Жанр: Драма
Пожиратели звезд
...ом - ему
никак не удавалось кончить, - он опять думал об американке. Из всех девиц, которых он
когда-либо имел, именно она больше всех удивляла его в постели - вечно создавалось такое
впечатление, будто ты занят чем-то очень значительным. Ей всегда было мало. И хотя она
плакала и умоляла - ведь никогда ей не случалось прежде иметь дело с настоящим
индейским chocho, - под конец с ее губ всегда срывался громкий крик: "Да, да, ДА!", а
потом она вела себя так, словно он сделал для нее что-то неслыханное - ну прямо небо
подарил: лицо становилось счастливым, на нем появлялось выражение глубочайшей
благодарности; так что ему в конце концов делалось не по себе. Как будто он сотворил
какое-то великое и доброе дело. Никогда он не встречал женщины, которая бы принимала
так близко к сердцу все, что касается задницы. На лице у нее появлялось необыкновенное
выражение, она смотрела на него очень серьезно, с какой-то даже - совершенно непонятной
ему - торжественностью, нежно и долго ласкала его лицо, глаза, а нередко хватала его за
руку и приниженно ее целовала - прямо-таки с собачьей преданностью, шепча при этом
слова, не имеющие к любви никакого отношения, например:
"Это прекрасно, это так прекрасно"; и что такого прекрасного она в этом находила?
Ему почти стыдно было выслушивать такие вещи. Никогда еще он не встречал женщины,
которая бы принимала chocho настолько всерьез. В результате с ней он начинал чувствовать
себя как в церкви. У этой девицы чистота была просто в крови, расходилась от нее во все
стороны - все, к чему она ни прикасалась, становилось чистым. И с этим ничего нельзя было
поделать.
Нечто вроде заразы. Там, где появлялась она, все всегда становилось белым.
Неудивительно, что в конце концов она стала приносить ему несчастье. Мерзавка оказалась
просто святой, но до него это не сразу дошло - очень уж горяча была в постели, а ему и в
голову раньше не приходило, что в этом деле можно работать на равных. И он ошибся. Ведь
на первый взгляд святость и секс не имеют ничего общего.
Сначала он думал, что это в ней просто что-то чисто американское - все гринго,
известное дело, дураки набитые; но все оказалось серьезнее, куда серьезнее. Чистота,
доброта да благие намерения из нее так и перли - ни дать ни взять один из тех ангелочков с
трубами, которых тысячами производят в деревнях, - белые, розовые и голубые ангелочки,
намалеванные на цинковых пластинках, - их продают возле каждой церкви. И оказалась
единственным в мире существом, способным внушать ему страх.
Конечно, он пытался бросить ее, но, когда он ее не видел, ему становилось беспокойно,
страшно: он прекрасно понимал, что именно в этот момент она за него молится, а значит,
лишает его всех шансов на удачу. Он пытался убедить себя в том, что от одной несчастной
молитвы вреда не будет, ведь он столько раз доказывал преданность ЕМУ и не имеет к этому
ни малейшего отношения; но ничего нельзя знать наперед. Это стало чем-то вроде постоянно
нависшей над ним угрозы. А в довершение всего он обнаружил в себе нечто совершенно ему
непонятное: он дорожил ею. И вовсе не из-за того, что с ней хорошо было в постели. Дело
тут было в чем-то другом. А вот в чем - никак не мог понять.
Давно уже следовало приказать убить ее, но духу не хватало. Это было самое худшее,
что он мог сделать, но и самое опасное тоже. Куда спокойнее было знать, что она здесь, на
Земле, а не в Раю - ведь именно туда прямиком эта сволочь и отправится при первой же
возможности. Это у нее в крови, и никаким chocho ее от этого не излечишь. Даже когда он
трахал ее и она выделывала все, что он ни пожелает, в ней что-то продолжало сиять -
какая-то проклятая дерьмовая звездочка. Этакая сволочная звездочка - очень светлая, чистая
- продолжала в ней сиять, и понапрасну он изо всех сил совал ей свой chocho во все места -
таким способом ее явно не погасить.
Но теперь все кончено - в эту самую звездочку всадили двенадцать пуль - как раз туда,
где она сияла. Он все-таки сделал это, а теперь жалел: страшно стало. Он представил себе,
что там, на небесах, она сейчас вовсю действует: хлопочет, ходатайствует, встречается с кем
положено, умоляя простить его. Может, испанские священники были правы: Бог и в самом
деле милостив и бесконечно добр. Если это так - ему крышка. Она на небесах, и как раз
сейчас ему и будет из-за нее полная хана.
Перестрелка на улицах раздавалась уже совсем близко, но он не обращал больше на нее
внимания. Собственно, это уже не его дело. Либо он брошен на произвол судьбы, либо некто
другой, более могущественный, взял все в свои руки. Он прекрасно понимал, что нужно
встать, вернуться к друзьям, отдать необходимые приказы, узнать, как развиваются события,
но на него напала чисто индейская, столь свойственная кужонам, апатия; стоило подождать,
пока с помощью того, кто ему покровительствует, удача возьмет верх. А если этой
американской сукиной дочке с ее дурацкой звездочкой удалось влезть между ним и
protecciґon и преградить ему путь - тогда и вовсе делать нечего. Если самая могучая в мире
сила, помогавшая ему до сих пор, с того момента, когда впервые, еще в деревне, он доказал
свою преданность ей, покинула его - тогда оставалось только лежать да ждать своего конца,
как и положено кужону, потерявшему всякую надежду. Но это было бы несправедливо. Или
же явилось бы доказательством того, что на самом деле никого-то и нет. Но в такое поверить
он не мог. Мир - место злое, в нем слишком много следов оставил тот, кто помогает ему и
владеет этим миром; если бы не было никакой protecciґon, не смог бы он так жить до сих пор.
Его вера непоколебима. Священники, воспитавшие его, были людьми образованными, они
знали, что говорят. Даже американцы в это верят: тому свидетельством и газеты, и
высказывания самых уважаемых людей. Не стоит падать духом; нужно верить и отдаться на
волю Тому, Кто, как они утверждают, постоянно рыщет в поисках верных слуг, готовых
доказать на деле свою преданность. А он сделал все, что мог.
Ее губы, улыбка - такая нежная, беспомощная и в то же время упрямая - губы и улыбка
так и стояли у него перед глазами, а еще она как будто смотрела на него; но он ни секунды
не колебался - так было и с отцом Хризостомом, которого он глубоко уважал, но принес в
жертву, что открыло ему дорогу к власти и позволило стать lider maximo. Иначе в политике
не преуспеешь, власти не получишь - кужоны хорошо это усвоили на протяжении долгих
веков, и немцы тоже - великая цивилизованная нация, у которой был Гитлер. Он не хотел
кончить как Трухильо и принес в жертву самое дорогое - это вам не пара задушенных
цыплят.
Впрочем, она обязана признать тот факт, что, помимо детей, ей также немало помогла
выкарабкаться и боязнь потерять Хосе в том случае, если она будет и дальше катиться вниз,
опасение, что он от нее отвернется. Не имела она права так раскисать в тот самый момент,
когда вот-вот будет нужна ему как никогда прежде. Он регулярно - по меньшей мере два
раза в месяц - навещал ее, и однажды, сидя в кресле и как-то странно глядя на нее своими
внимательными глазами, вдруг сказал:
- Тебе не стоит каждый вечер появляться в клубе. Теперь это заведение у всех на виду.
Лучшее в городе ночное кабаре. Я - персона значительная, а ты все время напиваешься,
да еще и скандалы закатываешь. Вчера вечером с тобой случился настоящий припадок. Ты
выла как сумасшедшая.
Она ушам своим поверить не могла.
- Я? Боже мой, что ты такое говоришь?
- Переборщила с наркотиками, только и всего. Может, тебе лучше вернуться домой, в
Штаты, чтобы немного очухаться?
Внезапно ее охватило ужасное чувство: ей показалось, что он пытается избавиться от
нее.
Очевидно, она была в том состоянии, когда всякая мелочь приобретает масштабы
вселенской катастрофы.
- Нет, - твердо ответила она. - Я не хочу туда возвращаться.
- Почему? Тебе там будет лучше.
- Уезжать я отказываюсь. Ка-те-го-ри-чес-ки.
- О'кей, о'кей. Не стоит заводиться.
- Я не могу сейчас уехать от тебя. Ты даже не подозреваешь, до какой степени все еще
нуждаешься во мне. Здесь ведь все необходимо переделать, все. А без меня тебе не
справиться. Дорогой, я вовсе не о том, что тебе не хватает образования, - нет, совсем не о
том; дело не в твоем невежестве, да - именно невежестве... скотина ты этакая... собака!
Ты...
Она завыла, а потом - в этом она не совсем уверена, - но такое ощущение, будто
швырнула ему тогда что-то в лицо - то ли вазу, то ли стакан - точно уже не помнит. Он
схватил ее за руки; она отбивалась, ругалась и плевала ему в лицо. Слишком решительно она
завязала с наркотиками, и врач, которого вызвал Хосе, вынужден был сделать ей укол. Она
мгновенно успокоилась и сразу стала говорить с ним очень ласково, как с ребенком.
- Нужно будет создать симфонический оркестр, открыть публичную библиотеку...
Многое нужно сделать. Мы построим новую столицу, как Бразилия... Нимейер... Нужно
пригласить Нимейера... Здесь слишком грязно, слишком много следов прошлого...Мы
создадим здесь такую страну, как Соединенные Штаты, весь мир удивится...
Он по-прежнему пристально рассматривал ее - молча, со свойственной ему
неподвижностью и бесстрастием. Но именно тогда она заметила в выражении его лица
нечто, чего никогда не видела прежде: похоже, он боялся ее. Да, боялся. Он, казалось,
смотрел на нее с большим почтением и в то же время со страхом - как если бы вдруг увидел
в ней некую могучую силу, то ли неведомую ему, то ли нагоняющую на него ужас. Это было
действительно странно, но с того дня он стал относиться к ней с какой-то забавной
осторожностью, и не раз она ловила его на том, что втихаря он складывает три пальца - как у
куклы, - выдавая тем самым свой суеверный страх; а ведь она тогда испытывала по
отношению к нему особую нежность, была охвачена какой-то безудержной добротой. Изо
всех сил он старался ни в чем ей не перечить. Друзья вдруг принялись в один голос
советовать ей вернуться в Штаты, и она прекрасно понимала, что все боятся ее влияния на
него и хотят от нее избавиться. Она наотрез отказалась. Чуть было даже не выделили
военный самолет в ее полное распоряжение - политические уловки кастристски настроенных
офицеров, в этом-то она нисколько не сомневалась. И немедленно предупредила Хосе о том,
какие интриги плетут у него за спиной.
Он отреагировал на это так, что сразу стало ясно, до какой степени вымотали его те дни
- ведь тогда решалось все. Бармен "Эль Сеньора" рассказал ей потом, что Хосе так жутко
напился, что едва не разнес все заведение. Стал совершенно неуправляемым и все время
рычал, что кого-то убьет - пойдет и задушит собственными руками. Это крайне обеспокоило
ее: по всей вероятности, он имел в виду полковника Барриоса, недавно назначенного
начальником полиции и развившего немалую активность по подавлению оппозиции. Она
спросила бармена, не о Барриосе ли, по его мнению, шла речь, но он как-то обалдело на нее
посмотрел и покачал головой. Нет, он не думает, что Хосе жаждал задушить Барриоса
собственными руками, конечно же нет. Для такого рода вещей у него есть специальные
люди.
Бармен был тощим лысым вечно чем-то обеспокоенным человечком. Пятнадцать с
лишним лет он работал на полицию как осведомитель, прекрасно знал всю ее подноготную,
и Хосе, как только придет к власти, намеревался поставить его во главе службы
безопасности. Ведь подобная должность - единственное, пожалуй, что могло хоть
сколько-нибудь придать уверенности в себе такому постоянно встревоженному человеку,
который всегда был настороже: он всегда ждал худшего и повсюду ему мерещилась
опасность. Бармен страшно хотел занять этот пост, и Хосе мог полностью на него
положиться.
Хосе тогда не раз еще заходил к ней, пытался что-то объяснить, но что - непонятно, он
так и не сумел этого выразить.
- Ну, понимаете, теперь это вопрос нескольких дней. Все трещит по швам, они
попытались даже привлечь хозяина на свою сторону. Им известно, что это будет он и никто
другой. Ясное дело: теперь или никогда! Значит, нужно, наверное, оставить хозяина в покое.
- Я прекрасно все это знаю и понимаю, что сейчас не самый подходящий момент для
того, чтобы Хосе обвинили в проамериканских настроениях. Все это мне известно. Я видела
листовку кастристов, где они утверждают, будто я - шпион ЦРУ и мою работу оплачивают
империалисты из "American Fruit Company". И веду себя очень осторожно.
- Речь не только об этом, - сказал бармен. - Хозяин, знаете ли, немножко суеверен.
Понятное дело. В такой момент нужна удача. Поэтому вам бы сейчас чуть-чуть притихнуть.
Вас все время видят в церкви, вы за него молитесь, а это не слишком-то прогрессивно
выглядит, descamisados не очень-то это по душе - религия. И потом, белое может принести
несчастье.
- Белое? Я совсем не понимаю, о чем вы.
- У нас белое - цвет, не приносящий удачи. Все знают, что вы его любите, но не стоит
вот так, принародно, это лишний раз показывать... Знаете, патрон как-то на днях сказал мне,
что, даже если бы он убил вас, вы бы прямиком отправились на небеса и там принялись бы
молиться за него. Он, конечно, был пьян в стельку. Но сейчас ему нужна удача. Вы
понимаете, что я имею в виду.
Она вовсе ничего не понимала. Она хорошо знала страну, и эти суеверия,
сопровождаемые абсурдными обрядами даже в городских рабочих кварталах, были ей
знакомы, но ведь скоро они положат этому конец. Прогнивший режим, не способный уже
даже защитить себя, доживал последние дни, и она пребывала в напряжении, испытывая
восторг при мысля о том, что вот-вот ей доведется принять участие в событиях
исторического значения. Во всяком случае, она ощущала подъем и даже не притрагивалась
больше к наркотикам. Это стало делом чести, речь шла о самоуважении - ни о каких
уступках речи быть не могло, - а потом еще были дети, они смотрели на нее с такой
надеждой. Иногда ей казалось, что весь народ этой страны смотрит на нее их глазами - на
нее, на Соединенные Штаты, представителем которых она является: он нуждается в ней, и
она оправдает его надежды. Каждое утро она старательно вела уроки; теперь, когда
благодаря детям она хорошо знала испанский, они могли по-настоящему общаться. Она
обожала их. Обожала детей. Они оказывали на нее благотворное влияние - можно сказать,
даже спасли ее. Помогли вновь обрести себя, напомнили о том, кто она такая.
Пила она по-прежнему многовато, но нельзя же успеть все сразу. Ее физическое
состояние значительно улучшилось, она стала лучше спать - не снились больше эти
дурацкие кошмары, в которых открученные цыплячьи головы окружали ее и над ней
издевались. Жена вицеконсула США снова стала ее приглашать, а потом - и жена консула, и
в конце концов ее опять стали принимать в посольстве. Она отдавала себе отчет в том, что
они чуть не бросили ее. Теперь ее авторитет опять возрос. Наконец-то в посольстве начинали
понимать, что Хосе предстоит стать спасителем нации. Но они глубоко заблуждались в том
случае, если рассчитывали с ее помощью заставить его служить американским интересам.
Он их всех быстренько за пояс заткнет. Это вам не Батиста и не Хименес. На сей раз дело
обернется совсем иначе, временам американских марионеток в этой стране пришел конец.
Действующий режим доживал последние часы, и как только стало известно, что
"летучие бригады" со всех концов страны направляются к столице, а регулярные войска
отказываются принимать участие в военных действиях, правительство подало в отставку.
Хосе поддерживал генерала Карриедо - честного, ничем не запятнавшего себя человека,
много времени назад высланного из страны, проникнутого верой в людей и демократические
принципы. У него было прекрасное лицо настоящего идальго, и он немножко напоминал
Мачадо, этого великого американского идеалиста, проложившего дорогу режиму Порфирио
Диаса. Он был провозглашен президентом, и Хосе смог на все высокие посты назначить
своих друзей. Это был подлинный взрыв народного ликования; больше трех недель длилась
настоящая фиеста, и "американочка Альмайо" - ее теперь называли именно так, -
смешавшись с толпой, запрудившей улицы, целую ночь танцевала под фейерверками в
россыпях конфетти, среди разрывавшихся с треском петард. Она была до глубины души
растрогана счастьем и признательностью этих простых людей, так терпеливо и с такой
надеждой дожидавшихся этого момента. Дня освобождения, открывшего всем дорогу в
лучшую жизнь. Но предстояло еще проделать огромную работу, и начать следовало с
хорошей чистки. Комиссия по наркотикам Организации Объединенных Наций на
протяжении десяти лет обвиняла здешнее правительство в том, что оно наживается на
торговле наркотиками. Детская проституция была обыденным явлением, венерические
заболевания приобрели невиданный размах. Сточная вода попадала в питьевую, заражая ее,
что стало даже предметом шуток; был, например, в ходу такой анекдот: уличный мальчишка
окликает американского туриста: "Мистер, мистер, хочешь переспать с моей сестренкой?"
Турист смотрит на него с ужасом: "Я? С твоей сестренкой? Да здесь даже стакан воды
выпить страшно!" Конечно, все это невозможно было изменить сразу - тут работы на целую
жизнь: нужно сформировать кадры специалистов, найти новые источники финансирования и
экономические ресурсы. Причем действовать следовало с определенной долей
осторожности, не разрушая существующего уклада, - нельзя же все поставить с ног на
голову, как это сделал на Кубе Кастро. Она между тем продолжала по утрам вести уроки - в
детях она просто нуждалась. В их присутствии она полностью обретала себя, свои былые
мечты и надежды; дети придавали ей храбрости. По-прежнему вести занятия было не так уж
легко - теперь она работала над куда более значительными проектами, но все равно каждое
утро она неизменно появлялась в классе. То были незабываемые часы. Каждый раз, когда
шофер привозил ее туда, возле школы стояла толпа родителей, они с почтением ждали -
просто так, чтобы посмотреть на нее: эти славные люди знали, что она - невеста самого
могущественного человека в стране; иногда они обращались к ней с жалобами или
просьбами об оказании материальной помощи. Время от времени туда приезжали
радиожурналисты, ведущие программы новостей, и пару раз ей довелось иметь дело с
репортерами американского телевидения. Ей наконец-то удалось коечего добиться. Так,
например, исключительно благодаря ее влиянию правительство приняло решение о
реконструкции телефонной сети.
Местный телефон всегда приводил ее в отчаяние. Всякий раз, когда снимаешь трубку,
возникает такое ощущение, будто тебе приходится продираться сквозь какие-то джунгли,
наполненные самыми экзотическими звуками. А телефон - вещь немаловажная, это символ
прогресса и современного образа жизни. На самых отдаленных равнинах индейцы сразу же
ощутят, что о них наконец-то стали проявлять хоть какую-то заботу.
Когда она завела об этом речь, минуло лишь несколько недель с того момента, как
новое правительство пришло к власти. Пытаясь встретиться с Хосе, она наткнулась на
некоторые препятствия - вполне естественно, ведь он становился крайне занятым человеком.
Тем не менее иногда он виделся с ней, и всякий раз ее поражало его отношение к ней,
становившееся все более странным; вид у него был не просто недоверчивый, но к тому же
еще и... О, конечно, это смешно, но выглядел он по-прежнему несколько испуганным.
Сначала он и слышать ничего не хотел. Никак не мог взять в толк, с чего бы вдруг его
стране понадобилась современная телефонная сеть - кто и кому тут звонить-то будет?
Но она стояла на своем: нужно, нужно, она это заявляет ка-те-го-ри-чес-ки. Это
произведет очень хорошее впечатление на Соединенные Штаты. Телефон - первый признак,
по которому американские деловые люди будут судить о том, достигло ли новое
правительство каких-либо успехов на поприще прогресса. Символ стремления к порядку и
хорошей организации дела.
Как только из Нью-Йорка можно будет звонить напрямую в любой район страны,
вопрос о привлечении иностранного капитала будет уже частично решен. Похоже,
последний довод произвел на него впечатление, и он согласно закивал головой:
- О'кей, о'кей. Я подумаю. Успокойся.
Та нелюбезность, с которой он на это согласился, немного задела ее: такое впечатление,
будто он что угодно готов сделать, лишь бы она отстала; но она всегда была слишком
обидчива.
- Можно подумать, я о подарке тебя прошу. Это не мне нужно - твоей стране.
- Я же сказал: о'кей.
Конечно, враги Хосе тут же принялись распускать всякие неблаговидные слухи;
сочинили даже байку о том, будто затеянная правительством реконструкция телефонной
сети - работы велись уже полным ходом на средства монополий Уолл-стрит с привлечением
американских специалистов - направлена единственно на то, чтобы облегчить задачу
полиции и ужесточить контроль над отдаленными районами страны, дабы ничто не могло
ускользнуть от всевидящего ока диктатора. Цинизм этих людей, их стремление саботировать
все, что предстояло сделать Хосе, объясняли - и в определенной мере оправдывали - не то
чтобы репрессии - их как таковых не было, это не правда, - но ту жесткость, с которой он
старался устранить всех, кто предпринимал попытки строить препятствия на пути к
прогрессу. А она уже подумывала о более грандиозных предприятиях. Собиралась
позаботиться о том, чтобы в столице появились библиотека и музей современного искусства.
Последнее она считала крайне важным, особенно с точки зрения психологической, - как
доказательство того, что новая власть намерена порвать с прошлым. Думая о том, что
население страны даже не слышало о Браке, Пикассо или хотя бы импрессионистах, она
прекрасно отдавала себе отчет в том, до какой степени здесь было принято игнорировать
духовные потребности народа. Музей современного искусства был просто необходим.
Посещение его можно было бы сделать обязательным для школьников и рабочих. А крестьян
из отдаленных районов придется привозить на военных грузовиках. И в их сердцах вспыхнет
некая искорка, которая, может быть, вызовет впоследствии настоящее культурное
возрождение, восстановит оборванную связь с творческими традициями искусства
доколумбовой эпохи. Нужно было найти оригинальное архитектурное решение: здание в
современном стиле, но в то же время напоминающее об археологическом прошлом страны.
Она сама нарисовала проект и послала его в Институт Форда. Ответ оттуда пришел
обнадеживающий. Она, между прочим, была удивлена, когда обнаружила, до какой степени
ею теперь интересуются в Соединенных Штатах - губернатор Рокфеллер даже прислал ей
фотографию с автографом.
Часами напролет, улыбаясь от счастья, она мечтала. В то, что искусство, архитектура и
еще - классическая музыка способны коренным образом изменить условия жизни народа,
она верила всегда. Как только вся страна будет застроена архитектурными ансамблями,
созданными такими людьми, как Нимейер, сразу же, как некий побочный продукт
прекрасного, последует решение социальных и экономических проблем. Нельзя рассуждать
о "прожиточном минимуме", полностью отмахиваясь от основной потребности человеческой
души. Сама она лучше, чем кто-либо другой, знала это всепожирающее божественное
стремление. Но поскольку во всей стране не было ни одной картинной галереи, она
довольствовалась тем, что ежедневно ходила в церковь и, обливаясь слезами, отдавалась там
пожиравшему ее эстетическому чувству. В Нью-Йорке есть музей Метрополитен, Музей
современного искусства, музей Гугенхейма - там-то нетрудно утолить духовную жажду. Но
здесь единственным прибежищем были церкви - хоть какой-то суррогат культуры.
Самая крупная ежедневная газета в разделе светской хроники опубликовала ее
фотографию. Она уже сама начала воспринимать себя этакой Эвитой Перон, но, конечно,
совсем в другом роде - ведь она считает, что во всем нужно неотступно следовать по
демократическому пути воспитания и убеждения.
Новое правительство - Хосе в его состав не входил, ибо предпочел оставить
ответственность за первые шаги новой власти за генералом Карриедо, - приказало послу
Соединенных Штатов в сорок восемь часов покинуть страну, но Вашингтон живо
отреагировал на это, увеличив размер американской помощи, и вскоре в столице появился
новый посол, который повел себя по отношению к ней очень заискивающе: конечно, стало
известно, что с ней следует считаться. Однако она понимала, что первой дамой государства
ей не бывать: в такое теперь способны были верить лишь ее горничные да повар. Вполне
естественно, если принять во внимание политическую ситуацию. Хосе не мог жениться на
американке: в момент, когда повсюду свирепствовали антиамериканские настроения, это
было бы настоящим политическим самоубийством. Но относился он к ней по-прежнему с
уважением, с какой-то даже застенчивостью, и вел себя так, словно был в церкви; а иногда
она ловила на себе его встревоженный взгляд. Однажды даже случайно увидела, как он
трижды сплюнул - еще одно проявление индейских суеверий: это якобы отводит беду. Она
ничего больше не понимала. Его друзья, между прочим, говорили, что она - святая, а Хосе
знал все, о чем говорили люди. Его полиция была вездесуща, особенно с тех пор, как генерал
Карриедо был вынужден подать в отставку и в интересах своего здоровья уехал в
Швейцарию, а Хосе возглавил военную хунту. Почему он выглядел так, словно боялся ее,
тогда как она его обожала, беспрестанно за него молилась и ее единственной в жизни целью
было помочь ему вести страну по пути в светлое будущее?
Она уже начала предпринимать попытки убедить его в том, что в столице следует
построить публичную библиотеку - большое семиэтажное здание на площади Освободителя,
словно возносящийся ввысь символ прогресса и революции. Он и слышать ничего не хотел.
Считал, что это - выброшенные на ветер деньги, ведь девяносто пять процентов населения
страны не умеют читать. Он не понимал, что речь тут идет о том, чтобы дать народу залог
лучшего будущего, дать надежду, и тем самым занять определенную идейно-политическую
позицию.
Способ убеди
...Закладка в соц.сетях
