Жанр: Драма
Дорогой мой человек 1. Дело, которому ты служишь
...сследование)". Работа эта послужила отправной точкой для развития
экпериментальной онкологии на многие годы вперед. Рак подвергся первой настоящей атаке.
- Понятно это вам, Устименко?
- Да, понятно, Пров Яковлевич.
- А можете вы теперь себе представить, что этот, весьма вероятно, великий в будущем
ученый и истинно первооткрыватель, "по случаю назначения Донского казачьего № 2 полка в
распоряжение генерал-адъютанта графа Лорис-Меликова" был в этот полк № 2 направлен и
более уже в науку прорваться не мог?
- Это как же? - пугаясь бешеного выражения глаз Полунина, спросил Володя.
- А так же! - крикнул Пров Яковлевич. - Так же! Исправлять службу врачу
Новинскому согласно всем там чертовым табелям надо было? За право учения в
Медико-хирургической академии он по нищете своей не платил? Так служи же царю и
отечеству! Пошли бумаги, пошла переписка, и как за Новинского ни сражались порядочные
люди, загнали-таки, куда Макар телят не гонял. "Служи", - велел генерал-фельдфебель,
грибоедовский фагот, и лишилась Россия великого сына своего, онкологию на много лет
заколодило, а потом, после службы в армии, надо искать средства к существованию,
службишку для пропитания животишек, где же тут эксперимент?
Полунин принес чайник, мармелад в коробке, налил Володе и себе стаканы. Посасывая
погасшую папиросу, перегоняя мундштук губами, краем глаза еще заглянул в карточки,
прочитал:
- "Определен был к службе пунктовым ветеринарным врачом в С.-Петербурге. По
должности лежал на нем осмотр привозимых в столицу убойных и племенных животных, а
также лошадей и осмотр всех животных, вывозимых из столицы". Вот-с, в сущности, и все.
- Умер? - тихо спросил Володя.
- А как же! - с горькой злобой ответил Полунин. - Непременно. И совершенно нынче
забыт. Николай Николаевич Петров в десятом году о нем еще писал, а вот иностранец
Блюменталь недавно книжку выпустил, и нету там нашего Новинского, а есть опять-таки
иностранцы - Ганау и Моро. Да дело не в этом, дело в другом, в гораздо более непоправимом.
Единым росчерком фельдфебеля останавливается, быть может, величайшая эра в науке,
прекращается цветение ума великого, вероятно, ученого.
Пров Яковлевич уложил карточки обратно, задвинул ящик, прошелся по кабинету из угла
в угол, сказал с невеселой усмешкой:
- Тоже темочка для небезынтересной статьи под названием, допустим: "Осторожнее,
господа генералы!"
И неожиданно спросил:
- Понравился вам Богословский?
Не ожидая ответа, заговорил опять:
- Удивительный совершенно человечище. В грустные и злые минуты подумаешь о нем,
и легче станет. Именно такие, как Николай Евгеньевич, перевернут мир, образуют в нем
истинный порядок, расставят все по своим местам. Предполагаю, придется вам с ним иметь
дело, послушайте, небезынтересно...
Володя выпил стакан чаю до дна, голова теперь стала совсем свежая, слушать басистый
ровный голос Полунина было приятно. Пров Яковлевич сел на своего любимого конька -
говорил о настоящем человеке, не злился, любовался.
... Богословский приехал в Черный Яр совсем еще молодым врачом с женой-гинекологом
Ксенией Николаевной и дочкой Сашенькой. Командовал в больнице тогда некто Сутугин -
член "Союза Михаила Архангела", погромщик, служил когда-то верой и правдой помещикам
Войцеховским, купечеству черноярскому и от всей этой теплой компании посылаем был даже в
Петроград, в Думу, с некоей петицией. Встретил Сутугин Богословского, разумеется, в штыки:
"Ах, большевичок? Ну, попробуйте, товарищ большевичок, нашего черноярского хлебца-соли".
Внешность Сутугин имел англизированную, курил сигары, носил гетры, ездил верхом, купался
зимой в проруби, а в больнице вши, холод, вонища, ватеры не работают (Полунина посылали
туда посмотреть) - и в те времена ясно было, что Сутугин ничем не прикрытый саботажник.
Лечить не желал, операций не делал, для некоторых случаев приходилось ему выписывать из
губернского города хирурга, но медперсоналу Сутугин строго-настрого к больным
прооперированным подходить воспретил. Не мы, дескать, оперировали, не с нас и спрос. И еще
формулировочка: "чем хуже, тем лучше".
Встретил Сутугин Богословского и сразу осведомился, не сын ли он отца Евгения
Богословского, протоиерея Каменского собора. "Да, - отвечает Николай Евгеньевич, -
сын". - "И как же, - это Сутугин спрашивает, - в коммунисты записались, дабы сохранить
себя на антихристовы эти времена?" - "Нет, - отвечает Богословский, - не для этого. А для
того, чтобы таких мерзавцев, как вы, на пушечный выстрел к народному здравию не
подпускать!"
Ну и пошло.
Богословский работает, а англизированный Сутугин на него доносы пишет. И в губком, и
в узком, и в военкомат военкому и тому писал. И чем лучше работает Николай Евгеньевич, тем
больше сыплется на него комиссий, обследований, вызовов, запросов.
И доносы не анонимные, а такие, знаете ли, что в печке не сожжешь. Все с обратными
адресами, и всё адреса бывших, прежних сливок черноярского общества, всех дружков
Сутугина.
Стал нервничать наш Николай Евгеньевич. Доносы и вытекающие из них ревизии,
обследования и запросы, как известно, не способствуют плодотворной человеческой
деятельности, а работы-то много, по ночам следует высыпаться, не думать горькие думы.
Но однажды в больницу приехал секретарь укома РКП товарищ Комарец. Полунин знал
его. Это был плотогон с Унчи, рыжий красавец и силач, песельник и удалая голова. С ним
вместе приехала совсем молодая женщина, тогда работник губкома РКП - некто Устименко
Аглая Петровна, не родственница ли она Володе?
- Однофамилица, - угрюмо солгал Володя: тетку многие знали в городе, а он не хотел
слыть родственником выдающейся женщины.
- Ведь врете? Ну, как знаете!
И Полунин стал рассказывать дальше.
Собрав всех, кто работал тогда в Черноярской уездной больнице, Комарец предложил
побеседовать о нуждах и перспективах учреждения, которое из-за странной своей архитектуры
называлось местными жителями "аэропланом". Пришли и многие ходячие больные. Во время
беседы выяснилось много хорошего, сделанного самим Богословским. Тогда молоденькая
Устименко поднялась и вслух, ровным голосом прочитала все доносы врача Сутугина,
написанные им под разными именами и в Москву, и в прокуратуру, и в милицию, и в РКИ, и в
ГПУ, и в военкомат. Читала Устименко и выводы всех обследователей. Служащие и больные
сидели понурившись, всем было страшно: люди уже знали своего Богословского, любили его и
ужасались мере падения Сутугина. А тот все улыбался блуждающей, угрожающей и
испуганной улыбкой.
- Ну так как же, писатель? - спросил Комарец Сутугина. - Как считаете, что это все
было?
Виталия Викторовича Сутугина выгнали. Комарец и Аглая Петровна сказали
Богословскому немало добрых слов, посоветовали забыть всю эту мерзость и работать
спокойно. Напоследок они обошли еще раз всю больницу. Она была отремонтирована, паровое
отопление действовало, но с инструментами дело обстояло из рук вон плохо. И белья не
хватало, и одеял, и кроватей. А больных появлялось все больше и больше, в этот год впервые за
все существование "черноярского аэроплана" здесь было сделано более двухсот операций.
- Думать надо и думать, - сказал Комарец, - но поможем вам обязательно.
Покуда Комарец думал, Николай Евгеньевич поехал в Сибирцы на стеклодувную фабрику
и провел там митинг. Рабочие постановили: отчислить однодневный заработок в пользу новой
больницы. И на лесопильном заводе имени Розы Люксембург, и на кирпичном заводе, и на
паровой мельнице имени Солдат революции - всюду отчисляли однодневный заработок.
Рабочий класс понимал, что значит своя больница и как надо ценить такого доктора, как
Богословский.
Собрав семьсот сорок четыре червонца семь рублей девять копеек, Николай Евгеньевич
зашил купюры в тряпочку, тряпочку Ксения Николаевна суровыми нитками накрепко заделала
в жилетку, и главврач отбыл в Москву. В это время Сутугин накропал донос в губком.
Коллектив рабочих якобы обращался с просьбой прекратить вымогательства со стороны
"врача-самозванца" Богословского. Подписи были разборчивые, за пильщика Артюхова,
действительно существовавшего, подписался очень похоже бухгалтер Сидилев, за электрика -
он же, в бухгалтерии больницы нашлись подписи, которые можно было скопировать. За
мастера мукомола и некоторых других постаралась супруга "писателя" Виталия Викторовича.
Покуда ловко состряпанный донос-фальшивку проверили, перепроверили и пока окончательно
во всей пакости разобрались, в Москву была послана телеграмма, чтобы Богословский ничего
не покупал, а деньги препроводил в уком. Николай Евгеньевич, еще ничего не купивший,
деньги перевел в уком товарищу Комарцу почтой, а сам заказал все потребное для больницы
наложенным платежом "товарищу Комарцу Черноярский уком РКП". Всю обратную дорогу
главврач ел одни только желтые огурцы с хлебом.
Инструменты и инвентарь прибыли, Комарец, уже успевший разобраться в последнем
художестве "писателя", приказал оплатить наложенный платеж. Сутугина наконец арестовали,
а больница стала совершенно неузнаваемой. К Богословскому пошли оперировать застарелые
грыжи, неудачно сросшиеся переломы, пошли просить "вытащить" осколок, застрявший еще с
империалистической, под Перемышлем, поехали из дальних сел и деревень бабы с "грызью",
"колотью", "щипом", "нудою" и прочими загадочными недугами. Служить в "аэропланном
монастыре" стало честью, у Богословского блестели глаза. Похохатывая, поглядывая своим
смешным, петушиным взглядом, он говорил:
- Если использовать все скрытые возможности нашего советского государственного
устройства, можно черт те что совершить...
Пильщик Артюхов, мужчина солидный и положительный, возглавил специальную тройку
по оказанию помощи больнице. Коммерческий директор стеклодувной фабрика в Сибирцах,
тоже член тройки, отгрузил для больницы "бой" - бракованную стеклянную посуду. С
мельницы при помощи члена тройки Холодкевича в больницу поставляли отруби.
Здесь развернулась другая сторона дарования Богословского - его хозяйственность,
понимание того, что такое "хлеб наш насущный", привычка к деревенской жизни, энергическая
любовь к земле и ее благам. "Книга - почтой" посылала в Черноярскую больницу все новинки
по животноводству, откорму свиней, огородничеству и полеводству. Построив при больнице
прачечную, Богословский и завхоз больницы Племенчук открыли в Черном Яре приемочный
пункт стирки белья. В уездном городе подивились на такое новшество, потом понесли на пробу
- небось жавелем пожгут в прачечной. Но ничего не пожгли. На доходы от заведения под
красивым названием "Белоснежка" Богословский купил для больницы первую корову и назвал
ее тоже Белоснежкой. С этого началось. Через три года больница имела уже свое стадо,
больные получали молока, творогу, сметаны вволю, медперсонал имел право покупать в
подсобном хозяйстве продукты для личного пользования. Из соседней губернии, из совхоза,
кругленький Племенчук привез поросят. Основалась ферма. Еще через некоторое время
еженедельно били свинью. Все свое свободное время Николай Евгеньевич проводил, командуя
хозяйством, с доярками, с конюхами, в полях. Летом кожа на лице его лупилась, рубаха к
вечеру крепко пахла потом; вперемежку с медицинскими журналами он читал об отеле коров, о
силосовании, о куроводстве. Племенчук жалобно вздыхал:
- Поставить бы нам сыроварню, Николай Евгеньевич, дело не так уж хитрое, мне
несколько даже знакомое. Гнали бы сыры на продажу, деликатесные - лимбургский,
бакштейн, жидкие в коробках. Большие деньги с такого предприятия можно нажить. И
глядишь, по прошествии времени возведена бы была нами новая, культурная покойницкая.
- Слишком уж вас, Племенчук, на коммерцию поводит, - отнекивался Николай
Евгеньевич. - Не люблю я этого.
Погодя завхоз ужасно проворовался. Приезжий адвокат яростно защищал его и,
поглядывая на Богословского оловянными глазками, намекал суду на то, что его подзащитный
виновен только в том, что выполнял приказы своего главврача. Судья не раз одергивал
адвоката, но Николай Евгеньевич чувствовал, что он все-таки в грязи и что ему чего-то стыдно.
В последнем слове подсудимого Племенчук сквозь слезу (он вообще был склонен к слезам)
сказал, что не будь в больнице такой "обстановки", он бы остался совершенно чистым.
Суд приговорил Племенчука всего лишь к трем годам, но прокурор опротестовал
приговор и добился пяти лет заключения.
А подсобное хозяйство стали шельмовать. Проклятый Племенчук надолго опорочил
нужное, важное и полезное дело. Жена бывшего завхоза, работающая в уездном финансовом
отделе машинисткой, распространяла всякие слухи и слушки, с которыми Николай Евгеньевич
не в силах был бороться. И теперь нередко случалось, что больные, попивая холодное, с
ледника, молоко, говорили между собой о том, что ежели им ни в чем не отказывают, то как же
тогда ворует больничное начальство, как подторговывает, какие капиталы наживает! И всегда
при этом вспоминали уже полузабытого завхоза, называя его то бывшим главным врачом, то
женой заместителя, то старшей сестрой. И председатель уездного исполкома, добрый и
покладистый мужик Васильчаков, как-то сказал:
- А не пора тебе, Николай Евгеньевич, друг ситный, навести порядок в хозяйстве?
Болтает народишко разное.
- Порядок давно наведен, - отвечал главврач усталым голосом. - На чужой же роток,
как известно, не накинешь платок.
Приезжали ревизии; ревизоры вздев очки, копались в книгах, составляли акты,
произносили двусмысленное ревизорское "гм". Требовали циркуляров, на основании которых в
Черноярской больнице было заведено подсобное хозяйство. Требовали визы наркома,
республиканских органов, губернии. Цену на молоко, отпускаемое больным, назвали
произвольной и, просидев еще четыре дня, повысили до двадцати девяти копеек.
- Вы ведь врач-хирург, - сказал в заключение пятой по счету ревизии главный ревизор
- мужчина с губчатым носом и отвислой губой, - для чего вам, доктору, марать свое доброе
имя этими пустяками? Отдайте все совхозу имени Первого мая, оформим, сдали-приняли - и
кончено. Читал я в свое время книжку о докторе Гаазе, он делал свое гуманнейшее дело без
всяких ульев, коровников, свиней и куриц.
Богословский поднял измученную голову, и воспитанный, очень интеллигентный ревизор
услышал фиоритуру - мужицкую, грубую, точную и сердитую. Главврач был ругатель и
любил отвести душу, не стесняя себя. У ревизора еще больше отвисла губа, губчатый,
шишковатый нос заалел.
- Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей, - сказал ревизор.
- Я тоже! - ответил Богословский. - В последнее время вы все, черт бы вас задрал,
забыли, что кроме подсобного хозяйства, у меня больница, в которой я не только главврач, но
еще и заведую хирургическим отделением со всеми вытекающими из этого последствиями.
К той весне Богословскому стало совсем невмоготу. Тихая Ксения Николаевна собрала
тройку под председательством старика Артюхова тайно от мужа. Было написано письмо и
собраны подписи тех людей, которых оперировал и лечил Николай Евгеньевич. Письмо после
долгих размышлений отправили лично Аглае Петровне Устименко, которую хорошо знали и в
городе, и в губернии, и в Сибирцах, и в Черном Яре. Думали, что приедет сама Устименко, но
она не приехала, а приехал маленький, коренастый, в сильных очках корреспондент
"Унчанского рабочего". Не разобравшись в чем дело, Богословский принял его за очередного
ревизора и побеседовал с ним довольно грубо. Но Штуб - так звали коренастого заведующего
отделом губернской газеты - не обиделся. Поселившись в Доме крестьянина, он холодно и
спокойно занялся своей работой. Ни патетическое письмо больных, ни горы доносов не
произвели на него никакого впечатления. Он приехал за правдой. И, действуя по своей системе,
спиралеобразно - от далекого к центру, - Штуб, не тревожа Богословского, восстановил для
себя день за днем, месяц за месяцем, год за годом прекрасную человечную, мужественную и
партийную работу деревенского доктора. Узнал он и про то, что когда Богословский покинул
своего отца, протоиерея Евгения, то суровый священнослужитель проклял единственное чадо с
амвона Каменской церкви, узнал о том, как, окончив медицинский институт и имея
возможность остаться при кафедре, Богословский отправился в сельцо Щетинино, узнал и о
такой существенной мелочи, как, например, то, что семья Николая Евгеньевича никогда не
получала с подсобного хозяйства ничего: ни молока, ни меда, ни яиц, ни творогу, ни свинины.
Узнал дотошный Штуб и о больных - они нынче ехали в Черный Яр не только из уезда, но и
из губернии, даже из очень дальних городов. Был сюда привезен даже один мальчик-калека из
Астрахани, другой, немолодой уже землемер, приехал из Калуги. Хирургическая сестра Мария
Николаевна, педиатр больницы черненький и энергичный Смушкевич, санитар дядя Петя,
заместитель главного врача старик Виноградов, заведующая бельевой тетя Паня, завхоз
Рукавишников рассказали Штубу много интересного.
А умненькая, хорошенькая, бойконькая докторша Александра Васильевна Петровых
рассказала Штубу про минеральную воду, открытую при рытье артезианского колодца. Про эту
воду знал еще "писатель" Сутугин, в губернском губернаторском архиве имелось письмо
старого пройдохи, где он объявлял воду своей собственностью, ссылаясь на то обстоятельство,
что господа Войцеховские подарили ему открытый им источник целебной воды, названной им
"Черноярской". Но это все Штуб раскопал позже, после рассказа Петровых. Она же сообщила
журналисту, что Богословский повез пробы воды в Москву, получил там результаты анализов и
долго пытался уговорить какого-то скучного человечка, чтобы тот приказал построить
маленький заводик минеральных вод возле больницы. Но человечек этот все позевывал и
говорил, что нынче прямо-таки какое-то поветрие на минеральные воды, все находят
минеральные воды, и неизвестно только, кто их станет пить. Да и с бутылками имеются
затруднения. Судя по характеру Богословского, беседы кончились фиоритурой сo стороны
Николая Евгеньевича, вернулся он домой взбешенным, собрал свою тройку и каким-то
удивительным, хозяйственным способом стал сооружать трубы для подводки целительной
воды в палаты, в перевязочную, столовую для ходячих больных и в кухню. Привез завхоз
Рукавишников из города и тонкие железные трубы для поливки минеральной водой
больничного огорода. Земля не замедлила отдать то, что получила в долг: урожайность
больничного огорода повысилась чуть ли не в два раза. Богословский построил парники,
больные вдосталь имели ранней зелени - молодого луку, всяких там петрушек и укропов - и
даже огурцы свежие ели тогда, когда черноярцы об этом и не помышляли.
Особенно смеялся и радовался Штуб, узнав от старика Артюхова, безмерно влюбленного
в Богословского, о той "штуке, которую учинил наш Николай Евгеньевич с местным и вредным
попишкой Ефимием".
Дело заключалось в том, что собор во имя Петра и Павла, построенный в прошлом веке
иждивением купцов-хлеботорговцев братьев Жуковых, имел при себе обширный парк,
переходивший постепенно в кладбище для особо именитых черноярцев. Парк и доселе был
любимым местом гуляния жителей уездного города, а кладбище заглохло, никого там не
хоронили, великолепная же чугунная решетка с крестами существовала как бы сама по себе,
никому не нужная и даже лишняя. А проклятый "аэроплан-больница" не имел вовсе никакого
забора. Штакетник Богословский ставить не хотел, а на высокий заборище, который бы
охватывал всю больницу с огородами, садом, службами, никак не хватало денег. Отсутствие же
забора чувствительно давало себя знать: больные прогуливаются, а родственники приносят им
солененьких грибков, или рассолу, или квашеной капусты, или даже сороковку хлебного вина.
Поразмыслив по этому поводу, Николай Евгеньевич надел на себя черную, для посещений
Москвы построенную пиджачную тройку и отправился к местному попу отцу Ефимию. Ходил
доктор Богословский к злому и вредному черноярскому батюшке, как на службу, ежевечерне, и
добился созыва церковной десятки. На заседание десятки он привел свою тройку во главе с
Артюховым. Здесь Николай Евгеньевич показал себя глубочайшим знатоком священного
писания, евангелия, псалтыри и иных духовных сочинений. Имел место спор - вначале
приличный, потом с витиеватостями, потом с фиоритурами. На основании отлично
подобранных цитат из отцов церкви Богословский неопровержимо доказал десятке, что
чугунная решетка должна быть перевезена к больнице, так как призревание страждущих -
дело гораздо более христианское, нежели украшение храмов. Ефимий, споря, сорвал глотку,
мнения членов десятки вначале поколебались, затем разделились, затем восемь человек из
десяти поддержали Богословского. Решетка собора во имя Петра и Павла иждивением
больничного персонала, на больничных подводах, была перевезена к "аэроплану" и там
благополучно установлена. Вскорости же вредному Ефимию Николай Евгеньевич сделал
удачнейшим образом грыжесечение, и старый поп, прохаживаясь больничными огороженными
церковной решеткой огородами, попивая минеральную воду и изумляясь на прекрасный
урожай огурцов, лука, капусты и иных "богославящих злаков", в умилении напевал сиплым
тенорком псалмы, вздыхал и в конце концов сознался Николаю Евгеньевичу, что был неправ,
грубя ему и ругаясь "черными словами" в те недавние дни.
Пробыл Штуб в Черном Яре около месяца. Из канцелярии больницы, из личного дела
главврача была им похищена фотография Богословского. Эту фотографию он переснял и уехал.
А через неделю в "Унчанском рабочем" была напечатана статья с портретом Богословского,
читая которую, Ксения Николаевна плакала и говорила Сашеньке:
- Видишь, дочь, отец был прав. Трудно ему, но он всегда прав. И очень мне хочется,
чтобы ты выросла такой, как он.
Сашенька тоже плакала: она любила отца, втайне страдала, когда унижали его все эти
ревизоры, подслушивала разговоры измученного Николая Евгеньевича с матерью. И вот теперь
всему этому пришел конец. Кто он такой - Штуб? Почему он все знает? Почему здесь все
правда? Есть же такие удивительные люди. Отец вернулся в тот день поздно, какой-то
непохожий на себя, сконфуженный и смешливый. Ксения Николаевна испекла пирог с
черникой, совсем к ночи пришли другие доктора - Виноградов, Александра Васильевна
Петровых, Смушкевич с бутылью самодельного яблочного вина, санитар дядя Петя Семочкин,
хирургическая сестра Мария Николаевна с наливкой собственного изготовления. Пришел и
Артюхов. Пели "Гаудеамус игитур", "Выйду, выйду в рожь я высокую", "Очи черные, очи
жгучие" и "Чайку", как "шутя ее ранил охотник безвестный, и она умерла, трепеща, в
камышах". В эго время верхом приехал рыжий Комарец, обнял Богословского, поцеловал,
сказал речь "от имени и по поручению" и исчез в звездной теплой ночи.
- Пресса, когда она стоит на высоте своих задач, - говорил Смушкевич, черненький и
тоненький врач, - пресса, когда она ответственна и понимает свою миссию, пресса...
- Послушайте, давайте танцевать, - попросила Ксения Николаевна, - ведь мы с Колей
хорошо танцуем, честное слово! И мазурку, и польку, и вальс, и краковяк, и падеспань...
А Виноградов, расстегнув рубашку и растирая рукой волосатую грудь, объяснял
Александре Васильевне:
- Думаю, что итог нашего спора может быть таковым: делай или советуй делать
больному только такую операцию, на какую ты согласился бы при наличной обстановке для
себя самого или для самого близкого тебе человека.
- Тривиально! - воскликнула Александра Васильевна. - Это в восемнадцатом веке еще
англичанин Сайднем утверждал...
Щеки у нее горели, и ей хотелось танцевать. А танцевать было не с кем. Смушкевич все
еще толковал о прессе.
- Ну и я, конечно, на том пиру был, мед пил, - вздохнув, закончил Полунин свое
повествование. - Впрочем, не то что на пиру, а на консультации. Но победу Богословского и
вашей родственницы Аглаи Петровны видел своими глазами. Хорошее было дело сделано.
- И все это теперь у вас тоже в картотеке? - спросил Володя.
- Нет. Здесь - в желтых этих ящичках - только мертвые. Это, Устименко, гробики. А
все живое - ваше. Когда начнете врачевать, равняйтесь на таких, как Богословский.
Часы где-то в глубине квартиры пробили час, Володя поднялся. Полунин проводил его до
калитки, велел на прощанье:
- Размышляйте. Помогает. Но не слишком. Человек живет на земле делами своими.
Было уже совсем поздно, когда он подходил к Варвариному дому. Но надо же было и ему
выговориться в конце концов.
- Будешь рассказывать? - спросила Варвара, подворачивая под себя ноги.
- Буду. Ты не сердишься, рыжая?
Она не сердилась. Разве она умела толком сердиться на него?
- Ты молодец, а я, конечно, свинья! - сказал Володя. - Но понимаешь, рыжая, человек
живет на земле делами своими!
Сконфузился и добавил:
- Это не я говорю, это Полунин говорит.
- Ладно, рассказывай все! - велела Варвара. - Только по порядку, я не люблю, когда
через пень-колоду. Значит, ты пошел на пельмени к Постникову. Вот ты вошел...
- Вот я вошел, - начал Володя. - Вошел и стал лепить...
В "Черноярский аэроплан!"
Перед самым отъездом на практику Володя в саду имени Десятого октября встретил
Прова Яковлевича Полунина. В белой раковине ухал медью военный оркестр, уже цвела
сирень, пожилые горожане прогуливались в чесуче, звезды в глубоком темном небе казались
теплыми. И Варина рука тоже была теплой.
- Устименко! - окликнул Полунин.
Володя сильно сжал Варин локоть, давая этим понять, что сейчас произойдет нечто
интересное и значительное. Варвара же мгновенно узнала в огромном мужчине Володиного
легендарного профессора Полунина.
- Держись, будто ты очень умная! - посоветовал Володя и сухо поздоровался: -
Здравствуйте, Пров Яковлевич.
Чем больше привязывался он к Полунину и Постникову, чем крупнее казались ему их
характеры, чем значительнее их нравственный облик, тем настороженнее он с ними держался: а
то еще подумают, что он аккуратный подхалим вроде Мишеньки Шервурда или еще хуже -
что он лезет в приятели.
- Отбываете?
- Да, еду.
...Закладка в соц.сетях
