Жанр: Драма
Пожиратели звезд
...достойный выход из
положения, позволявший к тому же не только избежать мучительной смерти, но и уйти из
жизни с воинскими почестями. Одна мысль о возможности избежать пыток, лишить своих
врагов права на осуществление законной мести, украсть у них долю ярости и неистовства,
смакуя собственную последнюю фиесту, приводила его в состояние какого-то пьянящего
отчаяния, исступленной радости; он с гордостью ощущал, как в жилах его вскипает та
воображаемая капелька испанской крови, которой он, может быть, обязан всем своим
изнасилованным индейским бабушкам-прабабушкам. С выпученными от восторга, ужаса и
сознания торжественности момента глазами, он стоял по стойке "смирно", воздев руку, и -
наконец прокричал последнюю команду. Под градом пуль он склонился вперед, фуражка
скатилась на землю, вслед за ней - его тело.
- Силы небесные, - сдавленным голосом сказал тряпичный Оле Йенсен смертельно
побледневшему Агге Ольсену. - Он, оказывается, тоже был артист. И, дорогой мой,
настоящий талант. Все наше цирковое братство понесло невосполнимую утрату.
Раздался звук мотора, визг шин, и бесстрастное лицо марионетки повернулось в
сторону шоссе: юная американка вскочила за руль "кадиллака", и машина - насекомое,
раскинувшее серые от пыли крылья, - неслась уже на полной скорости вниз по дороге.
- Только полюбуйтесь, - вздохнула кукла. - Что это она надумала?
- Вероятно, спасти его, - сказал чревовещатель. - Сразу видно, Оле Йенсен, что вас
никогда по-настоящему не любили... Хочет попытаться его спасти, только и всего.
- Хмм, - хрюкнула кукла. - Никогда еще мне не доводилось слышать о том, чтобы
кто-то из вас, несчастных созданий из плоти и крови, мог обрести спасение на этой грешной
земле.
- Плохо вы знаете американок; они всегда полны добрых намерений и решимости, -
сказал Агге Ольсен. - Совершенно лишены каких-либо сомнений и до такой степени
идеалистки, что умудрились завладеть семьюдесятью пятью процентами всех состояний в
Соединенных Штатах. Такие женщины выигрывают все войны, которые проиграны
мужчинами. К тому же она явно любит его. Подобные вещи нередко случаются.
Марионетка вглядывалась в клубы пыли, тающие над дорогой. Потом покачала
головой.
- Хмм, - хрюкнула она опять, но на сей раз было в этом звуке что-то сильно похожее
на волнение, даже, может быть, на зависть или сожаление. - Ну, остается лишь в очередной
раз поздравить себя с тем, что я не принадлежу к роду человеческому. Сердца у меня, хвала
Всевышнему, нет.
Глава XXIII
Спотыкаясь о камни, продираясь сквозь заросли кактусов, он скользил по тропинке;
плоды каких-то растений при малейшем прикосновении с треском лопались и брызгали на
него зеленоватым соком; он прокладывал себе дорогу голыми руками, окровавленными
ладонями раздвигал колючие ветви, натыкался на обломки скал, а на губах его застыла самая
древняя, самая наивная из всех свойственных человеку улыбок - та, что идет из глубин
одиночества в те мгновения, когда в окружающем безразличии почудится вдруг некий
долгожданный знак внимания, благорасположения, некий намек на личную связь между
слугой и благожелательно настроенным хозяином. Левая рука одеревенела, не двигалась, от
плеча к телу расползалась пульсирующая боль. Перед глазами плясал белый город,
временами он совсем исчезал, и тогда приходилось останавливаться и, прислонившись к
какому-нибудь камню, ждать, когда окружающий мир вернется на место. В ушах гудели стаи
мошек - но мошек не было. Белый шелковый костюм был испачкан землей, кровью, соком
растений - словно та рубаха, в которой он ходил, когда был учеником матадора. Когда,
вынырнув из хаоса колючек и камней, он устремился по мощеной городской улице мимо
сидящих верхом на стульях возле своих лавочек мелких торговцев - жены их тем временем
выбегали на улицу, чтобы схватить детей и затолкать их в дом или прижать к себе, провожая
его взглядом, - он так остро ощутил, что наконец близок к заветной цели, что готов был
запеть. При виде его прохожие замирали, выкатив от страха глаза. Один цирюльник,
легкомысленно оставивший своего клиента, выскочил на улицу с бритвой в руке и
совершенно ошалел; когда Альмайо остановил его, чтобы спросить, где находится гостиница
"Флорес", он, похоже, проглотил язык. Судорожно махнул бритвой в направлении моря,
проклиная себя за то, что вылез из парикмахерской, и, закрыв глаза - в явной надежде на то,
что, когда он их откроет, lider maximo уже дематериализуется, а сам он, может быть, еще
увидит жену и детей, - так и продолжал размахивать своим рабочим инструментом.
- Отведи меня туда.
Лицо цирюльника приняло землистый оттенок, но он все-таки пошел - с
остекленевшими глазами, как сомнамбула, словно саблю сжимая в руке бритву. Так он
дошел до самой гостиницы, указал на вход и, поскольку Альмайо толкнул дверь и вошел
внутрь, поспешно кинулся назад и с размаху налетел на дуло автомата одного из охранников;
цирюльник завизжал, отпрыгнул в сторону и бросился бежать; стоило ему, однако,
обнаружить, что чудо все-таки произошло и он остался в живых, как любопытство вдруг
возобладало над страхом.
И - впоследствии весь квартал дружно сочтет это проявлением высшей степени отваги
- так и остался стоять посреди улицы, глядя туда, откуда только что бежал, ибо понял, что
подобная смелость способна сделать его знаменитостью: до конца своих дней ему будет о
чем поговорить с клиентами.
Альмайо вошел в холл - закрытые ставни, растения, зеленая полутьма; увидел
традиционного попугая, привязанного к жердочке, внутренний дворик с фонтаном и двумя
фламинго, откуда-то издалека доносились звуки транзистора; справа был бар и еще одна
дверь - она выходила на другую улицу. Внезапно транзистор смолк, и он услышал, как
журчит фонтан во внутреннем дворике. В холле было два-три человека - они словно вдруг
обратились в соломенные чучела. Он направился к бару, выпил воды, потом - стакан текилы,
а затем схватил бутылку и опрокинул в себя добрую ее половину. Ему казалось, что левой
руки у него больше нет, он потрогал ее, но ничего не почувствовал - ни малейшей боли. Над
стойкой, куда он поставил бутылку, увидел свой портрет в рамке, а под ним - хозяина
гостиницы; тот либо не додумался еще убрать портрет, либо не был уверен, что от оригинала
действительно удалось избавиться. Челюсть у хозяина гостиницы отвисла, выпученными
глазами он смотрел на Альмайо. Тот открыл было рот, чтобы задать вопрос, но внезапно при
мысли о том, что Джек, может быть, уже бросил его и уехал из города в поисках новых
ангажементов - к Рафаэлю Гомесу или какому-нибудь другому многообещающему
политическому деятелю, - его охватил такой ужас, что пришлось вновь схватиться за
бутылку - даже после этого он хриплым голосом едва смог произнести имя того, кого столь
долго искал:
- El Seсor.
Хозяин еще шире раскрыл глаза, челюсть у него отвисла еще больше и мелко
затряслась, на лице крупными каплями выступил пот; словно парализованный, он оцепенел,
не в силах произнести ни слова.
Здоровой рукой Альмайо ухватил его за рубаху с такой силой, что вырвал клок волос,
росших на груди.
- Говори, болван, я хочу видеть сеньора Джека. Где он? В какой комнате?
Сквозь туман изумления и страха до хозяина все-таки как-то дошло наконец, что
генерал Альмайо, против которого, говорят, восстала армия, lider maximo, только что
объявленный по радио "бешеной собакой, пристрелить которую обязан всякий, кому она
попадется на пути", стоит перед ним и спрашивает номер комнаты, где живет artista,
остановившийся в гостинице со своим ассистентом и каждый вечер дающий представление в
разъединственном в городе кабаре. Он наконец обрел дар речи и пролепетал:
- Четвертый этаж, комната одиннадцать.
Альмайо оттолкнул его, и хозяин гостиницы увидел, как он нетвердым шагом
направляется через холл к лестнице, оставляя на плитках пола кровавые следы. Хозяин тупо
уставился на эти следы, затем схватил бутылку и с жадностью - насколько позволяло
полусдавленное горло, все еще ощущавшее на себе руку Альмайо, - отхлебнул текилы.
Альмайо с трудом поднялся по лестнице и на мгновение замер, стараясь остановить
пляшущие перед глазами черные эмалевые цифры на двери одиннадцатого номера. От
трясшей его лихорадки в сочетании с выпитым спиртным и слепой надеждой верного
животного весь мир вертелся вокруг него - цифры двоились и троились в глазах, разлетаясь
в разные стороны, а под ними красовались пять дверных ручек. Наконец ему удалось
нащупать и как следует ухватить одну из них. Он толкнул дверь и вошел в номер.
Мир по-прежнему вертелся вокруг него, но, собрав все оставшиеся силы, он сумел
остановить эту пляску.
Первым, что он увидел, был плохо одетый неряшливого вида человек, сидевший
верхом на стуле. У него был желтый цвет лица, и Альмайо, жадно вглядываясь в его черты,
заметил, что белки глаз у него такие же желтые, как и кожа, - будто он болен тяжелой
формой желтухи, - волосы такие же жирные, как лицо, на которое они свешиваются, а во
взгляде сквозит насмешливое презрение - почти что ненависть. Затем увидел нечто весьма
странное: человечек держал перед собой огромную коробку кухонных спичек - одна из них
догорала в его руке; когда пламя погасло, он быстро поднес спичку к носу и - одной ноздрей
- глубоко, с каким-то сосредоточенным восторгом на лице втянул в себя запах серы; потом
быстро обнюхал спичку, почти прижав ее к носу, словно стараясь не упустить и малейшего
следа дивного запаха. Затем скорбно взглянул на остывшую спичку и выкинул ее. Грусть и
ностальгия отразились у него на лице; какой-то момент он пребывал в глубокой
задумчивости, словно уйдя в воспоминания и сожаления о прошлом, которое воскресил в его
памяти легкий серный запах.
- Скучный город, жалкая гостиница, - по-английски сказал он. - И повсюду - даже в
твоей комнате - грязные индейцы. Вот так, нисколько не стесняясь, они запросто
вваливаются к тебе, даже не постучав. Но я знаю, что вам, бедный мой старина Джек, это
безразлично.
Вам все безразлично. Вы сдались. Сдались, я полагаю, уже много веков назад. Теперь
вы и не пытаетесь стать тем, чем были когда-то. Выдохлись. Довольствуетесь тем, что
дрыхнете без передышки... Что бы ни происходило - извержения вулканов, землетрясения,
какие угодно катастрофы - вы дрыхнете. Вам на все плевать. Из него, любезнейший, ничего
теперь не вытянешь, уж поверьте, - хотя вы, конечно же, ни слова по-английски не
понимаете. Взгляните на него. Конченый человек. Босяк какой-то. И это при том, что сотни -
нет, тысячи, должен вам сказать, ибо все это кажется таким далеким - лет назад он был
величайший талант... наивеличайший.
Возле окна стояла кровать; на ней, поверх одеяла, накрыв лицо газетой - от мух, -
лежала та самая выдающаяся личность, к которой были обращены эти слова. Две ноги в
черных брюках от вечернего костюма, не снятого, должно быть, после вчерашнего
представления, да пара стоптанных башмаков - вот и все, что Альмайо смог увидеть.
Человек на кровати храпел, и газета на лице ритмично поднималась и падала.
- Слышите, любезнейший? - с ухмылкой спросил первый тип. - Храпит он все еще
мощно. Но, поверьте, это - последний отзвук его былого могущества. Второго такого
таланта в мировой истории нет... вот и все, что от него осталось.
Говорил он злорадно, с явным удовлетворением, насмешливо поглядывая на своего
компаньона. Тот хрюкнул, пошевелил ногами, но лица его по-прежнему не было видно.
Альмайо заметил лишь седые волосы по обеим сторонам газеты.
- Впрочем, мне тоже нечем уже похвастаться, - с унынием в голосе продолжил первый
тип. - Дела обстоят далеко не блестяще. Были времена, когда мы вели королевскую жизнь,
познали истинное величие, успех; толпы народу заискивали перед нами; но теперь от всего
этого остались лишь воспоминания...
Он взял из коробки еще одну спичку, чиркнул ею и какое-то время молчал, с явным
удовольствием глядя на ее маленькое пламя, затем погасил ее и тотчас сладострастно втянул
носом запах серы.
- Да, милейший, от всего этого остались лишь воспоминания... воспоминания да
ностальгия. Уж тут ничего не поделаешь, таков закон. Нечто вроде закона Ньютона - он
никого не щадит. Все всегда завершается падением. Как бы велики вы ни были, как бы
высоко ни взлетали, вас неизбежно ждет падение. Вниз. Этакий - как говаривал данный
субъект - всеобщий закат и падение. Его время теперь уже почти истекло, остались какие-то
крохи - в самый раз, чтобы зарабатывать на жизнь, выступая в кабаках. Вы представляете, о
чем идет речь?
Самая крупная величина в звездной истории всего этого цирка! Но вы, милейший,
пьяны куда больше моего, к тому же вы всего лишь грязная индейская свинья, и вам глубоко
наплевать на все это - вы даже не знакомы с языком Шекспира.
- Я говорю по-английски, - сказал Альмайо.
Субъект на стуле приподнял брови - он был несколько удивлен.
- В самом деле? И что же вам тут понадобилось, в честь чего вы вломились в нашу
частную жизнь, грубо поправ это священное право любого английского джентльмена?
- Я - Хосе Альмайо, - сказал индеец.
Временами он видел пять или шесть человечков - они хороводом кружились вокруг
него; ноги у него подламывались, он горел в лихорадке и надежде - его жгла та последняя
всепожирающая надежда, что сильнее любой иной: было ведь в этом типе на стуле что-то
странное, мерзкое, сбивающее с толку - а это обнадеживало, позволяло еще надеяться, за
что-то цепляться.
- Хосе Альмайо, - повторил он. - Вы же знаете.
Человек на стуле, не сводя с него глаз, чиркнул очередной спичкой, и десятки огоньков
заплясали вокруг Альмайо.
- Понятия не имею, - сказал человек. - Впервые слышу.
Альмайо сжал кулаки.
- Не правда, - зарычал он. - Я сделал все, что нужно. Я - Альмайо, Хосе Альмайо.
Тип на стуле поднес к носу погасшую спичку - чуть не в ноздрю ее запихал - и
вдохнул серный запах.
- Чудное воспоминание обо всем утраченном... о временах минувших... о многих
замечательных местах, - сказал он. - Но вам не понять. Такое нужно познать. Закат.
Никогда, вы слышите, никогда я не поверил бы, что такое может случиться с нами...
Альмайо пришлось еще раз собрать все свои силы, всю волю, чтобы остановить вновь
завертевшийся вокруг него мир. Он прислонился к стене. Непонятные вещи, которые
говорил этот человечек, доносились до него как бы издалека, но то было добрым знаком.
Они доносились оттуда, где нет уже никакой реальности. И мир далеко неспроста вот так
крутится вокруг него. Этак раскрутить весь мир и заставить землю дрожать под ногами Хосе
Альмайо способен лишь кто-то очень и очень могущественный.
- Послушайте, - сказал он. - Вы же знаете, кто я. Уверен, вы обо мне слышали. Я... у
меня неприятности.
Тип на стуле, похоже, заинтересовался.
- Слышишь, Джек! У господина неприятности. Нечто новенькое на этой грешной
земле, да? У этого индейца неприятности, и он пришел к тебе, просит тебя помочь, потому
что много о тебе слышал. Ему рассказывали о твоих фокусах. Ты слышишь, Джек? Ну же,
проснись, бродяга этакий. На сегодня ты уже исчерпал свою дозу забвения. Только посмотри
на себя, дружище. Кончить вот так, в грязном захолустье, в ночном заведении распоследнего
пошиба... так мало того, ты еще и меня тащишь с собой на дно... Ну-ка, вставай. У нас
гости.
С кровати донеслось какое-то ворчание, и лежащий на ней человек отбросил газету.
Некоторое время он, проснувшись лишь наполовину, продолжал лежать, глядя куда-то в
пространство. Это был старик с благородной внешностью hidalgo; он вполне мог быть
испанцем; на редкость красивое лицо светилось нежностью, волосы были совсем седыми.
Короткая испанская бородка. Галстук-бабочка сполз набок; жилет сиреневого шелка. Старик
с трудом приподнялся на локте и взглянул на Альмайо. Он выглядел опечаленным,
несчастным, уязвленным и униженным.
- Что происходит? - спросил он. - Кто этот человек? Что еще от меня нужно? Почему
меня никогда не оставляют в покое? Что я им всем такого сделал? Я все же имею право хоть
на минутку забыть этот проклятый мир. Так нет же, меня опять будят. Ни малейшего
уважения к великим артистам. Что это за индеец совершенно безумного вида? В один
прекрасный день я выйду из себя, вот тогда я вам покажу...
- Нечего уже показывать, - сказал его компаньон. - Ноль. Пшик. Финиш. Никто уже
всерьез вас не принимает.
- Кто вы?
Альмайо не ответил. Молча смотрел на благородного вида старца. Тот как раз зевал,
сидя на кровати. Подтяжки болтались между ног. Невероятно. Это не мог быть Джек. Это
какой-то самозванец, мошенник, воспользовавшийся тем, что вокруг имени подлинного
Джека столько тайн и легенд. Альмайо цеплялся за последнюю надежду, но
действительность была столь банальна, тривиальна, что для того, чтобы не разувериться
вовсе, ему пришлось собрать всю свою храбрость, призвать на помощь всю свою веру.
- Я много слышал о вас, - хрипло сказал он. - Долгие годы я слышал о вас всякие
вещи.
Вы, получается, - тот величайший, единственный, настоящий. Мне всю жизнь только
об этом и твердили. И я в это верю.
Сидевший верхом на стуле человечек хихикнул.
- Слышал, Джек? Он в нас верит, думает, мы - могущественнее всех. Видишь, не
пропала еще наша репутация. Есть еще человек - пусть это хоть и какой-то явно
обожравшийся наркотиками индеец, - который в нас верит. Ради этого стоило приехать
сюда.
- В нас! - возмутился старик. - Молодой человек, если здесь кто-то и может гордиться
тем, что вправе претендовать на какое-то величие, то это я и никто кроме меня. Рад с вами
познакомиться.
Слова Альмайо его, похоже, весьма приободрили. Он выпрямился и, запустив обе руки
в свою благородную гриву, принялся ее приглаживать.
- Мы! - гневно повторил он. - Да вы теперь только и можете, что днями напролет
нюхать серные спички - за неимением лучшего.
Он вздохнул.
- Но нет смысла отрицать: имеет все-таки место некоторая утрата былой власти,
некоторый спад. Рано или поздно все мы приходим в упадок. Нет смысла отрицать.
- Мы были величайшими артистами всех времен - сказал его компаньон, - это вам
скажет любой, кто знаком с историей мюзик-холла. Две крупнейшие величины в мире
зрелищ.
Неизменно первые имена в афише. Толпы в восторге, короли заискивают. И дружище
Джек, здесь присутствующий, - величина номер один. Да, признаю: он был гораздо более
велик, нежели я. Выступали мы вместе, но главным был он.
- У меня есть все возможные награды. Все ордена.
Его компаньон насмешливым взглядом специалиста - так смотрят опытные
ярмарочные зазывалы, знающие толк в публике, - разглядывал индейца.
- Вы, может быть, и не поверите, но он был способен остановить солнце, вызвать
землетрясение, мертвых мог воскрешать. Мог одним движением бровей устроить наводнение
- в наводнениях он был очень силен; а еще в эпидемиях, хотя эпидемии - не сочтите за
нескромность - были скорее по моей части. И кое на что мы еще способны - он, во всяком
случае, ибо что до меня... Если вечером вы придете на выступление, сами увидите.
- Пустяки, - сквозь зубы процедил старик. - Сущие пустяки по сравнению с тем, что я
мог прежде... но, следует заметить, в этом повинна и публика тоже. Публика уже не та, что
раньше. Она утратила веру. Люди стали слишком циничны, им не хватает невинности, души;
у них жесткие глаза, а в таких условиях работать тяжело. И это очень грустно.
- Довольно, Джек, не стоит опять впадать в нытье, - сказал компаньон. - А не то я
разрыдаюсь. Следует признать очевидное. Ты - из бывших.
- Запрещаю тебе называть меня так, - возмущенно воскликнул Джек, метнув на него
разъяренный взгляд. - Где бы ты был сейчас без меня?
Ассистент усмехнулся.
- А ты без меня? - спросил он.
Они совершенно забыли о присутствии индейца и принялись поносить друг друга,
словно престарелые супруги в разгаре семейной сцены.
- Никогда мне не следовало брать тебя к себе ассистентом, вот в чем дело, - вопил
Джек.
- Без меня ты и гроша бы уже не мог заработать, - ехидно верещал компаньон. - Не
забывай, что я - часть твоего номера. Это я отыскиваю ангажементы, мне всегда доставалась
самая грязная работа - ради того, чтобы ты получил свои аплодисменты... Почести и слава
всегда были привилегией вашей милости, а я только вкалывал в полной безвестности...
Внезапно он замер, разинув рот и не сводя глаз с дула пистолета, который сжимал в
руке Альмайо.
- Покажите немедленно, - сказал кужон. - За свою жизнь я много о Джеке слышал.
Теперь хочу увидеть этот номер.
- Но это неприятно, в конце концов, - дрожащим голосом сказал человечек на стуле. -
Приходите вечером на представление.
- Вечером меня в живых не будет, - спокойно сказал Альмайо. - Покажи, что ты
умеешь.
Я хочу знать, есть ли он на самом деле, подлинный талант. Хочу увидеть его
собственными глазами, прежде чем подохну. Поторопись, иначе обоих пристрелю как собак.
Старик словно окаменел. Дуло револьвера явно повергло его в ужас. Альмайо
почувствовал, как испаряется последняя капля надежды. Джек боялся пули.
- Похоже, молодой человек слышал о нас много лестного, - с трудом пролепетал
человечек на стуле; вид у него стал совсем ничтожный. - Боюсь, он ожидает слишком
многого от двух бедных странствующих магов. Советую тебе показать ему что-нибудь. Ну
же, встряхнись... Судя по его физиономии, нам следует проявить благоразумие... и
осторожность. Он либо сумасшедший, либо наркоман, либо и то и другое сразу. Нет ничего
опаснее этих пожирателей звезд, если они вовремя не получат своей дозы.
- Почему меня никогда не оставляют в покое? - молвил Джек. - Вот что мне хотелось
бы знать.
- Похоже, ты не совсем еще потерял свою репутацию, - ответил ассистент. - От былой
славы кое-что осталось.
- Я не в настроении делать что бы то ни было, - опустив голову, сказал Джек.
- Теперь тебе нужно зарабатывать па жизнь, как это делают все, - сказал ассистент. -
Великим временам пришел конец. Хорошо еще, я нахожу для тебя какие-то ангажементы.
Мне даже иногда приходит на ум нечто ужасное. Думается мне, если сей молодой
человек влепит тебе пулю в сердце - а он, как мне кажется, вполне на это способен, -
знаешь, что из этого выйдет? Я полагаю, ты умрешь, Джек. Каким бы невероятным это ни
казалось.
- Ну, тут ты преувеличиваешь, - буркнул Джек.
- Да говорят же тебе. Умрешь. Я прекрасно представляю себе всю чудовищность
подобной вещи, но, думаю, все будет именно так. Полагаю, ты утратил даже это, Джек. Пал
так низко.
Готов поспорить: теперь ты стал смертным. Хочешь в этом убедиться?
- Ладно, хватит, - проворчал Джек. - Сейчас я им займусь.
Он встал - подтяжки волочились за ним по полу - и направился к Альмайо.
Посмотрел ему прямо в глаза.
Кужон горел в лихорадке; он выпил полбутылки текилы, совсем обезумел от тревоги,
безнадежности всего происходящего и горячего желания уцепиться хоть за соломинку,
чтобы не потерять своей веры. Стоял, сжимая в руке револьвер, и нужно ему было совсем
немного: увидеть все собственными глазами. Только одного он желал: прежде чем
подохнуть, обрести вновь хоть искорку веры. Где-то в глубине души он даже был готов дать
себя одурачить. Но слишком много видел он разных фокусников, слишком много повидал на
своем веку артистов, и, невзирая на крайнюю усталость, загипнотизировать его под силу
было разве что великому таланту.
- Ладно, - сказал Джек. - Смотрите мне прямо в глаза. Сейчас вы увидите, на что я
способен. Смотрите... Я взмываю в воздух... Парю в пространстве...
Но Альмайо видел лишь убогий гостиничный номер, старого человека посреди
комнаты - тот молотил руками по воздуху, да порочного вида ярмарочного зазывалу,
вдыхавшего серный запах кухонных спичек.
- Ну вот, - важно сказал старик. - Медленно, неудержимо я поднимаюсь вверх, все
выше и выше... вокруг меня - сияние... я восседаю на облаке... вы слышите хор ангелов...
Расстегнутая ширинка, болтающиеся меж ног подтяжки - он по-прежнему прочно
стоял на вытертом коврике, молотя руками по воздуху.
- Это ничто по сравнению с тем, что выделывал старик во время своего расцвета, -
откуда-то очень издалека доносился свистящий голос ассистента. - Ему не было равных. Все
его любили, все перед ним преклонялись, заискивали, его имя значилось первым в афишах
всех мюзик-холлов мира, все - даже коронованные особы - с уважением склоняли перед ним
головы. Но теперь он способен лишь на пару футов оторваться от земли, а мне по части
пламени да серы... только кухонные спички и остались!
- Теперь вы видите, как я медленно спускаюсь, - произнес старик, - очень медленно...
спускаюсь, спускаюсь... все ниже и ниже... И вот опять на земле. Вы все видели.
- Может быть, после этой небольшой частной демонстрации его замечательных
способностей вы - исключительно по дружбе - захотите одолжить мне скромную сумму -
долларов двадцать? - спросил зазывала.
- Я сейчас убью вас обоих, - прошептал Альмайо.
Ошеломленные пройдохи молча переглянулись.
- Вы не видели, как я парил в воздухе? - встревоженно спросил старик.
- Отребье жалкое, - сказал Альмайо. - Я видел сотни таких, как ты. Ноль без палочки.
Тебя вообще нет.
- Черт возьми, - в ужасе произнес старик. - Это и в самом деле конец. Я совсем
обессилел.
Что же с нами теперь будет?
Его сообщник, похоже, вконец растерялся.
- Молодой человек, - заговорил он жалобно, - маэстро готов предпринять еще одну
попытку...Может быть, если бы вы соизволили убрать револьвер... условия не самые, что
называется, благоприятные...
А Джек уже рухнул на кровать. И лежал там, схватившись за голову.
- Ни за что мне не следовало приезжать сюда. Дома нужно было сидеть. Помнишь, что
я мог прежде? А какая была публика? Помнишь, что обо мне писали? Как могло случиться
подобное со мной? Кто же - со мной-то - мог такое сотворить?
- Публика никудышная, - пробурчал ассистент. - Слишком много повидали, ни во что
не верят. Не стоит и рыпаться больше.
Обыкновенные люди, два несчастных человечка - что-то пытаются из себя корчить,
пыжатся обмануть самих себя, как-то успокоить. Не станет он их убивать. Они заслуживают
то
...Закладка в соц.сетях
