Жанр: Драма
Дорогой мой человек 1. Дело, которому ты служишь
...ны. Так вот, дорогие товарищи, ничем не могу помочь.
Пришлось дожидаться редактора. Секретарь болтал по телефону, уходил, приходил, читал
влажную газетную полосу, пил чай с бутербродом, студенты сидели на жестком диванчике,
молчали. Наконец, уже совсем поздно, явился редактор - тот самый, подпись которого Володя
видел каждый день: "Ответственный редактор М. С. Кушелев".
- Да, так я вас слушаю, - сказал М.С. Кушелев, когда три студента остановились перед
его огромным столом.
А выслушав, помотал кудлатой головой.
- Ничем вам, товарищи, не могу помочь. Очень скорблю, но покойного Микешина не
знаю.
- Микешин спас сотни человеческих жизней, если не тысячи, - загремел Володя. -
Микешина знает весь город, и очень дурно, что вы, редактор газеты, не изволили его знать. Но
это дело ваше - нам нужно объявление.
- Объявления не будет! - ответил М.С. Кушелев, углубляясь в чтение такой же влажной
полосы, которую давеча читал секретарь редакции. - И прошу дать мне, товарищи,
возможность сосредоточиться - у меня идет официальный материал.
Пришлось ехать домой к декану Павлу Сергеевичу, потом в клинику к Постникову, по
квартирам - к Ганичеву, и другим профессорам, и, наконец, к Жовтяку. Геннадий Тарасович,
сидя один в большой столовой, кушал из мельхиорового судка вкусно пахнущего еду, запивал
ее минеральной водой и читал иностранный журнал под названием "Фарфор и фаянс". На
столе, подальше от еды, Володя заметил несколько пыльных, только что, видимо, развернутых
статуэток, треснувший кувшинчик, кривую тарелку и кружку.
- А, смена наша! - воскликнул Жовтяк. - Очень рад, очень рад, приветствую молодых
товарищей, здравствуйте, дорогие, рассаживайтесь.
Прикрыв свою пищу сверкающей крышкой, он выдернул из кольца салфетку, обтер губы
и заговорил сытым добродушным тенорком:
- Застали меня в часы редкого досуга. Как и все мы, подвержен я, ваш профессор,
некоторым страстишкам. Сегодня удачный день, подвернулось кое-что - вот приволок в свою
берлогу. Собираю старый фарфор и фаянс.
- Это как? - не понял туповатый в таких вопросах Пыч.
- А очень просто, коллега. Я коллекционер чистой воды. Есть, например, люди, которые
собирают почтовые марки, спичечные коробки, есть - картины, бронзу, деньги...
- Это которые копят? - опять не понял Пыч.
- Нет, дорогой мой, тут страсть невинная, высокая, платоническая - собирают не
деньги, а денежные знаки. Я же - фарфор и фаянс ради красоты форм, искусства, грации,
непосредственности старых мастеров. Вот, например, фигурка...
Толстыми пальцами Жовтяк взял со стола маленькую, пыльную, давно не мытую
статуэтку, подул на нее, посмотрел счастливыми глазами и сказал:
- Мейсенский завод, середина восемнадцатого века. Видите? Два купидончика держат
подсвечник. У одного ручка отбита чуть-чуть, у купидончика, но это ничего, Право ничего. Но
позы какие, а? Непосредственность? Видите, какая непосредственность?
- Вижу непосредственность! - с натугой в голосе произнес Огурцов.
- А это уже императорский фарфоровый завод - флакончик для духов. И незабудочки
на нем пущены, уникальный экземпляр...
Он бы еще долго показывал свои нынешние приобретения, если бы Пыч не вытащил из
кармана некролог и не протянул его Геннадию Тарасовичу. Тот мгновенно как-то скис, пожевал
губами, усомнился.
- Почему, в сущности, так торжественно? Просто бы извещение, а? Микешин,
Микешин... - сказал он, вспоминая, но так, видимо, и не вспомнив, кто такой был Микешин,
спросил: - Где мне прикажете подписать? Последним, что ли? После доцентов?
- Можете и первым! - сурово произнес Пыч. - Вот тут, перед Павлом Сергеевичем,
вполне уместится ваша подпись. Подпишите только меленько, ведь для типографии неважно,
набраны будут все фамилии все равно одним шрифтом.
- Это верно! - согласился Жовтяк и стал прилаживаться пролезть со своей фамилией
первым. И звание свое - профессор - он тоже поставил.
Покуда Геннадий Тарасович читал и писал, Пыч о Володей и Огурцовым оглядывали
столовую - бронзу, хрусталь, застекленные шкафы и шкафчики, в которых собраны были
"предметы чистой страсти" профессора - тарелки, сервизы, пастушки и старинные, голубого
фарфора вазы, блюда, чашки и чашечки - золотое, синее, розовое - много всякого. Между
шкафами стояли кресла и диваны, крытые старой парчой, а на стенах висели картины,
писанные маслом, в золотых рамах - толстые голые женщины, красномордый монах, ангелы,
порхающие в голубом небе.
- Ну, так, - сказал Геннадий Тарасович, - я тут зачеркнул слово "незаменимая",
просто - "утрата". Солиднее будет.
Пыч кивнул. На улице он сердито заметил:
- Ничего себе страстишка, нахватал барахла на многие тысячи целковых. Помню,
раскулачивал одного гужееда, шестнадцать коров держал, так его супруга мне толковать
принялась, что он "коровок прямо таки обожает". Тоже - доктор!
Огурцов не согласился:
- Неправильно, Пыч. Он только не свое дело в жизни делает. Я вот видел в Москве такой
магазин - антикварные предметы, что ли? Вот ему там торговать - это да, это по душе.
- В пользу государства? - спросил Пыч. - Мальчишка ты еще, вот кто! Страсти
граждан такого типа направлены в основном на удовлетворение аппетитов своего кармана, это
уж мне поверь. На черный день собирают, потому что жить ему тревожно. Не свое место
ухватил, вот и беспокоится.
Некролог с "маститыми" подписями редактор М. С. Кушелев напечатал.
Хоронили Антона Романовича в теплое, совсем летнее утро. Народу было человек
тридцать-сорок, не больше, а до кладбища дошли не более десятка. Миша Шервуд, Светлана,
Алла Шершнева и Нюся были только на выносе, Евгений прошел полпути и уехал в город на
трамвае. Дул мягкий ровный ветерок, поскрипывали немазанные оси белого старого катафалка,
лошади тоже были старые, с разбитыми ногами. Рядом с Володей вышагивал бородатый кучер
из Скорой помощи - Снимщиков, сердито рассказывал:
- Теперь я в Гужтрансе работаю, скорая наша исключительно на автомашины перешла.
Шибко, конечно, ездиют, но вязнут тоже порядочно. Располагаю так, что если бы покойничек
наш в карете ездил - жить бы ему и жить. А то автомобиль - конечно, воздух отравленный,
вот и получилась для товарища Микешина последняя запятая...
Володя не слушал, смотрел на вдову Антона Романовича, как она шла за гробом -
седеющая, худенькая, коротко стриженная женщина, шла не плача, прямая, даже суровая. Но у
свежей могилы она вдруг ослабела, ноги ее подкосились, и молча, без стона она упала лицом в
сырую землю. Студенты бросились к ней, Постников властно остановил:
- Пусть полежит. Не надо ее сейчас трогать.
Огурцов сопел, отвернувшись, могильщики, переговариваясь грубыми голосами,
собирали заступы, веревки, готовились уходить. Кто-то из них сказал:
- Прибавить надо, гражданин товарищ, грунт у нас тяжелый...
И опять стало тихо, только высоко на березе, в молодых ее листочках весело и задиристо
распевала какая-то пичуга.
- Ну ладно, пожелаю здоровьечка - сказал кучер Снимщиков. - Делу, как говорится,
время, а потехе час. Пойду помяну покойника - и на работу.
Потом, когда вдову Микешина удалось усадить на извозчика, Постников, Володя, Пыч и
Огурцов еще прошлись по кладбищу. На могиле Прова Яковлевича Полунина теперь лежала
тяжелая гранитная плита, а в изножье рос тоненький высокий тополь. И скамеечка была, на
которую они втроем сели, уставшие и замученные за эти дни. Постников же ушел к могиле
своей жены.
- Не написано, что профессор, - сказал Пыч, оглядывая плиту. - Помнишь,
Устименко, как он смеялся, что в Германии есть чин тайного медицинского советника?
- Помню, - ответил Володя. - Я все про него помню. Я помню, как он вдруг почему-то
рассердился и сказал, что человек может быть профессором и при этом никаким не врачом.
Постников вернулся не скоро, печальный, молчаливый, утер платком лоб, усы, тоже сел
рядом с Володей.
- Почему же это, - спросил Устименко, - а Иван Дмитриевич? Почему никто не
пришел нa похороны? Ведь мы-то знаем, каким Антон Романович был врачом и сколько он
настоящего дела сделал.
Постников помолчал, свернул пальцами папироску, вставил ее в янтарный мундштук и
ответил неторопливо, задумчиво:
- Те, к кому приезжает карета скорой помощи, почти никогда не интересуются фамилией
врача, разве только если решат жаловаться на него, что, разумеется, имеет место на нашей
планете. А если все в порядке, если все в норме, то зачем, скажите, пожалуйста, знать имя
человека, который чего-то там "впрыснул", или "накапал капель", или даже "разрезал". Вот
Чингисхана все знают; врача, доктора Гильотена, научного основоположника
гильотинирования, тоже знают, так же почти, впрочем, как и некоего доктора Антуана Луи,
упражнявшегося над трупами в способах наилучшего обезглавливания приговоренных к
смерти. Знают и величайшего мошенника всех времен и народов - Талейрана, знают Фуше,
Гришку Распутина, интересуются Ротшильдами, царями и царишками, провокатором Азефом,
ну, а Микешин... что же... был эдакий в очках, а нынче и нет eго.
Он близко и сурово заглянул Володе в глаза и добавил со вздохом:
- Так-то вот, Устименко.
- Нет, не так! - внезапно и жестко сказал Пыч. - Не согласен я с вами, Иван
Дмитриевич. Это все, конечно, было, но этого не должно быть! И не для того мы взяли власть в
свои руки не для того существуют замечательные слова о диктатуре пролетариата, не для того
мы, большевики, командуем печатью, чтобы вся эта труха отравляла человеческое сознание.
Вот, верите не верите, а я слово вам даю: наступит время, и скоро наступит, и уже наступает, и
уже оно есть когда такие, как Микешин, станут народными героями. Еще не все это понимают,
но поймут, заставим понять, и вы не расстраивайтесь...
Он оборвал свою речь так же внезапно, как и начал, и вдруг, смутившись, покашлял.
Огурцов и Володя молчали. А Постников вдруг необычным для него веселым голосом ответил:
- Ах, большевики-большевики, удивительный вы народ! Все настоящее обязательно
осуществите!
- Не осуществим, а уже осуществляем! - угрюмо ответил Пыч. - И осуществили
многое. А что впереди, в будущем, наворочаем, так это никому и не снилось.
- Трудно вам! - сказал Постников.
- Не жалуемся, однако. Но было бы легче, если бы интеллигенция сама извергала из
своей среды таких профессоров, как, допустим, ваш Геннадий Тарасович. Куда было бы легче.
Пыч подтянул голенища своих порыжелых сапог, искоса посмотрел на Ивана
Дмитриевича и спросил:
- Не обиделись? Я ведь от души.
Глава двенадцатая
Клятва
Как-то странно все кончилось, до обидного странно. Ректора, наверное, вызвали по
начальству, или вообще ему надоело сидеть в президиуме, потому что он передал
председательствование декану, и тогда слова попросил Геннадий Тарасович Жовтяк. Говорил
он долго, напыщенно и опять сравнивал свой любимый 1911 год с нынешним, потом
перечислял "питомцев нашего института, ставших научными работниками", потом называл
преподавателей и забыл назвать Полунина. С места закричали:
- А Пров Яковлевич?
- Полунина назовите!
- Почтим память Полунина!
- Я поименовал только ныне здравствующих, - произнес Жовтяк. - Что же касается до
профессора Полунина, то я с удовольствием предложу почтить его светлую память именно
вставанием.
"С удовольствием" прозвучало двусмысленно, по актовому залу пронесся гул. Геннадий
Тарасович, сделав приличное случаю выражение лица, молча стоял у кафедры положенное
время. Потом в меру грустным голосом предложил:
- Прошу сесть!
Сели. Жовтяк еще поговорил минут десять и ушел, провожаемый жидкими хлопками.
Декан - Ирандин папаша - замямлил, сказал, что пора закругляться. Ректор все не
возвращался, а он был умным человеком, и ничего подобного при нем, конечно бы, не
произошло. Даже дипломы декан вручал торопясь, перевирая фамилии и пошучивая, хоть есть
минуты в жизни человеческой, когда шутить вовсе не следует. Шутки эти возмутили даже
Евгения. Впрочем, с Ираидиным папашей у него были свои счеты.
- Разрешите на этом наше торжественное заседание считать закрытым, - произнес
картавя Павел Сергеевич. - Теперь в жизнь, молодые люди!
- М-да-а, - сказал Огурцов, потирая затылок. - Это верно Петр Первый отметил:
служить - так не картавить, а картавить - так не служить. Значит, всё?
- Почему всё? - угрюмо возразил Устименко. - Это только начало!
Актовый зал опустел. Тетя Сима, уборщица, гремя скамейками, начала мыть пол шваброй.
Пыч сидел на подоконнике, перелистывая заношенную общую тетрадь.
- Вот нашел, - сказал он, - постольку, поскольку с нами поступлено по-хамски, мы
сами произнесли клятву.
Нюся сразу же испугалась. Она была аккуратная девочка и очень не любила непонятные
слова, резкие фразы, неожиданные поступки.
- Новости! - подняв брови, удивилась она. - Какую еще клятву?
Пыч подумал, вздохнул, спросил:
- А тебе и поклясться страшно, Нюся? Думаешь, мы масоны?
Нюся на всякий случай махнула рукой и ушла из актового зала. Простучали ее каблучки,
запахло хорошими духами, и Нюся исчезла, похваливая себя за то, что, как всегда, она
оказалась умницей.
- Вот у меня давно выписано в тетрадку, - произнес Старик. - Давайте, если
начальство не додумалось, сами сделаем. Оно, конечно, в общем-то устарело, но что-то тут
есть.
Спрыгнув с подоконника, он велел строгим, командирским голосом:
- Будете повторять за мной. Это, видите ли, уважаемые коллеги, старое "факультетское
обещание", по слухам одобренное самим дедом Гиппократом. Повторяйте!
И Пыч стал читать:
- "Принимая с глубокой признательностью даруемые мне наукой права врача и постигая
всю важность обязанностей, возлагаемых на меня сим званием..."
- ...сим званием! - громко, дрогнувшими голосами произнесли все шестеро молодых
врачей.
- "...я даю обещание в течение всей своей жизни ничем не помрачать чести сословия, в
которое нынче вступаю..."
У Пыча, у Старика Пыча, у самого железного человека на курсе, вдруг что-то пискнуло в
горле, он отер слезу и передал бумагу Огурцову. А тетя Сима, уборщица, известная в институте
своей ненавистью к студентам, уже толкала их по ногам шваброй и сердилась:
- Уходи отсюда, сколько надо просить...
- Брысь! - бешеным голосом гаркнул Старик. Но настроение было уже сорвано,
Гиппократову клятву читать никому не хотелось.
- Ладно, все! - сказал Пыч. - Будем считать инцидент испорченным. Вырасту
большой, попомню захватывающую и трогательную картину нашего выпуска. Был бы Полунин
жив, он бы им показал.
- В отношении трехпалого свиста, как выражался товарищ Маяковский? - спросил
Огурцов.
- Еще шваброй по ногам бьет! - жалостно сказал Старик. - Я не хвост собачий, я врач
с дипломом, хотите покажу?
На лестнице всем стало уже смешно.
В парк Володя пошел один. И не для того, чтобы попрощаться со зданиями клиник - он
нисколько не был сентиментален, - а просто, чтобы посидеть немного и прийти в себя.
Все-таки очень он устал за эти дни. Но едва он свернул в кленовую аллею, как напоролся на
Ганичева. Пройти мимо было уже невозможно, а разговаривать очень не хотелось, тем более,
что Володя отлично знал, о чем станет говорить патологоанатом.
- Получили диплом?
- Получил.
- Красиво все было?
- Как в сказке, - грустно сказал Володя.
- У нас в институте это умеют! - согласился Ганичев. - Наплевать в душу в лучший
день жизни молодого человека - это они мастаки.
- А вы? - неожиданно сгрубил Володя.
- Что я?
- А вы почему там не были? Вас боятся и уважают. При вас бы никому не наплевали в
душу. Почему же вы сидите здесь на лавочке?
- Послушайте, Устименко! - обозлился Ганичев. - Вы понимаете, что вы говорите? Я
старый человек, я устал, там душно...
- Полунин с его больным сердцем там бы непременно был, - грубо прервал Ганичева
Володя. - А насчет старости и усталости, извините, но мне это неприятно слушать, Федор
Владимирович. Помните, как Полунин говорил, что величайший враг науки, прогресса,
цивилизации и просто врачебного ремесла - вялость. А теперь вы, друг Полунина,
проповедуете эту самую вялость. Ах, да что...
Он махнул рукой.
- Ладно, черт с вами, - виноватым, но обиженным голосом сказал Ганичев. -
Молодежь - народ безжалостный.
- А вам жалость нужна? Не рано ли?
Теперь они глядели друг другу в глаза.
- Ваш пожарный старик Скрипнюк, о котором вы так трогательно мне рассказывали, -
произнес Володя, - жалости, наверное, не просил. И не о том я, - с тоской и болью заговорил
он, - поверьте, не обижайтесь, а о другом - почему так много людей судят, злятся, а сами
сидят вот на лавочке, вместо того, чтобы бороться с тем, на что они злятся и что судят?
Объясните мне.
Его печальные глаза внимательно вглядывались в ганичевские. И Федор Владимирович не
выдержал, отвернулся...
- В конце концов, вы правы, - сказал он мягко, - не во всем, разумеется, но в
некоторых частностях. Впрочем, я вас остановил не для того, чтобы узнать ваша мнение о моей
особе. Мне нужен ответ: остаетесь вы у меня на кафедре или нет.
- Конечно, нет!
- Прекрасно! Ну, а если бы Полунин был жив, вы бы остались у него?
- И у него не остался бы, - подумав, ответил Устименко. - Лет через пять я бы, может
быть, к нему приехал...
- Соизволили бы?
- Соизволил бы.
- Но почему?
- И вы, и он учили нас другому.
- Нас! - воскликнул Ганичев. - Вас в расширительном смысле, а не вас лично.
- Сергей Иванович Спасокукоцкий был в свое время земским врачом, - сердито
отрывая слова, заговорил Володя, - и вы сами нам о нем рассказывали. И сами доказывали,
что глубокие практические корни его научных устремлений произрастают и по нынешнее
время с тех самых пор, когда он был земским врачом. Именно вы нам говорили о
многогранности научных интересов Спасокукоцкого, о глубине проникновения в сущность
проблемы - э, да что я вам ваши же слова повторяю...
- Наука, - нудным голосом заговорил Ганичев, но Володя не слушал его: он понимал,
что Федор Владимирович хочет ему добра, но хочет и себе ученика. А он, Устименко, не хотел
быть ничьим учеником, он хотел делать дело.
И, не слушая, он пережидал, пока выскажется Ганичев, наслаждался тишиной, тем, что
нынче никуда не надо спешить, теплым, радужным, душистым светом солнечных пятен,
радовался, глядя на смешного, плешивого воробья-забияку, боком наступающего на целую
стайку своих собратьев.
- И это все для того, чтобы потом у вас выспрашивать тему для диссертации? - спросил
Устименко, когда Ганичев кончил свою речь.
- Но вы же не станете выспрашивать? Вы сами отыщете!
- Зачем же мне отыскивать, Федор Владимирович, если у меня нет для этого никакой
внутренней потребности. Спасокукоцкий для скелетного вытяжения сам смастерил скобы с
барашками от коньков и спицами из струны рояля. Я не знаю - научная это деятельность или
нет, но она продиктована живой потребностью дела, а не желанием иметь степень. Или мытье
рук нашатырным спиртом, или желобоватые зажимы для желудка, или, в конце концов,
вопросы переливания крови. И то, что под его руководством делается, идет от требований
жизни клиники, а клиника у него всегда связана с молодостью, с земской больницей. Разве
неправ я? Или возьмите Пирогова. Всем известно, что он жестко относился ко всяким
вымученным диссертациям и к ученым-гомункулусам. А Руднев - очень легко и
доброжелательно. Так я лично за Пирогова. Незачем плодить искусственных научных деятелей.
И дорого, и науке вредно, и делу неполезно. Так я лично считаю и думаю.
- А кто вы такой, чтобы считать или не считать, лично думать или лично не думать! -
совсем рассердился и расстроился Ганичев. - Кто вы, объясните мне?
- Дипломированный врач.
- Нескромно, Устименко.
- А почему мне нужно считать, что скромность моем деле - хорошая штука? Вот
приеду в глушь, в дыру, и буду до того скромным, что по каждому случаю стану при помощи
санитарной авиации вызывать консультанта. Так?
Ганичев потянулся, зевнул, вздохнул:
- О господи!
- Переутомились вы от меня? - сочувственно спросил Володя.
- Не переутомился, а как-то глупо все необыкновенно. Вы ведь одаренный человек.
- Так я же знаю! - воскликнул Володя. - Я в этом нисколько не сомневаюсь, иначе бы
я бросил институт, потому что и вы, и Полунин, и Постников учили нас тому, что врач должен
быть не только знающим, но и одаренным. А я хочу быть врачом.
- Ну ладно, убирайтесь, - сказал Ганичев, - я вас все равно прижму по комсомольской
линии.
И действительно прижал.
В Затирухи!
Только после нескольких дней упорных боев Володе удалось получить назначение в
деревню Затирухи, в двухстах километрах от железной дороги.
- И еще на пароме через реку нужно! - сладострастно посулил Ганичев.
- Переберемся! - ответил Володя.
В общем, ему было приятно, что из-за него идет такая кутерьма в институте. Пыч тоже
"распределился" в далекую деревенскую больницу, Огурцов уехал в Каменку, но многие еще
болтались, ходили на прием к начальству, отбывали в Москву с письмами.
На карте области Володя свои Затирухи не нашел. Выезжать ему предстояло через
неделю. Тетка Аглая выслушала Володино повествование о его будущем без всякого восторга.
- И поедешь? - спросила она.
- Поеду.
- Но ведь там нет больницы?
- Есть амбулатория. Больницу построю.
- Сам?
- Сам.
- А вас учили строить?
- А тебя, бывшую прачку, учили управлять государством?
- Ну, государством я не управляю.
- Ну, а мне самому лично строить не придется. Буду управлять строительством и давать
руководящие указания.
Аглая вздохнула.
Володя смотрел на нее жестко - перечить ему не следовало.
"Люблю я эти разговоры о том, что молодежь у нас не та!" - подумала Аглая и, еще раз
вздохнув, пошла покупать Володе высокие сапоги, полушубок, меховую шапку, валенки. А
Володя, словно отрезвев, ужаснулся. "Что же Варя? Как же теперь быть? Ведь это значит
совсем без нее? Теперь, когда каждую минуту нужно с ней советоваться, теперь, когда все
начинается с самого начала? Как же?" - растерянно и тоскливо думал он, не находя себе места
дома.
И побежал к Степановым.
- Салютик! - сказал ему Евгений, открыв дверь. - Заходите, герр профессор. Есть
некоторые крайне симпатичные новостишки...
По случаю жаркой погоды Евгений был в коротких штанах, которые ему сшила
Валентина Андреевна, мамаша, из особой материи. Штаны эти назывались не штаны, а
"шорты", так же как свой плащ Женя называл почему-то "мантель". На волосах у него была
сетка, и курил он теперь трубку, подаренную Додиком, с которым у Евгения после ряда
крупных потасовок установились хоть и немного иронические, но, в общем, приятельские
отношения.
Варвара тоже была дома; развалившись на тахте, читала стихи. "Антология" было
написано на переплете золотом, а дед Мефодий готовил окрошку.
- Как раз к самому обеду, - двусмысленно сказал он. - Окрошечки покушаешь,
деточка...
- Ты чем расстроена? - спросил Володя Варвару.
- А как ты думаешь? - зло ответила она и ушла из комнаты.
- Так-то, друг ситный! - хлопая себя ладонями по ляжкам, сказал Евгений. - Если бы
моя Ираидочка не оставила меня ради дачи и дитяти, я бы, наверное, и вовсе с ума сошел.
Он загадочно поглядывал на Володю.
- Что ж у тебя за новости? - уныло осведомился Устименко.
- И у меня, герр доктор, и у тебя.
Весь его облик выражал довольство самим собою, своими шортами, своими короткими
крепкими ногами своими чуть жирноватыми, но все-таки мускулами, самочувствием,
здоровьем, ближайшим будущим, окрошкой, которую он станет есть.
- Значит, в Затирухи мы не едем.
- Это как же?
- А так же, Владимир Афанасьевич. Горздрав направил в соответствующие организации
требование на двух специалистов персонально: ты будешь работать ординатором в первой
городской имени Парижской коммуны больнице, а я, являясь санитарным врачом, иду в
аппарат горздрава. Каково?
Володя угрюмо молчал.
Скрипнула дверь - у притолоки остановилась Варвара в другом, свежем, белом платье.
- "И на челе его высоком не отразилось ничего!" - продекламировал Евгений. - Ты
как будто бы даже недоволен, товарищ будущий ординатор? Или ты считаешь, что сын
человека, героически отдавшего свою жизнь за свободу Испании, должен ехать в Затирухи, а
Нюся, Светлана, Алла и наш аккуратный Миша устроятся по городам?
Володя сидел, опустив голову, не глядя на Евгения. А тот и совсем разошелся, очень
расшумелся, стал даже покрикивать.
- Мне при Варваре невесело развивать эту тему, - говорил Евгений, - в сущности, это
даже не слишком прилично, только ведь с такими, как ты, приходится: подумай, святая твоя
простота или что то здесь худшее, но подумай - в Затирухах нет даже клуба, так ведь?
- Нету! - кивнул Володя.
- И Дома культуры, разумеется, и кружка драматического, и спектаклей. Есть все это
или, кроме твоей амбулатории, там не на что рассчитывать?
- А он, наверное, и не интересовался! - крикнула Варвара. - Зачем этому великому
человеку такие подробности?
- Посмотри, на кого она похожа! - произнес Евгений и положил руку на Варино
плечо. - Посмотри внимательно! Твое железное сердце ничем не проймешь, тебе наплевать,
ты занят только собой, своим "внутренним миром", как патетически тебя изволит оправдывать
Варвара, но меня ты не проведешь. Если у тебя есть дело на земле и призвание к этому делу, то
у нее тоже есть и дело, и призвание. Эгоизм - вещь святая, но только до тех пор, пока эгоист
не начинает ходить по трупам. А ты, насколько я понимаю, не такая простая штучка. Ты,
пожалуй, самый умный у нас на курсе, ты по виду только овца И твоя идейная поездка в
Затирухи - это начало карьеры, да, да, не таращи на меня глаза, это начало большого пути
"деревенского доктора". Ты с самого низу хочешь начать, не теряя времени на
приспосабливание в городе, ты там пару годочков отбудешь, зато вернешься барином и
пойдешь шагать, А она за эти два года с тобой, она, Варвара, погибнет в глуши... Ее...
- Перестань! - попросила Варвара.
- Ее талант пропадет! - воскликнул Женя. - И кто будет нести за все это
ответственность? Кто? Пушкин? Неужели непонятно тебе, какое преступление ты совершаешь
во имя своих эгоистических соображений и расчетов? Неужели...
- Ладно, хватит, - с
...Закладка в соц.сетях
