Жанр: Драма
Пожиратели звезд
..., вой - все разом стихало. А потом... потом
происходило нечто поистине необычайное. Кресло, в котором он сидел, поднималось в
воздух - одним рывком - иногда метров на пятнадцать, даже больше. Высота всякий раз
бывала иной - и там, в воздухе, он и сидел - безо всяких там видимых или невидимых
тросов, совершенно безо всяких специальных приспособлений, без ничего - в этом директор
"Тиволи" был уверен абсолютно, а "Тиволи" - заведение солидное, с хорошей репутацией.
Вдобавок ко всему и кресло не представляло собой ничего особенного - обычное кресло, в
таких сидят все зрители... гвоздями прибитое к полу.
Произнесши последние слова, директор посмотрел Чарли Куну прямо в глаза. Но
Чарли Кун не клюнул на эту удочку. Подобные штуки он слышал не раз. И верил лишь тому,
что видел собственными глазами.
Но это было не все. Некоторое время пресловутый Джек так и висел в воздухе - нога на
ногу, читая газету. Потом тщательно складывал ее, совал в карман и внезапно разом исчезал
- да, буквально растворялся в воздухе: кресло по-прежнему висело, но в нем было пусто;
явление сногсшибательное, поразительное, изумительное, невозможное - зрители сидели
разинув рты, на их лицах застывали всевозможные выражения - от панического ужаса до
полного отупения, а потом Джек появлялся вновь - с бокалом вина, покуривая сигару, он
сидел все в той же позе - нога на ногу. Наконец кресло плавно и медленно опускалось - и
это было все.
Номер длился лишь несколько минут, и ошеломленные зрители так и продолжали
сидеть - в гробовой тишине, не в состоянии не только аплодировать, но даже пошевелиться.
Джек вставал, чуть приподнимал цилиндр, приветствуя их, вновь поднимался на сцену,
направлялся за кулисы и шел в свою уборную, вечно загроможденную бесчисленным
множеством пивных бутылок. Он как-то сказал директору, что датское пиво - лучшее в
мире. Больше от него никто практически никаких высказываний не слышал.
Директору, конечно, доводилось видеть и другие номера, во время которых
осуществлялась левитация: хитроумные фокусы, талантливо исполненные варианты старого
номера с цирковым канатом, подвешенным так, что конец его как бы обрывается в воздухе, и
факиром, взбирающимся по нему и затем как бы исчезающим в пространстве, но, насколько
ему было известно - а он уже сорок лет на этой работе, - ничего подобного еще не было.
Конечно, это - коллективный гипноз; он не раз пытался сфотографировать номер, но так
ничего и не получилось... точнее говоря, получилось, да не то. Получилось нечто совсем
другое...
Директор поднял на Чарли Куна леденящий душу взгляд.
Когда пленку проявляли, на фотографиях всегда выходило одно и то же: черный козел
посреди сцены - и все.
Неискоренимое пристрастие датчан к розыгрышам было Чарли Куну хорошо знакомо.
Он и сам любил иногда ошеломить своих собратьев по профессии, с самым серьезным видом
рассказывая всякие небылицы. В артистической среде шутки такого рода всегда в ходу.
Flekke. И он вежливо улыбнулся. Лучше, чем кто-либо другой, он знал, что в душе каждого
из них живет великая затаенная мечта; все они врали без зазрения совести, рассказывая
самые невероятные байки, но каждый в глубине души надеялся, что наступит день и - хоть
один-единственный раз - ему доведется собственными глазами увидеть потрясающей силы
номер, превосходящий все, что вошло в историю мюзик-холла, а значит, можно будет
умереть спокойно и счастливо, ощущая уверенность в том, что по ту сторону занавеса тебя
тоже ожидает номер - еще более замечательный. Все они просто больны своим ремеслом и
отчаянно врут лишь для того, чтобы поддержать свою собственную иллюзию, не утратить
веры, - врут ностальгически. Чарли Кун подверг все рассказанное тщательной проверке, и
выходило так, что номер и в самом деле был чем-то исключительным, достойным занять
одно из лучших мест в истории мюзик-холла.
Дело оставалось за самой малостью: отловить этого негодяя Джека.
Похоже, он был совершенно нищ: всего и добра-то, что ассистент - жалкого вида и
язвительного нрава грязный субъект, который состоял у него на службе. На самом деле -
пояснил директор - именно из-за ассистента Джек был вынужден так внезапно уезжать. Тот
был неисправимым эксгибиционистом - датская полиция застукала его в парке в
чрезвычайно неприглядном положении. Поэтому им пришлось покинуть Копенгаген, что
само по себе очень печально. Ведь номер был просто великолепен. Лучше и не бывает...
Разумеется, речь идет не о том, что исполнял ассистент в городском саду. Чарли Кун
вежливо рассмеялся.
Казалось бы, артист такого класса не может раствориться в пространстве так же, как он
проделывал это на сцене, и рано или поздно он вновь появится в каком-нибудь цирке,
мюзикхолле или кабаре. Оставалось лишь ждать да собирать информацию. Важно было
только не проворонить его. Ведь Поль-Луи Герэн тоже насторожился, а Дэвис из "Сандс" в
Лас-Вегасе бомбардировал все агентства мира телеграммами с настоятельными
требованиями. Чарли Кун не любил, когда его обходили.
Прошло полгода, прежде чем он снова услышал о Джеке. По всей вероятности, этот
человек по тем или иным соображениям решил хранить инкогнито и принимал приглашения
лишь в тех случаях, когда очень нуждался в деньгах.
Странная вещь: появился он в Мексике, в Мериде, в жалком маленьком ночном
заведении со стриптизом. Бог знает почему он решил выступать именно там, в то время как
все мюзикхоллы мира готовы просто озолотить его. Номер был в точности тот же, о котором
рассказал Чарли Куну директор "Тиволи". За исключением того, что поднимался он не так
высоко, как в Копенгагене, - на четыре-пять метров, не больше. Но наверняка либо потолки
в кабаре низковаты, либо сам он не желает работать в полную силу в третьесортном
заведении.
В среде артистических агентств всего мира закипели страсти: каждый стремился
заполучить беднягу к себе. Чарли Кун сломя голову кинулся в Мериду. Там он застал целую
толпу искателей талантов, спешно прибывших из Парижа, Гамбурга и Лас-Вегаса. А у него
самого лежала в кармане гневная каблограмма Альмайо: о появлении Джека в Мериде его
проинформировали сразу же - дававшая Чарли право за шестидневный ангажемент в "Эль
Сеньоре" предлагать денег в пять раз больше, чем дает любой из конкурентов. Едва самолет
приземлился, как Чарли Кун приказал отвезти его прямиком в кабаре. Он ощущал
воодушевление и тревогу. За последнее время он сильно сдал, стало беспокоить сердце - и в
самом деле стоило поторопиться. В этой ситуации он думал не столько об Альмайо, сколько
о себе самом. Чарли не любил размышлять о смерти, но теперь пришло время заняться этим.
Прежде чем умереть, ему бы очень хотелось успокоиться, собственными глазами
убедившись в том, что ничего невозможного нет, что где-то существует все-таки подлинный
творческий гений. Он прекрасно понимал, что миллионам людей довольно только одной
веры в это, но долгая жизнь, проведенная в постоянном поиске талантов, давно уже сделала
его скептиком.
Он хотел все увидеть собственными глазами.
Как будто и без того все не было слишком сложно: владелец заведения, которого Чарли
Кун застал уже в обществе Фелдмаиа, Дювье и Хесса и которому ни когда еще не уделяли
столько внимания, объявил ему, что Джек, похоже, внезапно уехал из города; во всяком
случае, никто не знал, где он. Чтобы успокоить сердечную боль, Чарли Куну пришлось
проглотить целую горсть таблеток. Если этот сукин сын пытался придать своей персоне
некую таинственность, то вполне в этом преуспел. Если он будет продолжать в том же духе,
то, учитывая, что его имя и так уже опутано загадками, он, того и гляди, превратится в
настоящую легенду - может быть, даже станет основателем какой-нибудь новой религии;
ему начнут возводить храмы, ставить каменные статуи - такое не раз уже бывало. Может, он
этого и добивается.
Они попытались выжать из хозяина заведения еще какие-нибудь сведения, но
мексиканец почти ничего не знал, более того - он, похоже, от души забавлялся. Красивый
сеньор, безусловно, испанец, с благородными манерами, - вот и все описание внешности, на
которое он оказался способен. Они продолжали расспрашивать. Хесс, из Гамбурга, так
расстроился, что принялся пить текилу и уже порядком опьянел - стучал кулаком по стойке
бара, а вид у него при этом был такой, будто он вот-вот заплачет. Но говорил же он хоть о
чем-нибудь с хозяином заведения? Si, si. И что сказал? Nada. После выступления он
выглядел очень подавленным, а когда владелец кабаре поздравил его с успехом - публика
была очень довольна, хотя обычно с нетерпением ждет, когда же появятся голые девочки, -
так вот, когда он похвалил его, тот грустно покачал головой; да, вид у него был скорее
грустный.
- Эти жалкие штучки мне отвратительны, - сказал он, а его ассистент, чудной такой
грязный человечишко, принялся издеваться над ним.
- Теперь тебе, Джек, хочешь не хочешь, придется зарабатывать на жизнь так же, как
это делают все, - заявил он. - Ты уже не тот, что прежде.
И с многозначительным видом подмигнул. Артист бросил на него гневный взгляд, но
ничего не сказал. После выступления вид у него всегда был оскорбленный и униженный -
это уж точно. Похоже, он совсем к другим вещам привык - были в его жизни и лучшие
времена. Эти двое являли собой странное зрелище, и владелец кабаре иногда ломал голову
над тем, что же могло их вдруг объединить: настоящий сеньор, такой благородный и
утонченный, сразу видно - из хорошего общества, и этот отвратительный тип с гадким
жестоким лицом и желтоватыми глазами - казалось, он только и делает, что насмехается над
хозяином. Порочный человек, у него и повадки странные: вынет, бывало, из кармана коробку
спичек - большую такую коробку, кухонную - зажжет спичку, долго смотрит, как она горит,
потом поднесет ее к носу и глубоко, с наслаждением вдыхает легкий серный запах.
Чрезвычайно неприятная привычка - хотя владелец кабаре и не возьмется сказать, почему
ему так показалось. Нанюхавшись серы, он на какое-то время замирал, мечтательно - с
какой-то ностальгией - глядя в пространство, словно этот запах напоминал ему что-то такое,
чего ему ужасно не хватало, - разумеется, лучшие дни. Потом доставал еще одну спичку, и
все повторялось сначала. Порочный человек.
Как зрители реагировали на номер? Хозяин кабаре пожал плечами. Довольны были, но
в основном они приходят сюда из-за голых девочек - заведение специализируется на
стриптизе, на девочках, они хорошо свое дело знают - только это зрителям и нужно, и все,
что оттягивает момент, когда девочки начнут себя показывать, их обычно раздражает.
Конечно, когда сеньор Джек садился на стул, а стул поднимался в воздух метров на пять - на
сколько?
- да, почти на пять метров, и когда он вдруг исчезал, а стул продолжал висеть в
воздухе, а потом опять появлялся, попивая шампанское, зрители бывали довольны. И еще на
них большое впечатление производила его одежда: многим из них никогда не доводилось
видеть человека, одетого так хорошо. Нравилось им все это, конечно же. Но все-таки голые
девочки интересовали их куда больше.
Хесс был уже совершенно пьян, а спешно прибывший из Парижа француз вытирал пот
со лба. Невероятно: артист такого ранга - и довольствуется маленькими грязными
заведениями где-то на краю света. Единственно возможным объяснением тому могли
служить неприятности с полицией, причем нечто достаточно серьезное, вынуждающее
избегать излишней огласки, - вот он и ездит с места на место, чтобы не попасться. Что-то за
ним числится - в этом не оставалось никаких сомнений - и очень серьезное. Возможно,
какие-то люди ищут его повсюду, чтобы свести с ним счеты.
Чарли Кун позвонил Альмайо, чтобы сообщить ему о том, что дело в очередной раз
провалилось. Он заранее приготовился к тому, что тот взорвется от ярости, но когда он обо
всем рассказал, последовала долгая пауза, затем раздался глухой голос Альмайо - тот всего
лишь сказал:
- Я хочу, чтобы этот тип приехал сюда, Чарли. Категорически хочу, вы же знаете. Я
заплачу любые деньги. Отыщите его и скажите, что здесь ему незачем бояться полиции,
решительно незачем. Я заплачу столько, сколько он захочет, и гарантирую полную
безопасность.
Скажите, что я - сам Альмайо - обещаю ему это. Как вы думаете, он слышал обо мне?
- Конечно.
- Отыщите мне его, Чарли.
Никогда еще ему не доводилось слышать, чтобы lider maximo говорил подобным
тоном: почти умоляюще.
Но пришлось ждать еще четыре месяца, прежде чем следы Джека обнаружились - в
бристольском "Палладиуме", на западном побережье Англии. Чарли Кун боялся опять
упустить артиста, что предпочел не беспокоить лишний раз Альмайо. И правильно сделал.
Когда приехал в Бристоль и бросился в "Палладиум" - с момента получения каблограммы и
суток не прошло, - тот уже исчез. На этот раз директор смог подтвердить то, что
подозревали уже все: полиция разыскивала обоих. И похоже, имела более чем достаточно
оснований на то, чтобы закатать их в кутузку.
- Не знаю, что они натворили, но, должно быть, что-то страшно серьезное. Его
ассистент сказал только, что они вынуждены сматываться, что за ними гонится весь мир.
Чарли готов был расплакаться.
- А как номер? - выдавил он наконец, справившись с собой.
- Номер необычайный, - ответил директор. - Конечно же, это - коллективный гипноз,
но такого удачного варианта мне еще не приходилось видеть. Когда он, сидя на стуле,
поднялся вертикально вверх - они пришли ко мне на пробу, - у меня мурашки по телу
побежали.
Уверяю вас, ничего подобного не было еще за всю историю мюзик-холла. Этот артист в
своем величии превосходит всех, всех без исключения. Никто не может с ним сравниться в
области коллективного гипноза и массовой истерии - он делает с людьми все что хочет. Я
зашел к нему в уборную поболтать. Очень своеобразный субъект. Я все-таки полагаю, что он
- англичанин: произношение очень изысканное, немного даже напыщенное - говорит так,
словно всю жизнь Шекспира декламировал. Но что за грусть! За всю свою жизнь я не видел
более грустного парня. Когда после выступления я зашел к нему в уборную, он сидел, свесив
голову на грудь, и вид у него был какой-то отчаявшийся, безутешный; такое впечатление,
будто он все в этой жизни потерял, абсолютно все, и вынужден теперь делать нечто такое,
что он, похоже, считает страшно унизительным. Представляю, конечно, каково это: знать,
что тебя преследуют, ищут, хотят схватить; он прекрасно знал, что натворил, чувствовал
свою вину - все, конечно, из-за этого. Но на него и в самом деле смотреть было больно.
Когда я поздравил его и сказал то, что думаю о его номере - что это самый прекрасный
фокус за всю историю мюзик-холла, он глянул на меня с упреком, - будто я ему соли на
раны насыпал, - глубоко вздохнул, и слезы выступили у него на глазах. "Ненавижу все это, -
сказал он. - Это страшно унизительно.
После всего того, на что я был способен прежде... " Ассистент тут же перебил его:
"Полно, Джек, полно, - сказал он с какой-то противной миной. - Ты опять расхвастался.
Допивай свое пиво и идем спать". Грязный такой человечишко. Но вы же знаете настоящих
артистов: они никогда не бывают довольны собой. А этот поганый маленький кокни
засмеялся; он, похоже, был просто в восторге оттого, что Джек в таком состоянии.
Отвратительный тип - неприятный и злой; к тому же имеет одну совершенно уж
омерзительную привычку: постоянно таскает в кармане спички - большую кухонную
коробку - зажигает их одну за другой, гасит и подносит к носу, с наслаждением вдыхая
запах. Я еще раз сказал Джеку, что номер у него исключительный. Я не знал, что еще можно
сказать ему в утешение. Он был мне скорее симпатичен - сразу чувствуется, что он
настоящий джентльмен, просто попал в передрягу. Он снова взглянул на меня, покачал
головой и произнес: "Ах, мой дорогой, это - пустяк, совсем пустяк. Видели бы вы меня
прежде, Я мог сделать все, что угодно". Ассистент, усмехаясь, сказал: "Да, Джек несколько
сдал. Прежде Джек был великолепен; ему не было равных, он всех превосходил в своем
величии, он был настоящим маэстро. Как сейчас помню. Он мог устроить землетрясение,
остановить солнце; воскресить мертвого - все что хочешь мог. Ах!
Вот времечко-то было!" Хозяин обиженно глянул на него. "Хватит, - сказал он. - Я
полагаю, все это не так уж забавно". Я тоже считал, что не стоило этому человечку
издеваться над артистом такого класса и что этакую трепотню лучше приберечь для
заманивания публики у входа в цирк или ярмарочную палатку. Я был страшно опечален тем,
что у него неприятности, и уверен: все из-за этого ассистента. А теперь они уехали, -
завершил свой рассказ директор.
- Самое хорошее в нашей профессии в конечном счете то, что мы никогда не теряем
надежды увидеть новый, еще более удивительный номер; по сути, именно эта надежда и
заставляет всех нас жить.
Чарли Кун полетел назад, в Соединенные Штаты, и оттуда позвонил Альмайо, надеясь,
что на этом все и закончится. Именно тогда после добровольного самоуничтожения М.С.А.,
самого крупного из агентств США, между его собратьями по профессии разгорелась
ожесточенная борьба: каждый стремился урвать себе кусок, да пожирнее - на рынке вновь
оказался тот товар, о котором никто уже и мечтать не смел, - от Элизабет Тейлор до Фрэнка
Синатры, от Ширли Маклейн до Джеймса Стюарта. Самый "незначительный" из них
оценивался в миллион долларов - то есть сто тысяч комиссионных, - и Чарли надлежало
крутиться с утра до вечера, пытаясь урвать свою часть пирога. Но Хосе всегда упорно
отказывался передать в его распоряжение основной доход от акций, принадлежавших ему,
так что стоило ему лишь пальцем шевельнуть - и Чарли был бы отдан на растерзание своим
конкурентам. Поэтому от приглашения немедленно прибыть для объяснений он никак
отказаться не мог, а по возвращении в Голливуд обнаружил, что Элизабет Тейлор уже у
Курта Фринггса, а Синатра с Маклейн - у Германа Ситрона. Это была его последняя встреча
с Альмайо, и когда он излагал подробности своей бристольской неудачи и разговора с
директором "Палладиума", его поразило выражение лица босса - какое-то
маниакально-измученное. К рассказанному Чарли добавил, что парижский "Лидо"
предлагает Джеку беспрецедентную сумму в пять тысяч долларов за одно представление я
напечатал об этом объявления во всех имеющих отношение к их профессии изданиях, а
Антраттер из Лас-Вегаса предлагает премию в сто тысяч долларов тому агентству, которое
сможет организовать у него выступление артиста, - и все безрезультатно.
В ходе разговора произошло нечто весьма любопытное, но Чарли Кун не придал этому
значения. Он еще не осознавал тогда, каких грандиозных размеров достигла мечта Альмайо
встретиться-таки с этим Джеком. Чарли намеревался сказать ему, что следует проявить
благоразумие, что Джек - такой же шарлатан, как и все прочие маги, иллюзионисты,
гипнотизеры, алхимики и всякого рода "сверхчеловеки", наделенные
"сверхъестественными" способностями, - им несть числа в истории мюзик-холла с того дня,
когда первый из мошенников научился играть на доверчивости первого лопуха на первой в
истории ярмарке; однако у него вдруг возникло такое ощущение, что, скажи он вдруг
что-нибудь в этом роде, например: "Слушайте, Хосе, вы нее прекрасно понимаете, что этот
тип - такой же жулик, как и остальные, - разве что чуть половчее других: умеет, как и все
великие артисты, художники и поэты, создать вокруг себя соответствующую атмосферу и
превратить в искусство свое мошенничество - чем, впрочем, все они и заняты", - так вот,
Чарли показалось, что Хосе тут же встанет и свернет ему шею. Этому человеку во что бы то
ни стало нужно было во что-то верить - он только того и ждал, чтобы его одурачили. Во
многих отношениях в нем все еще живы были и наивность, и верования, и ужасы времен
Монтесумы; такого рода люди - лучшие в мире зрители.
Служителям инквизиции, пришедшим сюда вслед за конкистадорами, ни малейшего
труда не представляло внушить этим людям бесспорную реальность наличия Ада. А
вулканы, пирамиды и тела казненных, посаженных на кол испанцами, являли собой
идеальную декорацию к представлению; чуть-чуть таланта, немножко гипнотических
способностей - и между этим вечно грохочущим, разрываемым молниями небом и
изрыгающей огонь землей возникала идеальная для такого рода номера сцена. Поэтому
инстинктивно, безо всякого умысла, повинуясь проснувшемуся в нем извечному инстинкту
шоумена, для которого нет ничего превыше зрелища, Чарли Кун, вместо того чтобы призвать
Хосе к здравому смыслу, автоматически вошел в свою обычную роль - ту, что исполняет
любой ярмарочный зазывала перед разинувшей рты публикой. И с некоторым удивлением
обнаружил, что говорит следующее:
- Видевшие его профессионалы в один голос клянутся, что столь необычайного номера
доселе не было. Ассистент этого Джека утверждает, знаете ли, что его хозяин способен
остановить солнце и устроить землетрясение... Ха, ха! Во всяком случае, он, похоже,
посильнее Гитлера и Сталина. В одной из книг по истории мюзик-холла я прочел, что в
восемнадцатом веке был некий Калиостро, способный сделать так, чтобы к вашим ногам
посыпались звезды с неба, - он утверждал, что бессмертен. Остается только вообразить, что
этот сукин сын Джек и есть та самая бестия.
Он рассмеялся, чтобы как-то смягчить сказанное: ведь Альмайо все-таки не
какой-нибудь средневековый мужик, выпучивший от удивления глаза на ярмарке. Но был
ошеломлен выражением лица lider maximo. Глубочайшее почтение, чуть ли не страх - вот
что увидел Чарли на лице диктатора - сквозь твердые черты одетого в ослепительно белую
военную форму человека, только что получившего под свое начало двадцать четыре военных
реактивных самолета, проступили вдруг следы той многовековой детской доверчивости, что
породила мир зрелищ, позволяет мюзик-холлу держаться на плаву и будет верно служить
ему вплоть до того дня, когда человечество даст свое последнее представление перед
небесной публикой.
- Он и вправду это сказал?
- Что именно?
- Что тот может остановить солнце и устроить землетрясение?
Чарли Кун со смущенным видом беспокойно заерзал в кресле - ему было стыдно, и он
чуть не произнес: "Слушайте, Хосе, со дня основания мира все ярмарочные зазывалы
рассказывают такие штуки, утверждая, что под сводами цирковой палатки таится некий
чудотворец", но преданность профессии взяла верх, и он услышал собственные слова,
которые он, и глазом не моргнув, произнес очень серьезно, глядя прямо в лицо Альмайо:
- Ну да, да.
Разрушать людскую веру - не его ремесло. Его ремесло, наоборот, в том и состоит,
чтобы "пожиратели звезд" не сидели, сложа зубы на полку. Он нуждался в их вере, надежде
и детской доверчивости. Это и ему самому помогало не терять веры в то, что где-то
существует-таки поистине необычайный номер, где-то скрыт от глаз людских величайший
талант. Циником он не был, но верил в это не слишком и держался лишь на одном - на
чужой вере. Не в том его ремесло, чтобы раскрывать людям глаза на правду, лишать их
иллюзий, объяснять, что бесконечной чередой сменяющие друг друга на мировой арене маги
все, как один, - не более чем жалкие марионетки. Раз уж не было на свете чего-то иного, раз
уж приходилось довольствоваться искусством, его ремесло состояло в том, чтобы
выискивать среди них лучших иллюзионистов, величайших чревовещателей, жонглеров,
фокусников, пластических акробатов и гипнотизеров. Ведь публика именно этого хочет.
Искусство и талант призваны творить иллюзию; не будет он говорить этому "пожирателю
звезд", что ему всего лишь лапшу на уши вешают. И хладнокровно, с равнодушным видом
произнес:
- Этот тип может все. Подобного никто еще не видел.
- Привезите мне его сюда, - чуть ли не пролепетал Альмайо. - Я хочу, чтобы они оба
сюда приехали. Отыщите мне его, Чарли. Я сейчас скажу вам кое-что: если вы доставите их в
"Эль Сеньор", я уступлю вам большую часть акций агентства. И вы станете его владельцем,
полным хозяином. А это ведь именно то, к чему мы все стремимся, правда?
А теперь Чарли Кун сидел в трясущейся машине, почти как змея извивавшейся по
узкой дорожке, а свет фар, клубы пыли, пропасть и ночь исполняли вокруг него нечто вроде
танца; он порылся в кармане, вытащил оттуда каблограмму, полученную, из отделения
агентства в Беверли-хиллз меньше чем полдня назад, и в который раз с наслаждением в нее
заглянул.
Он отловил их. Отловил обоих, но не исключено, что слишком поздно - слишком уже
поздно для Альмайо.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ДЖЕК
Глава XVI
Он опять подошел к окну, взглянул на небо, высматривая самолеты: прошло уже
полчаса с тех пор, как они должны были начать бомбардировку города. Но небо было
чистым, и ни единого взрыва он не услышал. Объекты бомбардировки - целы и невредимы -
казалось, насмехались над ним: огромный новый университетский корпус, дворец культуры,
новое крыло здания министерства общественного образования и - прямо посреди трущоб -
спиралеобразная башня музея современного искусства.
А все эта американка, гневно - и со страхом - подумал он: когда ему становилось
страшно, он всегда впадал в гнев. Почудилось, будто с неба смотрит ее лицо, висящее над
всеми этими паршивыми зданиями, погубившими его; он видел его так четко, что плюнул и
отвернулся от окна.
Он наделал массу ошибок, и все из-за американки.
Новая телефонная сеть, протянутая даже в самые отдаленные уголки страны,
восстановила против него население провинции. Символ перемен, очередная угроза их
традициям, обычаям - всему тому дерьму, которым они так дорожат. Им хотелось и дальше
оставаться в изоляции, безвестности и забвении. Каждое новое шоссе было для них
символом гибели того мира, в котором они живут, провозвестником прихода новых
конкистадоров - с машинами, инженерами и каким-то там электричеством. Древние
божества, возвращения которых они все ждут, явятся не по этим дорогам. А где шоссе да
телефон - там и полиция, всякие проверки, сборщики налогов, армия. Хосе знал, что
деревенские колдуны и вожди племен уже поговаривают
...Закладка в соц.сетях
