Жанр: Драма
Пожиратели звезд
...хнулись и Гарсиа рявкнул, приказывая выйти, д-р Хорват был уверен в том,
что именно тут-то их и расстреляют, и еще раз мысленно приготовился к великой Встрече;
однако Гарсиа всего лишь объявил, что здесь они останутся на ночь, а может быть, и
немного дольше... Хотя последняя фраза прозвучала безо всякой иронии, им она показалась
исполненной чудовищного подтекста. Но вот уже больше двух часов они сидят на камнях
под звездным небом, дрожа от холода, и эта удивительная девушка - не ведающая, похоже,
ни усталости, ни страха, ни отчаяния - по-прежнему ведет себя так, словно они на пикнике, а
десант морских пехотинцев уже высадился и занят обеспечением защиты всех американских
граждан.
- Вам давно следовало вернуться в Штаты, - строго заметил он.
- Ради чего? Чтобы зарабатывать на жизнь? Однажды наступит такой день, доктор
Хорват, когда дети этой страны узнают мое имя из школьных уроков, и никто уже не сможет
сказать, что Америка ничего для них не сделала. Пока что мне не так уж много удалось...
- Пока? - с несколько тяжеловесной иронией спросил д-р Хорват. - Вы что - намерены
продолжать в том же духе?
- Именно так, смейтесь-смейтесь, смеяться проще всего. Но все же именно благодаря
мне в стране есть лучшая за пределами Соединенных Штатов телефонная сеть. Теперь даже
в самых отдаленных районах есть телефонная связь - автоматическая - вся страна этим
гордится. Туристам в первую очередь показывают. Вы, должно быть, тоже обратили
внимание, да? Даже в том жалком полуразвалившемся кафе, где мы остановились, был
телефон, и он исправно работал... Вы прекрасно видели, что капитан Гарсиа сразу же
дозвонился куда надо.
Д-р Хорват метнул на нее разъяренный взгляд. Это вконец аморальное создание,
напрочь лишенное стыда, еще и хвастается тем, что едва не стоило им жизни, - он до
гробовой доски не сможет забыть тот ужасный черный аппарат на стойке бара и жирные
лапы Гарсиа, - нет, это и в самом деле уже слишком.
- Поздравляю вас, - возмущенно буркнул он. - Вам действительно есть чем гордиться.
Она не слушала. Д-р Хорват уже начинал подумывать о том, что она, может быть,
вообще его не замечает. Похоже, она сама себе учинила устный экзамен на предмет совести,
а итог сочла вполне положительным и даже обнадеживающим.
- И потом, что вы от меня хотите, я любила его. И до сих пор люблю, до самой смерти
буду любить...
Д-р Хорват прикрыл глаза. То, что это несчастное существо могло искренне любить
подобного человека, не понимая, что речь идет исключительно о физических отношениях,
причем самого низкого пошиба, - это, если можно так выразиться, бросалось в глаза; но
чтобы она могла при этом воображать, будто любит Альмайо так, как, скажем, д-р Хорват
любил свою жену, - это как бы роняло тень на его собственные чувства, дискредитировало
понятие любви вообще во всей ее чистоте. Ему нередко приходилось слышать о тех
американках, что отправляются в Мексику, дабы предаваться там самым животным
сексуальным утехам, а здесь, по всей очевидности, почти что об этом и идет речь. Но
любопытно: явно подтачивавшее ее глубоко изнутри разложение никак не отразилось у нее
на лице. Однако не следует путать красоту с чистотой. Здесь - всего лишь красота,
ошибшаяся, так сказать, адресом. Очень светлые волосы, зачесанные назад и собранные в
пучок, не скрывали удивительно чистого лба; черты лица тоже были чистыми - разумеется,
лишь с художественной точки зрения - четко очерченными, да что там говорить! В лунном
свете, под звездным небом так легко ошибиться, почувствовать симпатию, даже испытать
желание сесть поближе - такое лицо вполне способно сбить с толку. Он предпочел бы не
думать о ее красоте, и даже старался не смотреть на нее больше; в тяжелые, трагические
минуты жизни вечно тянет к чему-нибудь нежному - ко всему, что хотя бы внешне так
выглядит; в такие моменты мужчины невольно думают о матери. Может быть, ему следовало
взять ее за руку, чем-то утешить, не сдерживать великого порыва человеколюбия, а обнять ее
за плечи - они у нее такие хрупкие. Совершенно внезапно д-р Хорват обнаружил, что как-то
незаметно оказался во власти некоего греховного, отвратительного - сугубо
физиологического - феномена; кровь от стыда бросилась в голову и забилась в висках.
Безусловно, всему виной нервное напряжение и усталость, непроизвольная, нервическая
реакция молодого организма на избыток волнения: приток крови не в том направлении. Как
бы там ни было, но он буквально прирос к месту, словно весь распухши, не в силах ни
пошевелиться, ни хотя бы отодвинуться от девушки. Бесспорно, дело рук Демона - напал,
схватил за... ну, не за горло, конечно, за внутренности - все равно же душит. Невольно д-р
Хорват огляделся, уверенный в том, что стеклянные глаза куклы чревовещателя следят за
ним - это создание, конечно же, все видит и прекрасно понимает, что с ним случилось. И
действительно, тряпичный Оле Йенсен смотрел на него - как всегда цинично; но определить
степень проницательности этого ярмарочного пугала на данный момент не представлялось
возможным. Миссионер чувствовал себя настолько униженным внезапно постигшей его
физиологической неполадкой, что чуть ли не жалел уже, что его не расстреляли. Он пытался
утешить себя, думая о том, что, разумеется, это ненадолго и что вполне заслужил подобную
кару. В любом случае не стоит больше слушать эту девицу с ее грустными историями. Он
приподнялся с места, чтобы отодвинуться от нее, но вдруг оказался еще ближе к ней, чем
прежде.
- В чем дело, доктор Хорват? - спросила она. - Вам нездоровится?
Он ничего не ответил, лишь помотал головой. В лунном свете на ее лице и в самом деле
не видно было ни следа внутреннего разложения. Хотелось коснуться этого лба, губ, светлых
волос.
- Благодарю вас, - произнес он глухим голосом.
Он был оглушен, сломлен, напуган и совсем без сил. Может быть, консистория была
права, не решаясь доверить ему роль официального глашатая церкви по причине его
молодости - несмотря на, как они говорили, большой талант. Тогда он был крайне возмущен,
теперь же склонялся к тому, что они оказались правы. Но обстоятельства вполне могли
служить извинением его состоянию, и потом: что плохого случится, если ты возьмешь за
руку заблудшее дитя, учитывая, что оба вы затерялись среди вулканов в стране, где вас
окружают одни враги? К тому же они в течение долгих часов тряслись на машине, и был еще
тот ужасный момент, когда Гарсиа приказал - сразу же после захода солнца - остановить
"кадиллаки" и опять заставил их выйти; на сей раз миссионер был уверен, что сейчас их
расстреляют, а тела сбросят в пропасть. Эта безумная прогулка так далеко в горы Сьерры
могла иметь лишь одну цель: отыскать подходящее местечко, поубивать их всех и без
особых хлопот избавиться от трупов так, чтобы их никогда не нашли. Однако у капитана
Гарсиа, как выяснилось, совсем не это было на уме. Просто он решил, что бензина остается
катастрофически мало, и всех их запихал в один "кадиллак", а остальные машины, откачав
горючее, бросил на дороге.
- Бы очень любезны, доктор Хорват.
Она дружески сжала ему руку. Дружески, не более того. Им было так хорошо, и ничего
плохого в этом быть не могло. Вот только бы еще этот ужасный кубинец ушел куда-нибудь
подальше. Пристал как банный лист. Видимо, после того как проповедник оказал ему
моральную поддержку, когда их поставили к стенке перед взводом солдат, он решил, что д-р
Хорват ему - отец родной, и теперь от него уже никак не отделаться. Сидит на корточках
всего в паре шагов от них, и стоит на него взглянуть - тут же награждает тебя очередной
тошнотворной улыбкой. Д-ру Хорвату не удавалось даже проникнуться жалостью к этому
убогому созданию, явно страдавшему тяжким недугом. Как люди могут докатиться до того,
чтобы платить деньги за подобные зрелища, и каким образом человек способен пойти на то,
чтобы публично демонстрировать свой недуг, - этого он и представить себе был не в
состоянии.
Фары уже не горели, стало совсем темно, мрак ночи слился с чернотой гор, но небо еще
хранило в себе ту синюю чистоту, что неподвластна тьме.
- Смотрите, - сказала девушка.
На вершине утеса, на фоне звездного неба стоял месье Антуан - высокий черный
силуэт; кисти его рук быстро и ловко двигались. Месье Антуан жонглировал. Серебристые
шарики взлетали очень высоко, к самой луне. Месье Антуан - человек целеустремленный.
Семь, восемь, девять, десять шаров - считал миссионер. Для рук человеческих - подвиг
незаурядный, но разве значит он что-то для миллионов звезд, тысячелетиями наблюдающих
за всеми проявлениями человеческого гения.
- Неплохо, - произнес какой-то голос совсем рядом с проповедником.
Кукла, нежно обхватив за шею чревовещателя, наблюдала за жонглером, выставив
вперед сигару.
- Неплохо, - повторила она, - но все же не то. Позволю себе заметить, что закат солнца
совсем недавно являл собой зрелище куда более впечатляющее. Там, господа, поработал
талант гораздо более яркий, и пытаться соперничать с ним - абсурд. Но следует признать,
человек этот очень старается, и получается у него неплохо, совсем неплохо - для цирка,
конечно же.
Шарики взлетали высоко в небо и возвращались в ладонь жонглера. Звезды любовались
ловкостью человеческих рук.
- Взгляните на него, - скрипучим голосом сказала кукла, - он пытается показать им
все, на что способен. Мания величия, или я уже не я. Мы, артисты, все ею страдаем.
Мегаломаны.
Цирки закрываются, мюзик-холл терпит крах, но артист вечно исполняет свой номер.
Был у нас "человек-пушка", теперь - "человек-луна". Все кассовые рекорды побиты.
Девушка покатилась со смеху. Миссионеру не нравился датский чревовещатель со
своей куклой: в циничной улыбке Оле Йенсена, в сомнительных шуточках, которые хозяин
неустанно вкладывал в его уста, было что-то очень личное.
- Все - неудачники, да еще и с претензиями, - вновь заговорила марионетка. -
Микеланджело, Шекспир, Эйнштейн - сплошные провалы. Эфемерные создания,
недолговечные светлячки, простые смертные... нет истинного таланта. Чтобы это понять,
достаточно всего лишь солнечного заката.
Жонглер подошел к ним, зажав в руках кучу шариков; вид у него был очень довольный
- можно подумать, звезд с неба нахватал. Д-р Хорват любезно похвалил его за ловкость.
- Стараюсь, стараюсь, - сказал месье Антуан. - Изо всех сил.
Он взглянул в сторону солдатни:
- Как вы думаете, они все еще намерены нас расстрелять?
- Представления не имею, - ответил д-р Хорват.
- Не могу понять, зачем делать подобные вещи, будь ты трижды диктатор, - сказал
месье Антуан.
- Наверное, разочаровался в артистах, - резко заметила кукла. - Может, он считает, что
хватит нам обманывать людей.
- Я не особенно боюсь умереть, - сказал месье Антуан. - Ведь это, в конечном счете,
тоже своего рода номер... Рано или поздно все равно придется покинуть сцену... Но у меня в
Марселе жена и трое детей.
- О, им-то ничего не грозит, - заметила девушка.
- Вы несколько циничны, мадемуазель. Наверняка прожили в этой стране довольно
долго.
Могу вас заверить, что во Франции человеческая жизнь пока еще чего-то стоит.
Он с достоинством удалился. Девушка рассмеялась.
- Ох уж эти французы! - сказала она. - Всегда на коне, и исключительно на белом.
Говорят о "человеческой жизни" так, словно сами ее изобрели. Человеческая жизнь
существует на земле почти повсюду. На самом деле мир так переполнен этой "человеческой
жизнью", что некоторым она начинает надоедать, и тогда хочется для разнообразия чего-то
другого... чего-то чистого...
Она вздохнула и улеглась на землю, повернувшись к ним спиной.
Д-р Хорват снял пиджак и укрыл ей плечи.
- Спасибо, - сказала она. - Сами-то не замерзнете?
- Нет, - шепнул он.
И тоже лег - чуть поодаль, во избежание всяких недоразумений. Небо в ожидании
рассвета незыблемо светилось своим ночным сиянием. Млечный Путь, множество световых
лет, луна, вулканы, скользящие по застывшей лаве синие тени, цирк, акробаты,
светлые-светлые волосы, неподвластные мраку ночи, - все это плавало перед глазами
миссионера; воспоминания последних пережитых им часов были столь сильны, что ему не
удавалось даже воскресить в памяти лица жены и детей. И когда он узрел прямо перед собой
белую прозрачную тень, с головы до ног усыпанную звездами, глаза его чуть не вылезли из
орбит; тень, похоже, спустилась с небес; но это был всего лишь господин Манулеско в
усыпанном блестками одеянии, заостренной шапочке, с белым мечтательным лицом
музыкального клоуна...
Д-р Хорват уже не понимал, где он, зачем, что это за гигант из черной лавы жонглирует
миллионами звезд, как вдруг его разбудил громкий, как на ярмарке, шум. Он рывком
вскочил и с удивлением услышал, что шум совсем праздничный: крики, смех, пьяные голоса
что-то поют.
"Оргия", - пронеслось у него в голове. Этого только не хватало. Он быстро огляделся,
с удивлением и облегчением обнаружил, что девушка по-прежнему здесь и все еще спокойно
спит, укутав плечи его пиджаком и прижавшись к скале. Зачем-то - сам не зная зачем -
потрогал ее рукой, потом взглянул туда, где резкий свет вспарывал ночную тьму.
В свете фар ".кадиллака" группа пьяных солдат нетвердыми шагами собиралась вокруг
чего-то или кого-то. Д-р Хорват не испытывал ни малейшего желания рисковать жизнью
среди этих животных, но тем не менее счел своим долгом подняться на ноги и направиться к
ним, дабы убедиться, что они в данный момент не производят какого-нибудь массового
избиения.
И тут послышались звуки скрипки. Мелодия - неистовая и одновременно исполненная
грусти, полусмех, полуплач - доносилась словно бы прямо из венгерской пушты или из
цыганского табора, раскинувшегося на бессарабских равнинах.
Он подошел ближе.
В резком свете автомобильных фар сияла в ночи каменная арена.
В центре ее, стоя на голове, крошечный господин Манулеско играл на своей
малюсенькой скрипке эту исступленную, раздирающую душу мелодию. Выступивший от
страха пот крупными каплями катился но густо напудренному лицу. Белые туфельки,
костюм музыкального клоуна и его пышные штаны сверкали и переливались в лучах света.
Подбадривая великого артиста, в стельку пьяный капитан Гарсиа скакал вокруг него,
размахивая бутылкой текилы. Капитан развлекался от души. Он был опьянен своей полной
свободой, счастьем и гордостью, переполнявшими его, - безусловно оттого, что он наконец
вновь стал тем, чем всегда были его предки: бандитом в горах.
Вот капитан Гарсиа и выплясывал, словно одержимый, нечто вроде джиги вокруг
виртуоза под одобрительный вой своих подчиненных. А великий артист в слабой надежде
хоть немного утихомирить окружавшее его безумие попытался сменить мелодию и, оставив
чардаш, решил сыграть им Баха; конечно, бедному маэстро за всю его артистическую жизнь
никогда бы не пришлось исполнять Баха, стоя на голове столь длительное время. Д-р Хорват
с ужасом размышлял о том, как долго уже таким вот образом - задрав ноги кверху - артист
превосходит самого себя в своем искусстве. Действительно, было во всем этом нечто
сверхчеловеческое, нечто превосходящее законы земные, нечто, достойное божественной
музыки Иоганна-Себастьяна. Быть может даже, только так и следовало бы исполнять эту
музыку - на высочайшем подъеме. Д-р Хорват вынужден был признать: не так уж это и
плохо, что человечество не лишено талантов.
Тем не менее великий виртуоз в конце концов лишился сил, рухнул и растянулся на
земле в полной прострации, почти бездыханный; в одной руке - скрипка, в другой - смычок;
а капитан Гарсиа уже выискивал глазами исполнителя следующего номера. Заметив
молодого кубинца, он схватил его за руку и выволок в лучи фар, но артист, широко
улыбаясь, пролепетал ему какие-то объяснения; капитан Гарсиа разразился исключительно
веселым "Ха, ха, ха!" - после чего, поделившись полученной информацией с членами своей
банды и пообещав им при первой же возможности организовать показательные выступления,
звучно шлепнул "сверхмужчину" по спине и вручил ему бутылку. Д-р Хорват уже было с
удовлетворением констатировал факт проявленного уважения к нездоровью артиста, как
вдруг его мозг пронзила мысль о том, что Гарсиа вполне способен вынудить кубинское
чудовище продемонстрировать свои таланты на уснувшей девушке.
А пьяная скотина тем временем уже вперила взор в молодого миссионера, и не успел
д-р Хорват не то что возразить, но хотя бы сообразить, что происходит, как оказался посреди
этой швали, в ослепляющем свете фар. Капитан Гарсиа, не вынашивая каких-либо особо
гнусных планов, а просто напрочь забывши о том, что имеет дело отнюдь не с артистом
мюзик-холла, ткнул в проповедника своей поросшей шерстью лапой и приказал ему
отколоть какой-нибудь номер; а поскольку д-р Хорват срывающимся от возмущения и
негодования голосом попытался растолковать ему, что он вовсе не акробат, а миссионер, да
еще, стремясь объяснить подоходчивее, взялся поминать известных всему миру
преподобного Билли Грэхема и Папу Павла VI, капитан, приняв эту простую, с точки зрения
д-ра Хорвата, увертку за личное оскорбление, вытащил свой огромный пистолет
американского образца.
- Пляши! Сейчас ты у меня запляшешь!
Однако д-р Хорват не намерен был плясать. Он действительно был готов скорее
лишиться жизни, нежели собственного достоинства. Не то чтобы ему не было страшно
стоять вот так напротив этой пьяной гориллы, размахивавшей пистолетом перед его носом.
Ему было очень страшно. Ему было так страшно, что поток непристойнейших ругательств,
произносимых громоподобным голосом, с вариациями словоупотребления,
малосовестимыми с лаконичностью словаря Джи Ай, подступил к его устам из самых глубин
его американского нутра, освободил его от страха, стыда и напряжения, и тогда он отколол
номер исключительно замечательный и, быть может, единственный в своем роде за всю
историю мюзик-холла, коль скоро речь идет о человеке глубоко верующем, за всю свою
жизнь не произнесшем ни одного грубого слова. Вероятно, в жизни бывают моменты, когда
под давлением исторических обстоятельств люди обнаруживают в себе совершенно
неожиданные источники сил и, озаренные подлинным вдохновением, превосходят сами себя.
Д-р Хорват принялся изрыгать ругательства голосом, который юная красота его
чудесного баритона и мощь словесных залпов в лучших традициях военных
первоисточников его родины наполнили такой силой, что он смог бы удержать и горы,
проснись вдруг в их недрах вулкан. И хотя этот поток помоев, несомненно, поверг бы в
глубокую скорбь и Церковь и ее многомиллионную паству, все же в подобных
обстоятельствах это был один из самых благородных и смелых поступков: он определенно
доказывал, что столь щедро расточавшая добрые речи в адрес третьего мира великая держава
еще не произнесла своего последнего слова.
Злонамеренная мысль; и вот уже кукла чревовещателя Оле Йенсен, вскарабкавшись на
плечо своего хозяина, знаменитого Агге Ольсена, - тут как тут - из темноты наблюдает
украдкой, размышляя о том, а не добился ли капитан Гарсиа, потрясая револьвером, именно
того, чего и хотел, от человека, принятого им за шута, и не исполняет ли тот и в самом деле
великолепный номер, разыгрывая перед этой скотиной сцену внезапной храбрости в порыве
оскорбленного достоинства. Д-р Хорват едва ли не превзошел самого себя. Несмотря на
ярость и гнев, невзирая на страх, он также начал отдавать себе отчет в том, что его
восхитительный голос словно бы сотрясает горы; не прекращая потока своих проклятий, он с
некоторым удовлетворением стал прислушиваться к раскатам эха, разбуженного его
выступлением. В конечном счете он почти успокоился и, когда замолк, чтобы перевести дух,
заметил, что Гарсиа смотрит на него с уважением.
- Muy bien - заявил капитан, прищелкнув языком. - Si, seсor. Большой талант.
Он протянул д-ру Хорвату бутылку, и молодой миссионер, хотя впоследствии он вряд
ли смог бы в это поверить, изрыгнув последние ругательства, поймал себя на том, что
основательно отхлебнул из нее текилы. Затем разбил бутылку, с силой швырнув ее о землю,
и, спотыкаясь о камни, исчез в ночи. Обнаружив, что девушка продолжает мирно спать, он
испытал огромное облегчение. Его охватило такое чувство, словно он вернулся домой;
устроившись возле нее с максимально возможным удобством, он обнял ее. И хотя сердце у
него все еще колотилось в такт последним изреченным анафемам, хотя лоб пылал, а голова
была полна поистине гомерических эпитетов и поношений, без труда слагавшихся во фразы
все более хлесткие и карающие, юный проповедник невнятно пробормотал пару проклятий в
пробивавшуюся уже бороду, на манер утренней росы облепившую его щеки, и мгновенно
провалился в глубочайший сон.
Глава XIX
Звезды захватили все небо, оставив землю мраку; ночь им хорошо подходит, как день
подходит полям или жатве. Он лежал на вершине утеса, и, насколько хватало глаз, перед ним
были только они. Звезды. Именно там родились древние божества, оттуда они сошли на
землю много тысячелетий назад. Они явились с неба, долго и справедливо правили людьми,
всегда отзываясь на приносимые им дары, жертвы, на просьбы жрецов. А потом с моря
пришли испанцы и разбили прежних богов; им это удалось потому, что они привели с собой
своих новых богов и Дьявола, которые работали вместе и были куда сильнее. Вся страна
усеяна обломками свергнутых древних богов. Но теперь это всего лишь камни, побежденные
камни, - как все побежденные, они ни над кем больше не властны.
Альмайо смотрел в небо с глубоким уважением: подлинный талант - там, но не на
земле.
На земле - шарлатаны, Диас, Барон, ярмарочные маги, жонглеры, иллюзионисты,
чревовещатели да фокусники, дарующие вам лишь мгновения смутной иллюзии; они
претендуют на могущество, гений или талант, но способны только обмануть вас, и всего-то
на какой-то миг - пока исполняют свой номер на сцене мюзик-холла.
Он не впал в отчаяние, поскольку был еще жив. Пока он ходит по этой земле, надежда
не оставит его. Могущество Зла, может, где-то и кончается, но только не здесь. Удача еще не
отвернулась от него, раз уж удалось уехать из города под носом у солдат. Кто-то его уберет
или что-то - но он спасся. Альмайо коснулся рукой еще не остывшей, нагретой солнцем
земли и улыбнулся.
Кактусы над головой отбрасывали ему на лоб извилистые тени, причудливой формы
скалы подчас словно оживали, наполнялись жизнью, делали ему какие-то знаки. Но это была
лишь иллюзия; от жажды вечно мерещатся источники, которых и в помине нет. В конце
концов, может быть, земля принадлежит людям, и никого другого на ней нет, а значит, нет
ни могущества, ни тайн, а мир состоит из пустых консервных банок, всяких американских
штучек и кока-колы. Может, мир - не что иное, как огромный склад материалов, куда
сбрасывают излишки американской военной техники. Испанцы всегда лгали, их священники,
конечно, тоже лгали; нет ни Зла, ни Добра, ни Бога, ни Дьявола, никакого подлинного
всемогущего таланта - лишь гигантская выгребная яма для американских военных
излишков. Но ему в это никак не поверить. Невзирая на усталость, на ту необычайную
легкость, с которой его свергли юноши-офицеры да напичканные идеализмом и добрыми
намерениями ни в Бога ни в Черта не верящие студенты, веры он не утратил. Враги часто
обвиняли его в цинизме, и он в свое время попросил растолковать ему это слово. Не был он
циником. В этой стране лишь студенты да новое поколение офицеров - циники. Нет у них
веры, они верят лишь в людей.
Интеллигенция, "элита" за глаза вечно называли его "пожирателем звезд". Намек на
его индейское происхождение - так в долинах тропиков, откуда он родом, называют
индейцев, одурманивающих себя масталой, мескалем или - в горах - колой. Но индейцам
нечего больше есть, а мастала делает их очень счастливыми, придает сил, позволяет в
видениях встретиться с Богом и собственными глазами убедиться в том, что лучший мир и в
самом деле существует. Враги воображали, что оскорбляют его, называя так, они считали,
что слова "пожиратель звезд" звучат обидно и унизительно, но сами-то беспрестанно себя
одурманивают, хотя и не едят ни колы, ни мескаля. Одурманивают всякими красивыми
выдумками о себе, своем таланте, о людях; одурманивают тем, что называют
"цивилизацией", домами культуры, одурманивают излишком американских военных
материалов, которыми усыпали уже всю землю, а теперь отправляют их в небо - вертеться
вокруг Луны в поисках все новых мест, куда можно свалить все эти отбросы. Они наркоманы
куда хуже индейцев и точно так же не могут обойтись без наркотиков, а в своих видениях
являются сами себе - всемогущими владыками вселенной. Охваченный глубокой
ненавистью, он сжал кулаки. У него внезапно возникло такое ощущение, будто он опять
лежит навзничь на арене под смех и улюлюканье публики.
Они правы, это правда - он тоже большой любитель "звезд", хотя и не пробовал
никогда самого растения - это годится лишь старым крестьянкам вроде его матери; он же
предпочитал "звездочки" помоложе да посвежее, самые новенькие, едва взлетевшие на
небесный свод Голливуда, - первой величины или восходящие; они прилетали, ложились на
спину, раздвигали ноги, а потом, сверкая еще больше - драгоценностями, которые он дарил
им на деньги из американской помощи развивающимся странам, - улетали. В ночном кабаре
у него выступали самые крупные звезды, показывали самые потрясающие номера. Без магии
никто прожить не может. Просто ему она нужна больше, чем другим. Аппетит у него
побольше.
Жаль только, что величайший в мире номер, уникальный и легендарный, о котором
беспрестанно твердят все специалисты и искатели талантов, так и остается неувиденным.
Звезда первой величины, сверкающая ярче всякой другой на небосводе цирка, всегда
укрывалась от его глаз. Оставалось лишь гадать, существует ли на самом деле этот Джек.
Он всегда был готов заплатить любую цену, чтобы увидеть его - вместе с ассистентом,
потому что работают они на пару, и если один из них существует, значит, и другой - тоже.
А сейчас он с немногими оставшимися у него друзьями
...Закладка в соц.сетях
