Жанр: Драма
Пожиратели звезд
...ыло бы безрассудно. Если победителем
выйдет Хосе Альмайо, если появятся сведения, подтверждающие то, что удача по-прежнему
сопутствует ему, вот тогда можно будет со спокойной совестью прикончить американцев, а о
том, что он какое-то время не повиновался приказу и оттянул казнь, никто не узнает. Но если
успех окажется на стороне восставшей армии, лучшей и, может быть, единственной
возможностью спасти свою шкуру будет оставить гринго в качестве заложников в
каком-нибудь потерянном уголке Сьерры и сообщить о том, что он отказался исполнять
преступные приказы кровавого диктатора, а затем с помощью посольства Соединенных
Штатов получить в обмен на пленников охранное свидетельство для себя самого.
Появлению капитана Гарсиа на свет предшествовало отнюдь не одно поколение
бандитов, и по сути своей это дело не слишком отличалось от того, что делали его стоявшие
вне закона предки, требуя выкупа; и вот, в смятении прибегнув к традициям своих пращуров
- последнему светлому пятну в той тьме, что поглотила его рассудок, - он погрузил
пленников в "кадиллаки" и теперь уходил в горы, в известное ему тайное местечко, где,
согласно легенде, его дед укрывался со своей бандой после какого-нибудь очередного
"подвига". Он знал, что не сможет проехать незамеченным или сделать так, чтобы о нем
забыли на несколько дней, но этого вполне было достаточно для того, чтобы выиграть время,
сориентироваться в обстановке и занять определенную позицию. Если его атакуют
мятежники, у него все-таки будет возможность поторговаться и получить охранную грамоту,
угрожая казнить пленников, создав тем самым новому правительству на заре его
существования серьезные трудности в отношениях с великой демократической
американской державой, где он рассчитывал найти убежище и где всегда мечтал поселиться
на склоне лет. Именно оттуда Освободитель позаимствовал наиболее ясные положения
своего учения, именно в этой стране он черпал вдохновение, и Гарсиа относился к
Соединенным Штатам с величайшим восхищением. Теперь он был очень горд собой, своей
сообразительностью и хитростью; пока джин взбирался вверх по краю пропасти, следуя по
дороге контрабандистов, он взял бутылку, покрутил ручку приемника и, поймав "Lovely
you" Фрэнка Синатры - одного из самых уважаемых им людей на этой грешной земле, -
расслабился и стал пить прямо из горлышка.
С тех пор как "кадиллаки" свернули с шоссе, прошло уже около часа. Девушка
проснулась и теперь наводила красоту; д-р Хорват представился. Его бы ничуть не удивило,
если бы оказалось, что его имя ей знакомо. Она прервала свое занятие и, все еще держа в
руке губную помаду, с любопытством посмотрела на него.
- Ах да, - сказала она, - я много слышала о вас, д-р Хорват. Хосе вами просто
восхищен. Я знаю, он внимательно следит за вашей работой. Даже поручил своим
представителям по связям с общественностью Соединенных Штатов выслать ему переводы
ваших статей и проповедей. Ему очень нравятся то, что вы говорите о Дьяволе; он считает,
что вы ведете очень хорошую пропаганду по этому вопросу. Знаете, он ведь человек глубоко
верующий. Все индейцы таковы. Это страна очень верующих людей.
- Вряд ли можно сказать, что он извлек пользу из моих поучений, - мрачно заметил д-р
Хорват. - Если судить об этом по только что полученному нами опыту, сей отвратительный
диктатор, кажется, куда роднее Дьяволу, чем любой из тех преступников, с которыми
когда-либо в жизни я имел несчастье общаться.
- Хосе не стоит считать диктатором в прямом смысле слова, - с упреком в голосе
сказала девушка. - Просто эта страна очень непохожа на нашу, здесь иные политические
традиции, вот и все. Нельзя о них судить исходя из тех же критериев, что и о нашей стране;
поверьте, Хосе сделал немало добрых дел.
- Сомневаюсь, - заметил миссионер.
- Просто он немного суеверен, понимаете, - вздохнув, продолжала девушка. - Очень
легко во все верит. И следует заметить, что такие люди, как вы, доктор Хорват, - позвольте
мне сказать вам об этом - поощряют его легковерие, подкидывая всякого рода идеи.
Проповедник посмотрел на нее с неприязнью.
- Я бы попросил вас объясниться, - произнес он ледяным тоном.
- О, сейчас я все объясню, д-р Хорват, - сказала девушка; его тон, похоже, не произвел
на нее ни малейшего впечатления. - Из века в век невежественные - или, во всяком случае,
ни капельки не способные ни понять, ни проявить элементарную терпимость испанские
монахи внушали индейцам, что все, что им нравится, - все их обычаи, образ жизни -
неминуемо отправят их в ад. Слушайте, у них ведь тут всегда была почти полная свобода в
области секса, - вы, должно быть, знаете об этом, - но им объяснили, что чувственность - от
Дьявола. И что восставать против испанских хозяев - преступление по отношению к
Господу. Получалось, что все есть зло, а добро - это лишь смирение, покорность,
молчаливое согласие на свою участь да молитва за упокой души родных детей, умерших от
недоедания, полного отсутствия гигиены, врачей или лекарств. Все, чего им, индейцам,
хотелось: развратничать, чуть поменьше работать, убивать хозяев и отбирать у них землю -
все это оказывалось злом, не так ли?
За такими мыслями кроется Дьявол - это им втолковывали беспрестанно. Вот среди
них и нашлись те, кто наконец все понял и очень всерьез, как вы им и советуете, принялся
веровать в Дьявола. Эти люди суеверны, примитивны, а здесь никто не пытался изменить то,
что делает их такими. Даже у Хосе нет образования, хотя он очень умен и одарен весьма
логическим складом ума. Пожалуй, даже слишком логическим. Так вот, когда вы,
преподобный отец, а вы ведь не невежественный деревенский священник или какой-нибудь
chucho - рыночный колдун, - вы, всеми уважаемая личность из большой цивилизованной
страны; когда вы или еще кто-нибудь - вроде Билли Грэхема - заявляете, что Дьявол
действительно существует и чуть ли не везде правит миром, в Хосе возрождается вера,
уверенность в себе, и за это он вам очень признателен. Вы поощряете его суеверия. И вам
должно быть стыдно.
- Милое дитя, ничего подобного я не делал! - возмущенно воскликнул миссионер. -
Это богохульство.
- Не стоит сердиться, - слегка иронично и даже несколько злобно сказала девушка, -
просто мне хотелось, чтобы вы немножко лучше поняли, как обстоит дело.
- Похоже, вы испытываете большую симпатию к этому индивидууму, - сухо заметил
проповедник.
Девушка зевнула.
- Конечно, - спокойно ответила она, - вот уже три года, как я стала его любовницей.
Д-р Хорват решил не читать ей морали по поводу этого признания.
- Это не помешало ему приказать расстрелять вас, - заметил он.
Девушка улыбнулась - вид у нее был крайне удовлетворенный.
- Да, он много раз пытался избавиться от меня, но не способен сделать это. Не
способен потому, что любит меня. Он боится признаться в этом, но это так. И, как видите,
отменил приказ. У нас частенько случаются подобные сцены - обычное дело между
влюбленными. Он опять попытался порвать со мной, но, как вы сами убедились, ничего не
вышло. Он тут же отменил приказ.
- Ну, это мы еще посмотрим, - мрачно сказал миссионер. - Нас еще с большим
успехом могут изрешетить пулями и сбросить в пропасть за ближайшим же поворотом.
Может быть, именно для этого они и везут нас в горы. И с чего бы вдруг мужчине убивать
женщину, которую он любит?
Лицо юной американки вновь приняло торжествующе снисходительное выражение.
Похоже, она считала, что одержала победу. Между тем было вполне очевидно, что она -
девушка умная, получившая хорошее образование. От этого становилось еще печальнее.
Впервые он попристальнее вгляделся в ее лицо. Несмотря на молодость, на нем уже читались
бесспорные следы рассеянного образа жизни. Она была очень хорошенькой, но
злоупотребляла косметикой.
- С чего? Вы, наверное, последний человек, способный задать такой вопрос, д-р
Хорват.
Ну вы же знаете, как Дьявол относится к любви. Любовь - от Бога. Хосе считает, что
любить или быть любимым - к несчастью. Я не хотела бы обидеть вас, но именно такие
люди, как вы, - во всяком случае, все испанское духовенство со времен конкистадоров -
внушили ему веру в могущество мрака и власть Зла; получается так, что все, на что Хосе в
этом мире рассчитывает, все, чего он страстно желает, - это именно то, что, выражаясь
словами из ваших статей, только гений Зла в состоянии предложить ему: могущество, месть
за долгие годы нищеты, богатство и бесконечные удовольствия - все возможные
удовольствия - порок, если угодно.
- Именно это и называют ересью, - сухо заметил проповедник.
- Конечно. Раньше за это сжигали, люди шли под пытки инквизиции. Я, прежде чем
сюда приехать, в течение двух лет училась в университете Айовы и навела все необходимые
справки. История обращения индейцев в христианскую веру для меня отнюдь не темное
пятно.
Я знаю, что им внушали, что им доказывали и каким образом за это взялись. Они
прекрасно видели, что Бог, о котором им столько говорили па протяжении веков, ничего для
них не делал - как и те, кто говорил о нем, - и что они по-прежнему подыхают в нищете. И
тогда Хосе обратился в другую инстанцию. Я изо всех сил старалась излечить его от
мракобесия.
Д-р Хорват стиснул зубы. Он не собирается вдаваться в объяснения ради того, чтобы
доказать этой девице, что нельзя взваливать на него ответственность за злодеяния
испанского духовенства. С Католической Церковью у него не было ничего общего - он
принадлежит современной, просвещенной церкви, работающей во имя прогресса.
- Да, я пыталась, - повторила девушка. - И, как вы уже заметили, не слишком
преуспела.
Разве что в области саморазрушения.
Д-р Хорват тотчас оживился.
- Милое дитя... в вашем возрасте...
- Так вот, - не слушая его, продолжала девушка, равнодушно - но не слишком
убедительно - пожимая плечами. - Вот. Он панически боится тех чувств, что испытывает по
отношению ко мне. Любовь, что-то доброе, прекрасное, чистое - он считает, что все это
роняет вас в глазах Хозяина. Да - того, кому этот мир принадлежит. Я прекрасно знаю, что
он любит меня, но он великолепно умеет скрывать это, потому что боится, считает, что это -
ужасное проявление слабости с его стороны, и от этого ему еще более отвратительна
становится мысль о том, что я его люблю и буду любить вопреки всему. Я даже могу вам
сказать, что если он не посмел расстрелять меня, то лишь потому, что боится, как бы я не
вознеслась на Небеса и не замолвила там за него словечко, что помешает ему преуспеть на
грешной земле...
Безусловно, это была самая чудовищная мысль из всех, что д-ру Хорвату доводилось в
этой жизни слышать, и оттого, что столь отвратительные происки раскрылись ему именно
теперь - когда бок о бок с ним сидело еще одно Богом проклятое создание, занятие которого
состояло в том, чтобы публично вершить омерзительные сексуальные подвиги, когда в глаза
ему был устремлен циничный стеклянный взгляд беспрестанно ухмылявшейся марионетки, а
смерть, может быть, подстерегала его за ближайшим поворотом, - все это принимало
особенно кошмарный, прямо-таки адский характер. Судя по тому, что только что сказала эта
пропащая девушка, поистине дьявольские задние мысли диктатора были извращением,
породить которое в мозгу человека способен лишь римский католицизм. Это ясно
показывало, до какой степени Римская Церковь все еще пребывает во мраке. Протестантизм
- учение, исключающее такого рода извращения веры. Он всегда неприязненно относился к
выбору католика на главный пост в Соединенных Штатах и теперь лишний раз убедился в
том, до какой степени был прав.
Протестантизм неотделим от американского духа, и лишь совместное действие этих
мощных и динамичных сил способно вытащить развивающиеся страны американского
континента из зловонного прошлого, тормозящего их прогресс.
- Сожалею, что у меня не было случая побеседовать с этим заблудшим. Чудес я,
конечно, не творю, но тем не менее мне удалось совершить несколько замечательных
обращений.
Понимаю, что на таком языке не принято говорить в университете, где марихуана, ЛСД
и все прочие наркотики имеют больший успех, нежели мои речи, но, может быть, я сумел бы
спасти его душу.
Девушка грустно смотрела на голый, унылый пейзаж по ту сторону пропасти.
- К сожалению, я полагаю, что у Хосе несколько иные планы в отношении своей
души, - сказала она.
На них опускалась ночь - это было настоящее падение, черный полет. Кубинский
монстр храпел. Д-ра Хорвата мучил вопрос, способным на который он никогда прежде себя
не счел бы: ему было интересно, что же тот может видеть во сне.
- Кто этот парень? - спросила девушка.
- Понятия не имею, - поспешно ответил проповедник.
Она снова повернулась к окну, к последним следам света, еще не растаявшим в небе
над вулканом Астактиватль. Заснеженная вершина вулкана была похожа на собачью голову.
- Хосе мог бы стать таким великим человеком, - сказала девушка. - Он и в самом деле
обладает всем, что нужно для того, чтобы вести народ к демократии и прогрессу. Некоей
абсолютной властью... магнетизмом. Люди всегда поддаются его чарам. Перед ним
невозможно устоять. О, не делайте такого лица. Я вовсе не это имела в виду. Хотя,
разумеется, все девицы на него готовы повеситься.
Миссионер кашлянул и уставился на свои руки.
- Я его так хорошо знаю, - сказала девушка. - Я могла бы все о нем рассказать вам...
все.
Д-р Хорват был слишком озабочен уготованной им в самое ближайшее время участью,
для того чтобы испытывать желание выслушивать то, что не могло оказаться ничем иным,
как перечнем ужасов, преступлений и мерзостей; если ему суждено расстаться с жизнью в
этих Богом забытых горах, то свои последние минуты он хотел бы провести иначе - отнюдь
не выслушивая нечто вроде пересказа кровавого порнографического фильма, а судя по тому,
что он уже узнал, ничего другого ожидать и не следовало. Но девушка принялась
рассказывать, и, в то время как колонна машин все глубже погружалась во мрак, миссионер
стал все-таки слушать: иногда это единственный способ помочь человеческому существу.
Глава IX
Командовавший воздушными силами полковник звонил каждые полчаса, чтобы
сообщить, как развиваются события, и заверить Альмайо в своей полной преданности,
попутно напоминая о том, что в распоряжении lider maximo он постоянно держит самолет на
случай, если тот решит - разумеется, временно - покинуть страну. Альмайо отдал приказ
подвергнуть мятежников бомбардировке с воздуха: Генеральный штаб армии, танковые
части, радиостанцию, сброд на улицах; затем перезвонил, чтобы добавить, что следует также
сбросить бомбы на публичную библиотеку, новый университет и филармонию. Полковник
рискнул заметить, что три упомянутых объекта вряд ля можно считать стратегически
важными; ему кажется, что их уничтожение не даст большого практического результата.
- Внутри них забаррикадировались студенты, - сказал Альмайо и повесил трубку.
Это не было правдой, но у него были свои соображения.
Стрельба, похоже, немного утихла; телефон оставался в распоряжении правительства и
работал по-прежнему бесперебойно. Телефонную станцию штурмовали трижды, но силы
безопасности сумели выстоять. Альмайо отправил в город полковника Моралеса с приказом
выяснить картину развития уличных боев, взял с письменного стола бутылку и вернулся в
свои личные апартаменты. Молодую индеанку он нашел в том же положении, что и оставил:
голышом, сидя на корточках на матраце, она расчесывала волосы. В своей резиденции он
постоянно держал двух-трех индеанок, но эта была талантливее остальных; она делала вид,
будто всерьез этим интересуется, тогда как остальные позволяли проделывать с собой все,
что ему было угодно, с равнодушием коров. Он велел ей одеться; наготы он не любил, она
всегда несколько шокировала его; нагота напоминала о бедности, лишениях, испытанных им
в детстве, о голых задницах кужонов, подыхающих от голода в своем тысячелетнем дерьме.
Потом он замер, лежа на спине, ожидая, когда силы вернутся к нему. Он думал о
феноменальном кубинце, которого велел привезти из Акапулько, где тот произвел сенсацию;
о необычайном его таланте сообщил генералу его посол в Мексике. О мятеже он больше не
думал. Он знал, что вскоре подавит его: красивые воззвания руководителей восстания,
некоторые из которых были интеллектуалами, движимыми наилучшими намерениями,
прекрасно доказывали их искренность и бескорыстность, что свидетельствовало о полном
отсутствии шансов на успех. Не могло быть и речи о том, что они смогут получить
необходимую protecciґon. Он думал о своем ночном кабаре - единственной на свете вещи,
по-настоящему увлекавшей его; там он пережил лучшие минуты своей жизни. Заведение
принадлежало ему уже более десяти лет; теперь, принимая во внимание занимаемое им
положение, ему пришлось воспользоваться услугами подставного лица, официально
считавшегося владельцем кабаре, но реально он вел дела сам. Он приглашал самых великих
артистов мира, заказывал лучшие развлекательные программы и часто сам сидел в зале или
вызывал их во Дворец. "Страсть, которую lider maximo питает к бродячим артистам и
всякого рода шарлатанам - кое-кто из них даже пробрался в его окружение, - вызывает
немалое веселье в посольствах". Это он прочел в одном из американских иллюстрированных
журналов.
Некоторых артистов он всегда вспоминал в тяжелые минуты, когда в душу
закрадывались сомнения, расшатывающие веру.
Среди них был один голландец, который вонзал себе в живот шпагу так, что ее острие
вылезало с противоположной стороны; потом он вытаскивал шпагу, кланялся и с улыбкой
покидал сцену, а назавтра вновь повторял свой подвиг. Многие врачи были свидетелями
этого номера, а у зрителей волосы на голове дыбом вставали. Потом, уже в Гамбурге,
голландец умер - однажды произошла какая-то накладка; может быть, он сделал неверное
движение и на каких-нибудь пару миллиметров отклонился от той точки, куда мог вонзать
шпагу, не причиняя себе вреда. Но так считали специалисты мюзик-холла, а у Хосе на этот
счет были другие соображения. Просто голландцу изменила удача, он потерял protecciґon,
которой до этого пользовался.
А еще был Крюгер, сотнями гипнотизировавший людей, заставлявший их увидеть
исторические события, происходившие много веков назад, а затем их описывать. Это
производило сильное впечатление, но потом кто-то объяснил Хосе, что гипноз - научно
доказанное явление и с его помощью лечат людей в больницах, что вызвало у Альмайо
крайнее отвращение; он запретил представления немца и выслал его из страны, не заплатив
денег. Он готов был отдать что угодно ради того, чтобы увидеть нечто, никогда еще не
представавшее человеческому взору. В "Эль Сеньоре" он повидал бесчисленное множество
танцоров, жонглеров, фокусников, акробатов и иллюзионистов, и не так давно ему довелось
пережить особенно волнующие мгновения страстной надежды, когда он слушал Пти Луи,
негра с Гаити, барабан которого мгновенно погружал зрителей в настоящий транс, создавая
поистине волнующий момент напряженного ожидания: возникало такое чувство, будто
вот-вот что-то произойдет.
Альмайо слушал его ночами напролет, напиваясь допьяна и все чего-то ожидая - сам не
зная чего. Ожидание это тем более околдовывало, что чернокожий манипулировал им с
утонченной жестокостью и хитростью, мастерски умея использовать то чувство
неотвратимости, которое он вызывал и безжалостно растягивал до бесконечности, пользуясь
своим чутьем, достойным шамана с Антильских островов, играя на струнах самой насущной
потребности всех рабов и неимущих.
Гаитянин был неутомим, одержим вдохновением и одарен силой, которые, казалось,
вселили в его руки секрет вечного двигателя. Он опускался на корточки на черном мраморе
пола возле своего барабана - по обнаженному торсу струился пот - и пристально, с
неизменной улыбкой, словно белая кривая трещина разрывавшей его лицо, смотрел на
Альмайо. Диктатор чувствовал, как между ними устанавливалась некая подлая и в то же
время братская близость, у него создавалось впечатление, будто чернокожий и вправду знает
нечто, идущее оттуда. Его руки с такой скоростью лупили по барабану, что становились
невидимыми; ритм всякий раз был новым, и даже когда ночь была уже на исходе, две
удивительные вариации казались воцарившимися навечно; Альмайо сидел в пустом кабаре,
зажав в углу рта потухшую сигару, и ждал, вслушиваясь в это сообщение, уставившись
прямо в глаза этого грязного негра, так хорошо знавшего, о чем мечтают те, у кого за
плечами столетия рабства и низости.
Рядом с барабаном - вопреки существованию выстроенного в столице Смитсоновским
институтом очень красивого музея человека и наличию кафедры антропологии и социологии
при университете - все еще жил своей жизнью фетиш из разноцветных перьев с безобразным
лицом человека-птицы.
Но ничего так и не происходило. Не было никакого знака, никто так и не откликнулся
на зов, все оказалось "липой". Гаитянин был просто лучшим в мире ударником, но не более
того. Может быть, именно поэтому Трухильо незадолго до своего убийства выслал его из
Санто-Доминго. Несомненно, и он тоже чувствовал себя брошенным.
Искусство и артисты стали разочаровывать Альмайо. Шарлатаны. Никто не стоит за их
спинами: они опираются лишь на самих себя, свою ловкость и хитрости. Именно тогда он
начал кампанию против колдунов, что способствовало подъему его авторитета в кругах
прогрессивной элиты. Огромное количество колдунов было убито по его приказу в
джунглях; в деревнях он приказал сжечь фетиши и маски, а всех, кого застанут за
исполнением обряда цыпленка, - бросать в тюрьмы. Его охватил приступ беспощадного
модернизма, вылившийся в сотни трупов. Это было настоящее сведение личных счетов с
теми, кто с самого его детства только и делал, что обманывал его. Он запретил в школах
преподавание религии и приказал выслать из страны иностранных священников. Все они -
жулики и шарлатаны и только прикидываются сведущими, ссылаясь на некую силу,
представителями которой на земле якобы являются, но подлинная власть - не у них, и они
даже не имеют к ней доступа. Нет у них того, что нужно, они боятся заплатить настоящую
цену, считая ее непомерной. Но Батиста заплатил эту цену, и Трухильо тоже, и многие
другие: Хименес из Венесуэлы, Дювалье с Гаити. И пока они платили сполна, не скупясь, то
пользовались protecciґon, позволявшей им восторжествовать над всеми врагами. Но потом
наступал момент, когда они начинали бояться: власть ускользала из их рук просто потому,
что они позволили себе дрогнуть и пытались откупиться, начиная творить "добро". И тут же
бывали изгнаны, теряли свое могущество и даже расставались с жизнью. Было совершенно
невозможно сохранить власть, избегая платить за это, и Альмайо платил беспрестанно. Он
стал образцовым мерзавцем, с восемнадцатилетнего возраста прославившимся своей
жестокостью и полным отсутствием совести; его таланты в этой области были признаны уже
через несколько лет и обеспечили ему решающую политическую поддержку; вскоре он стал
известен за пределами страны, рассказы о его "зверствах", массовых казнях, пытках - целые
семьи членов оппозиции были сброшены с горной дороги в пропасть - ежедневно
публиковали в американской так называемой "прогрессивкой" прессе, и Альмайо, бывший
тогда всего лишь начальником политической полиции, с удовлетворением их читал, забывая
даже стряхивать пепел с сигары: слава, которую принесли ему эти деяния, не могла
ускользнуть от внимания любого искателя серьезных, из ряда вон выходящих талантов,
стремящихся распространить его власть над принадлежащим ему миром. Вера Альмайо была
глубоко укоренившейся, непримиримой, пылкой и начисто лишенной скептицизма. С того
дня, когда юный индеец впервые уехал из своей деревни и как следует рассмотрел родную
страну, где, по данным ЮНЕСКО и Комиссии по здравоохранению ООН, из-за
антисанитарии и недоедания детская смертность достигала семидесяти пяти процентов, где
сифилисом было заражено сорок пять процентов населения, в то время как все комиссии по
расследованию свидетельствовали о наличии детской проституции, он знал, кто правит
миром. С двенадцатилетнего возраста он все понял, научился смотреть фактам в лицо и
делать из них соответствующие выводы. Он видел безнадежную физическую нищету,
отупевших от беспрерывного употребления масталы, теонанкатля, пейотля и оболиуки
крестьян, пытавшихся таким образом забыться; эксплуатацию, несправедливость и
повальную коррупцию правительства, власть в котором прочно удерживала в своих руках
элита испанского происхождения, армия и полиция, и знал, что этот мир - злое место,
истинного хозяина которого распознать нетрудно. Он всегда делал все для того, чтобы быть
достойным его, поскольку Господь существует лишь на Небесах. И тем не менее, после
стольких лет успеха и спокойствия на вершине власти, дарованной ему теми, кто признал его
таланты, что-то изменилось в дурную сторону: напрасно он старался, напрасно из кожи вон
лез - все приносимые им жертвы, все предпринимаемые усилия, похоже, оставались
незамеченными. Может быть, он в конечном счете был недостаточно зол и жесток.
Растерянность и даже возмущение начали охватывать его. Если того факта, что по его
приказу расстреляна его родная мать, недостаточно для обеспечения поддержки,
необходимой для того, чтобы удержаться у власти в этой стране, то он уже и не знает, что
еще можно сделать, какую лучшую жертву выдумать. Он не утратил веры, но все же стал
задумываться о том, не обманули ли его священники-воспитатели, утвердившие его в этой
вере, и не покинул ли уже этот мир и Тот, Кому он принадлежит. Он и так уже был под
сильным впечатлением от убийства Трухильо, пример которого все время вдохновлял его в
борьбе за власть; но старик-диктатор на склоне лет стал проявлять признаки слабости, да и
американское влияние сыграло весьма злополучную роль. Бесспорно, помощь США
приносит несчастье, но обойтись без нее трудновато.
Он поднялся и подошел к окну, высматривая в небе самолеты. Они запаздыва
...Закладка в соц.сетях
