанов нужно завязывать плотно...
- От блох? - тоненько спросила Туш.
- Блохи грызунов после гибели своих хозяев покидают их трупы и гнезда, - как по
писаному продолжала Солдатенкова. - Так называемые свободные блохи охотно переселяются
на людей. Теперь смотрите, товарищ Туш, нижний край капюшона надо заправить под
воротник комбинезона. И, наконец, респиратор. Пространство по сторонам носа заполняется
ват
...Закладка в соц.сетях
