Жанр: Драма
Дорогой мой человек 1. Дело, которому ты служишь
Юрий Герман
Дело, которому ты служишь
Дорогой мой человек 1.
OCR Сергей: chernov@orel.ru
"Юрий Герман. Дело, которому ты служишь": Рипол; Москва; 1993
ISBN 5-87012-002-33
Аннотация
Первый роман знаменитой трилогия Юрия Германа о докторе Вдадимире Устименко -
о годах учения и начале самостоятельной работы.
Юрий Павлович Герман
Дело, которому ты служишь
И вечный бой! Покой нам только снится...
А.Блок
Памяти ЕВГЕНИЯ ЛЬВОВИЧА ШВАРЦА
Естественные науки
Это случилось с ним в девятом классе школы; внезапно Володя охладел ко всему, даже к
шахматному кружку, который тотчас же без него развалился, даже к учителю Смородину,
который до сих пор считал Устименко своим лучшим учеником, даже к Варе Степановой, с
которой он еще в ноябрьские праздники бегал на обрыв медленно текущей Унчи. Жизнь -
такая веселая и занятная, такая переполненная и шумно-хлопотливая, такая увлекательная во
всех своих подробностях - вдруг словно бы остановилась, и все вокруг Володи замерло,
прислушиваясь настороженно и опасливо. Что, дескать, будет дальше, мальчишка, посмотрим!
Ничего, казалось бы, особенного не произошло.
Просто они с Варей пошли в кино. В тот вечер моросил обычный осенний дождик. Варя
говорила свои глупости об "искусстве театра" (она была главной артисткой в драмкружке 29-й
школы), по экрану разгуливали какие-то самодовольные, особой породы курицы. А потом
Володя засопел и затаил дыхание.
- Молчи! - сказал он Варе.
- Чего ты? - удивилась она.
- Ты замолчишь?! - прошипел он.
На экране ученый набирал в шприц какую-то жидкость. Это был лобастый, узкогубый,
видимо, измученный человек. Ничего симпатичного или, как любила выражаться Варина мама,
обаятельного нельзя было обнаружить в облике этого великого первооткрывателя. И работу
свою он делал не так чтобы уж очень ловко - наверно, сердился на тех людей, которые
снимали его для кино. Такие люди очень не любят, чтобы их фотографировали, а тут еще эти
кинооператоры!
Приговоренную морскую свинку Варя пожалела.
- Душечка, какая бедненькая! - сказала Степанова и опасливо взглянула на Володю.
Но он даже не шикнул на Варю. Он весь словно бы светился, слушая человека в белой
шапочке и в белом халате, который строго говорил в зал о мудром старце Эскулапе и его
дочери Панацее.
- Ничего не понимаю! - шепотом пожаловалась Варя. - Ну ничегошеньки. Ты
понимаешь, Владимир?
Он кивнул. А потом, когда показывали художественный кинофильм, Володя сидел
угрюмый, грыз ногти и думал. И ни разу не улыбнулся, хоть картина была смешная. Он вообще
умел вдруг отделяться от всех, начинал жить не болтовней, а размышлениями, словно
забирался в какую-то нору, И нынче, провожая Варю домой из кинотеатра "Ударник", он тоже
шел не с нею, а совершенно отдельно, сам по себе.
- О чем ты думаешь? - спросила Варвара.
- Ни о чем! - буркнул он, весь погруженный в свои мысли.
- Очень весело с тобой! - сказала Варя. - Прямо умора! Буквально животики
надорвешь от смеха.
- Что? - спросил он.
Так они и расстались месяца на три - Варя была обидчивой и самолюбивой, а перед ним
распахнулся неведомый еще мир поисков и умственной сумятицы, открывания уже давно
открытых истин, мир бессонных ночей, мир беспредельных знаний, в которых он был ничем,
пустяком, соринкой, попавшей в бурю. Его вертело и швыряло среди слов, из-за которых
поминутно нужно было справляться в энциклопедии; он прорывался через книги, в которых
очень мало понимал; бывали часы, когда он едва не плакал от сознания собственного бессилия,
но бывали мгновения, когда ему чудилось, что он понимает, разбирается, что он почти "свой"
хоть в этой главке, на этой странице, что теперь только нужно вскапывать глубже и все пойдет
отлично. А потом вновь он проваливался во тьму, ведь он был еще маленьким, "дурачком", как
называла его тетка Аглая.
- Что это? - спросила она как-то очень студеным вечером, заглянув в Володин
"закуток" - так называлась в квартире издавна его узкая комната.
- Где "что" - не понял Володя, с трудом отрываясь от книги.
- Да вот! Ты картины стал покупать?
- Это не картины, а копия с полотна Рембрандте "Урок анатомии доктора Тульпиуса"...
- А-а! - кивнула Аглая. - Но зачем тебе, дурачок, "Урок анатомии"?
- А затем мне, Аглая Петровна, "Урок анатомии", что я буду врачом, - сильно
потягиваясь и сладко зевая, произнес Володя. - Таково мое решение.
- Еще добавь "на сегодняшний день", - посоветовала тетка. - В твоем возрасте
решения меняются довольно часто. Я очень хорошо помню, как ты собирался пойти в летчики,
а потом в сыщики.
Володя молчал и улыбался: да, действительно, кажется, что-то такое было.
- Тульпиус этот был хорошим доктором? - спросила Аглая.
- Он голландец, - вглядываясь в порыжевшую от времени копию, сказал Володя, -
Ван Тульп. Был доктором бедняков, профессором анатомии в Амстердаме. На портретах его
обычно изображают со свечой и девизом врача. Теперь этот девиз вошел в поговорку: "Светя
другим, сгораю сам".
- Красиво! - вздохнула Аглая. - Подумай, какие ты вещи узнал. И книг понатаскал
полный закуток.
Она открыла анатомический атлас, который Володя взял в библиотеке, и съежилась:
- Страхи какие! Пойдем чай пить, поздно. Пойдем, будущий Тульпиус...
К зимним каникулам Володя Устименко, ученик девятого "Б" класса, нахватал столько
дурных отметок, что даже сам удивился. Надо было с кем-то поговорить. Сердито шагая по
скрипящему снегу, он отправился на улицу Пролетариев, к Варваре. "Светя другим, сгораю
сам, - растерянно думал он. - Светя другим..." Удивительно глупо привязалась вдруг эта
фраза.
- А ее дома нет, она на репетиции, - сообщил Евгений, Варин сводный брат,
круглолицый, немножко томный, с сеткой на голове (Евгений очень занимался своей
наружностью и любил, чтобы волосы лежали гладко, - для этого он устраивал всякие сложные
фокусы). Женя читал "Физику", уютно устроившись на диване. В доме приторно пахло
ванильным печеньем, в соседней комнате мадам Лис - приятельница Женькиной мамы,
Валентины Андреевны, - играла на пианино, и оттуда доносились голоса: усталый -
Валентины Андреевны, басовитый - Додика, известного мотоциклиста, автомобилиста и
теннисиста, а кроме того, еще главного спортивного судьи в городе и области.
- Автомобиль не хочешь приобрести? - спросил Женька. - Додик продает.
"Испано-сюиза" 1914 года, на ходу. Он уже два продал, а новый купил. Вот ходок, ну прямо
молодец. Завидую товарищу.
Володя молчал.
- Живешь как собака, - сказал Женька тягучим голосом. - Зубрим-зубрим, а какой
толк? Впрочем, заниматься надо, - произнес он другим, бодро-деловым тоном. - Что я и
делаю. А про тебя ходят слухи, что ты вообще совершенно не работаешь над собой.
- Не работаю, - равнодушно сознался Володя.
- Вот видишь! Это же нехорошо! Что касается меня, то мне вообще некоторые
дисциплины даются с большим трудом, колоссальным напряжением. И учти притом - у меня
был туберкулез.
- Туберкулезный, как же! - усмехнулся Устименко, глядя на розового Евгения.
- Внешность тут крайне обманчива, - обиженно ответил Женя. - Вообще туберкулез
не надо понимать...
"Вообще" было любимым словцом у Евгения. Его так и звали - "Вообще". Он долго
рассказывал о туберкулезе и о том, как его едва спасли от этой страшной болезни, буквально
выходили, применив все средства - вплоть до алоэ и меда с салом.
- Материнская любовь способна сдвинуть горы! - произнес Евгений патетически. Он
иногда любил ввернуть такую фразочку, но Володя длинно зевнул, и Евгений перестал
рассказывать о туберкулезе. Теперь он принялся осуждать Володю.
- И от коллектива ты оторвался, - говорил он доброжелательным тоном, - и вообще
есть в тебе эта замкнутость. Нехорошо. Нужны комсомольский задор, бодрость,
жизнерадостность! Не следует забывать, что учимся мы с тобой не в буржуазном колледже, а в
нашей, советской, хорошей, трудовой школе.
- Откуда ты знаешь, что моя школа хорошая? - спросил Володя.
- Все наши школы вообще лучше буржуазных колледжей. - Он неожиданно подмигнул
Володе. - Парируй!
Устименко не нашелся и не смог парировать, а Евгений продолжал:
- Если трудности - коллектив школьников и педагогов поможет. Разве у вас не
сплоченный коллектив? Сплоченный. Вот он и поможет. У вас же Вовка Сухаревич, твой
тезка, - болван, разумеется, но полный благих порывов. Я про него слышал, что он вечно
подтягивает отстающих. Попроси - он подтянет.
В соседней комнате сочно засмеялся Додик. Женька поднялся, шлепая туфлями, плотно
прикрыл дверь и с озабоченным лицом сказал:
- Прямо не знаю, как и быть? Днюет и ночует здесь товарищ автомобильный и
мотоциклетный спекулянт. И что моя мамуля в нем нашла? Ой, приедет Гроза Морей - будет
веселый разговор.
Володя тупо моргал. "Гроза морей" - так, очевидно, Евгений называл своего отчима? От
бессонных ночей, проведенных за книгами, не имеющими никакого отношения к школьной
программе, у Володи болел затылок и казалось, что в глаза попал песок.
- А почему "будет веселый разговор"? - спросил Володя.
- Не догадываешься?
- Нет.
- Полагаю, что мужьям противны такие вот ситуации!
И Евгений кивнул на дверь, за которой теперь хохотала мадам Лис. Но Володя опять
ничего не понял.
- Ладно, - сказал он, - но все-таки что же делать?
- Вообще-то надо тебе взять себя в руки, - порекомендовал Женя. - Если по-дружески,
как мужчина мужчине, то ты, разумеется, способнее меня, но разбрасываешься, дружок.
Конечно, скукотища, но школу надо кончать. Сегодня папахен есть, а завтра остаемся один на
один с судьбой. Не в грузчики же идти.
И, швырнув "Физику" на диван, Евгений стал поучать Володю. Как всегда, он был очень
доброжелателен, но от Женькиных поучений у Володи было такое чувство, будто он объелся
тянучек. Конечно, Евгений был прав, но как-то не так, как-то вбок и как-то бесстыдно прав.
Глядя прямо перед собою своими прозрачными глазами, Евгений говорил врастяжечку:
- Например, дружок. Дело твое, но ведь школе приятно, чтобы у нее был хороший
драматический кружок и художественные постановки. На педагогических советах с этим
считаются. Или стенная газета. Я, например, уже второй год редактором. Нужно мне это, как
собаке "здрасте", но им это нужно. Тебе кажется, на это уходит много времени? Но я прикинул:
все педагоги знают про мое редакторство и не могут не считаться с моими вообще
общественными нагрузками. Да и люди же педагоги. Прочитают что-то лестное про себя,
благодарность или тепленькие слова. Вот ты увлечен естественными науками. Прекрасно.
Такие вещи школа любит, но в рамках, дорогой мой друг, в рамках, в школьных же рамках.
Нужно сколотить актив и пойти к педагогу. Так и так, черт Иванович, вот мы, ребята,
убедительно просим вас руководить естественным кружком. Вы и только вы... Понятно?
Евгений вынул из ящика тумбы папиросу, закурил и потянулся.
- Ясно?
- А ты не дурак, - отозвался Володя.
- На том стоим! - вздохнул Евгений. И осведомился: - Будешь Варвару ждать?
Володя угрюмо отправился домой. И еще долго на улице ему казалось, что пахнет
ванильным печеньем, и слышался тягучий Женькин голос. На углу, у памятника Радищеву, он
встретил Варвару. Она шла со своими мальчишками и помахала ему рукой. В сухом морозном
воздухе было слышно, как петушился Севка Шапиро - их главный режиссер:
- Я поддерживаю принципы биомеханики и целиком восстаю против доктрины
Станиславского. При всем моем уважении...
"Дурачки!" - по-стариковски подумал Володя. И удивился: еще так недавно все эта было
ему самому интересно.
"Ба-ам!" - тягуче ухнуло высоко в небе. Это звонили в соборе, сегодня ведь была
суббота. - "Ба-ам!"
Долой, долой монахов,
Долой, долой попов!
Мы на небо полезем,
Разгоним всех богов...
Навстречу шли ребята из школьного антирелигиозного кружка. Володя остановился и
сказал Гале Анохиной - председательнице:
- "Разгоним, разгоним!" Чего стоит такая пропаганда? Вы бы послушали доклад об
инквизиции...
Кружковцы плотно окружили Галю и Володю. Им было очень весело и вовсе не хотелось
слушать грустное про Джордано Бруно, или про Бруно Ноланеца, как назвал великого человека
Устименко. И про Мигеля Сервета им не хотелось нынче знать; его сожгли дважды; сначала -
куклу, а потом - самого, заживо, вместе с книгами, которые он сочинил. И отца кафедры
анатомии Андреа Везалия они тоже уничтожили, эти проклятые инквизиторы. Отправили
поклониться святым местам; судно же, на котором плыл Везалий, потонуло.
- Вредительство, конечно! - сказал Володин товарищ Губин. - Специально было
подстроено.
- А Галилей сдрейфил, - продолжал Володя, - испугался. Положил руку на ихнее
Евангелие и сделал заявление, что склоняет колени перед преподобным генералом инквизиции
и клянется в будущем верить всему тому, что признает верным и чему учит церковь. Правда, он
уже старичок был...
"Ба-ам!" - неслось с колокольни - "Ба-ам, ба-ам!"
- Ну ладно, пойдем, ребята! - сказала Галя. - А кстати, Устименко, тебе бы не мешало
самому сделать такой докладик.
И они ушли все вместе, немного смущенные Володиной ученостью, сердитым блеском
глаз и худобой.
- Учит, учит, - недовольно сказала Анохина. - Учитель какой выискался.
- Ты не говори, - возразил Борька Губин. - Он действительно товарищ и мыслящий, и
читающий.
Отец приехал
Уже в передней, не зажигая света, по одному только запаху табака и кожи он понял, что
приехал отец. Не сняв пальто, с воплем Володя бросился в его комнату. Афанасий Петрович
сидел у стола в своей характерной позе - очень прямо - и читал газету. Он был в хорошо
отутюженной, щегольски пригнанной гимнастерке с летными петлицами, и на рукаве его
золотом отливали шевроны; ремень висел на спинке стула, и это означало, что отец совсем
дома и никуда нынче не собирается. Они поздоровались за руку, как всегда; отец слегка
прищурился и притянул к себе Володю. Поцеловаться им не удалось, они это не умели делать,
но Афанасий Петрович слегка потискал сына и велел ему снять пальто и садиться ужинать.
Тетка Аглая внесла из кухни сибирские пироги с рыбой. Глаза ее смеялись от радости, щеки так
и пылали. Она без памяти любила брата, гордилась им и его приезды всегда превращала в
праздники.
- Докладывай! - велел отец, выпив рюмку холодной водки.
Володя доложил, не солгав ни слова. Афанасий Петрович крупными руками держал кусок
пирога и не отрываясь смотрел на сына.
- Врет он все! - воскликнула Аглая. - Не может этого ничего быть. Так учился, чуть не
первый в школе...
- Причины? - спросил отец, пропустив мимо ушей восклицание сестры.
- Это после! - сказал Володя. - Но, коротко говоря, дело в том, что я твердо решил
быть ученым.
Афанасий Петрович даже не позволил себе улыбнуться.
- Целые ночи занимается, - опять заговорила тетка, - книг натащил что-то ужасное, а
теперь такой подарок... Врет, все врет!..
Попозже, когда, истомленная своим гостеприимством, тетка Аглая уснула, оба Устименки
сидели рядом, и Володя слушал отца.
- Мне судить трудно, - говорил Афанасий Петрович, попыхивая папиросой. - Я
человек неученый, я военный летчик, но предполагаю, что всякая наука должна иметь под
собой фундамент. Вот, допустим, наше занятие - воздух. Казалось бы - ручку на себя, ручку
от себя - все просто. Но однако же...
Они сидели рядом, и Володя не видел, куда смотрит отец, но чувствовал его серьезный,
строгий и спокойный взгляд, как чувствовал своим худым, еще мальчишеским плечом его
могучие мускулы. И испытывал спокойное и полное счастье. Этот человек с жестким
профилем, с морщинами на обветренном лице, этот смелый и мужественный летчик был его,
Володиным, отцом, и разговаривать с ним на равных, задумчиво подбирать нужные слова -
какое это было ни с чем не сравнимое ощущение!
- Однако же простота эта, сын, не так уж и проста, - задумчиво продолжал Афанасий
Петрович. - Конечно, чтобы делать только не хуже другого, особенно ничего не требуется, а
чтобы на шаг, на пару шагов авиацию вперед рвануть, для этого бо-огатый фундамент нужен:
рывком, нахрапом, нахальством ничего не добьешься. Это ты мне поверь, я человек пожилой, а
ты только-только на жизненную дорогу собираешься вступать...
Потом, уже к ночи, они перебрались в Володин закуток, и здесь, среди разбросанных
книг, журналов, конспектов, под Рембрандтовым "Уроком анатомии", сын стал рассказывать
отцу, что такое естественные науки. Афанасий Петрович сидел на Володиной койке, зорко и
жестко всматривался в Володино осунувшееся и румяное лицо и слушал его горячечные
рассуждения о том, как шагает медицина, что такое подлинный новатор, какими путями идут
поиски искусственного белка, как станут оперировать человеческое сердце...
- Ну, это ты, дружок, поднаврал, - сказал Афанасий Петрович. - Операции на сердце
- это перебор.
- Перебор? - завизжал Володя. - Перебор? Ты извини, отец, но твои слова
напоминают мне тех людей, которые смеялись над русским доктором Филипповым, который
еще в восьмидесятых годах прошлого века накладывал швы на сердце животных. А немец Рен в
девяносто шестом году наложил шов на рану сердца, и больной остался жив. Консерваторы в
науке...
- Ну-ну, - примирительно заворчал отец, - ну-ну, новатор, давай круши дальше. И
головы пришивать станете обратно?
- Не смешно! - обиделся Володя. - Кстати, ты летчик, а мечты о летающем человеке...
- Ладно, ладно, - перебил Афанасий Петрович, - все понятно, только вот войны...
- Что войны? - не понял Володя.
- Ты газеты-то читаешь?
- Читаю. Не совсем, правда, регулярно.
- Надо совсем регулярно. И понимать надо, кто такие Гитлер, Геббельс, Гиммлер и эта
свинья, которая себя летчиком называет, - Геринг. А также Крупп фон Болен. К нам комиссар
один наведывался, большого ума человек. Глубокий дал анализ - конечно, не для болтовни -
специально для нашего брата, для военных. Так вот, сынуха, заварится каша, подзадержит,
боюсь, все эти искусственные белки.
- Подзадержит? - грустно спросил Володя.
- Обязательно. Кабы не империалисты всех стран, оно конечно, сильно наука рванулась
бы вперед.
Он расстегнул ворот гимнастерки, задумался на мгновение, потом с усмешкой -
грустной и чуть чуть сконфуженной - произнес:
- На подъем наш род поднимается. Дед твой ломовым извозчиком на Харьковщине был,
я, вишь, вояка, летчик, полком командую, а сын мой искусственный белок станет варить,
ученый. Не живая твоя мама - порадовалась бы. Ну, давай валяй, еще рассказывай...
После полуночи Володя совсем заврался. Мечты он выдавал за будни науки; далекое
будущее, очень далекое, казалось ему реальностью. Отец вздыхал, но глаза его смотрели
весело.
- Есть у нас один такой, военинженер Пронин, - вдруг перебил Афанасий Петрович. -
Хороший мужик, знающий, но только его слишком долго слушать опасно.
- Почему? - спросил Володя.
- А потому, что под ноги не глядит. Только вперед. А на тропочке и кочка случиться
может, и еще что-либо... вступишь - обтирать сапоги надо. Ложись, сын, спать.
И, заметив, что Володя огорчился, добавил:
- Все ж вдаль лучше смотреть, чем только под ноги, Но и под ноги надо.
Утром Володя обнаружил деньги, оставленные отцом, и записку насчет того, чтобы он
покупал себе книги не стесняясь и все, что понадобится для "скорейшего, сын, изготовления
искусственного белка". Подпись была официальная: "А. Устименко", потом приписка: "Все ж,
покуда суд да дело, учись, как положено трудовому гражданину. Крепко надеюсь".
Скелеты не продаются
Денег было порядочно - пачка тридцаток и еще две пачки мелкими купюрами, - ну, в
общем, целое богатство, и Володя решил немедленно купить себе предмет, о котором он давно
и восторженно мечтал...
Магазин учебных пособий, недавно открытый, был невдалеке от городского рынка, возле
катка. Здесь у лотка с пирожками Устименко встретил Варю. Она ела два пирожка вместе,
крепко сдавив их пальцами, - один с мясом, другой с капустой. На руке у нее висели коньки.
Было слышно, как за высоким забором катка играет духовой оркестр.
- Хочешь пирожка? - спросила Варя таким голосом, как будто они виделись вчера. -
Вкусные! Я жареные люблю больше, чем печеные, особенно если есть пару вместе...
Крупные, тяжелые хлопья снега падали на Варину шапочку, на пирожки, на рукав пальто.
- Опять потечет каток, верно, Владимир? Что за зима такая ужасная!
И удивилась:
- Худущий какой!
"Дум-дум-дум, - хлопали за забором литавры, - дум-дум-дум".
- Ты уже откаталась? - спросил Володя.
- Откаталась! - на всякий случай соврала Варя. "Ох, как я все-таки в него влюблена!"
- с бьющимся сердцем думала она. - Даже некрасиво".
- Пойдем скелет покупать.
- Чего-чего?
- Человеческий скелет! - произнес Володя. - В магазин учебных пособий. Там в
витрине есть. Я видел.
- Для школы?
- Для какой для школы! - рассердился Володя, - Для себя лично.
- Для тебя? - показала на него пальцем Варя.
И они пошли. Но в магазине учебных пособий все оказалось совсем иначе, чем Володя
предполагал. Лысый, очень неприятный человек с полным ртом золотых зубов сказал Володе,
что скелеты человеческие и животные продаются лишь учебным заведениям и только по
предварительным заявкам, по безналичному расчету. Частным же лицам никакие скелеты
проданы быть не могут.
- А если он ученый? - сказала Варя, кивнув на Володю. Она никогда не лезла за словом
в карман.
- Ученые приобретают через научные учреждения.
- А если он не состоит в научном учреждении?
- Тогда он приравнивается к частному лицу! - сверкнув золотыми зубами, сказал
продавец.
- Что ж, мы спекулировать вашим скелетом будем? - рассердилась Варя. - Человеку
нужно, человек посвятил себя науке...
Володя вышел: ему было стыдно. Вечно она устраивает скандалы - эта Варвара. Но ее
все не было и не было. Минут через двадцать он вернулся в магазин: Варя писала в жалобную
книгу своим крупным, еще детским почерком. Володя заглянул через ее плечо и прочитал:
"Отказ продажи скелетов не по безналичному расчету можно назвать головотяпством..."
- Варя! - прошептал он.
- Перестань разводить интеллигенщину! - огрызнулась она.
- Но это же смешно!
"Головотяпством или чем-либо худчим..." - писала Варвара.
- Худшим, - шепотом поправил Володя.
- Догадаются! - сказала Варвара. - И уйди, Устименко, дай мне довести это дело до
логического конца!
Щеки ее горели. И милый косенький локон висел возле уха, возле маленького уха с
голубой сережкой в мочке.
Так со скелетом ничего и не вышло. Зато в магазине старой книги, что на площади имени
Десятого октября, возле собора, Володя купил анатомический атлас издания девятисотого года,
недорогой и довольно чистенький. Варвара шла рядом, позванивая коньками, в шапочке
набекрень, красная, и говорила о том, как много еще бюрократизма и как беспощадно следует
бороться с этими проклятыми пережитками прошлого.
- Родион Мефодиевич пишет? - спросил Володя.
- В воскресенье письмо было, - ответила Варвара и с бюрократизма перескочила на
сообщение о том, что, возможно, у нее будут два билета на спектакль Художественного театра
"Дядя Ваня". - Они уже приехали, - говорила Варвара, - остановились все в Московской
гостинице. Зинка Крюкова двоих видела. Кого точно - не поняла, но, может быть, товарища
Качалова и товарища Ливанова. Оба в шубах. Ты опять о чем-то думаешь?
- Все-таки в вашем увлечении театром есть нечто психопатическое, - сказал Володя. -
Да и если говорить серьезно, Варвара, кому нужно это искусство? Бестолочь, трата времени,
бессмысленное расходование нервных клеток, чистейший идиотизм.
Они опять немножко поссорились, но все-таки не совсем. В это воскресенье Варвара
увидела в Володе то, чего еще не понимали в нем взрослые, умные, образованные люди: она
поняла Володину незаурядность. И с радостным изумлением вошла в его закуток, в котором не
была столько времени, села на колченогий стул и, слегка раскрыв рот, стала слушать Володины
мысли о Пастере и Кохе, о Павлове и Мечникове, о Пирогове и Захарьине, о возможности
борьбы со злокачественными опухолями и, конечно же, об искусственном белке. Обедать она
осталась тоже у Володи и за супом сказала:
- Знаешь, Володька, я укачалась.
- Это как? - спросил он.
- Ты ведь часа три рассказываешь без передышки.
- Ага! - не без злорадства заметила тетка Аглая. - Тебе хорошо, а мне каково?
Приедешь с работы, голова как котел, усталая, замученная, а он про свои бактерии.
На "Дядю Ваню" Володя все-таки пошел. Гастроли Художественного театра до того
взбудоражили весь город, что к зданию нового Дома культуры невозможно было протолкаться.
Люди с искаженными лицами хриплыми голосами уже на Коммунистической просили лишний
билет. Особенно жалко было какого-то пожилого военного, который в отчаянии сказал, что
"просит" не для себя, а для дочки.
- Массовый психоз! - сказал Володя. - Об этом кое-что написано у знаменитого
Крепелина.
Варвара терпеливо вздохнула: "Крепелин так Крепелин".
Билеты у них были хорошие - первый ряд балкона. Володя купил программку и с видом
превосходства стал оглядывать партер и битком набитые ложи.
Но вот с едва слышным шуршанием раздвинулся занавес, и началось чудо. Какое,
казалось, было дело сыну летчика Устименки до всего того, что происходило с Соней, с дядей
Ваней, с доктором Астровым и другими людьми, пришедшими из другого времени, из мира,
который не знали ни Варя, ни Володя, ни их отцы, ни даже их деды? И чего только не делал
Володя, чтобы не осрамиться перед Варварой? Он и считал до десяти, и до боли сжимал зубы, и
старался думать о постороннем - проклятые, глупые, бессмысленные слезы капали и капали с
его носа, и одна даже упала на Варину руку, когда та потянулась за программой. А в последнем
акте Володя совсем развалился: он и не считал больше, и не скрипел зубами, он весь подался
вперед и зло глядел на человеческие страдания, давая себе какие-то клятвы, стискивая потные
ладони и смахивая все время вскипающие слезы...
Уже все совсем кончалось, когда рядом тихо взвизгнула и стала что-то пришепетывать
обморочным голосом пожилая женщина
...Закладка в соц.сетях
