Жанр: Драма
Мыши наталии моосгабр
... и зажег свечу.
- Вы будете еще пить? - спросил он госпожу Моосгабр, когда закрыл окно. -
Пойдемте в
столовую, я и там зажгу.
И госпожа Моосгабр поднялась с кресла и пошла за мальчиком к широким
стеклянным дверям.
При этом она опять посмотрела на картины в золотых рамах, на скульптуру с
красными
светильниками у лестницы, на фонтан, в котором из расщепленного стебля тихо
струилась вода и
двумя дугами падала обратно в бассейн. В столовой Оберон Фелсах открыл окно и,
протянув руку
над бокалами с вином, над блюдом с пирогами и над вазами с тюльпанами,
гиацинтами и белыми
цветами, зажег свечи.
- Как видите, они желтые, - сказал он, - если дать им полностью догореть, от
них останутся
одни комочки... На первом этаже так оно и бывает, - сказал он и, закрыв окно,
задернул на нем
темно-синий бархат. Потом оглядел кресла и сказал: - Раз уж мы здесь, давайте
наметим, кто где
сядет за ужином. Я сяду здесь, - сказал он и указал на кресло по правую сторону
от почетного места
за столом, - здесь сядет экономка, - указал он на левое кресло, - с этим, к
сожалению, ничего не
поделаешь. Студенты сядут здесь, - указал он, - один рядом со мной, другой рядом
с экономкой.
Вы будете сидеть здесь во главе стола, спиной к окну. За спиной у вас будет
темно-синий бархат, -
он указал на шторы на окне, - перед вами будут, - указал он и улыбнулся, -
двери. Двери из
матового стекла, которое кое-где вставляют в окна... Вы будете сидеть во главе
стола как раз
напротив дверей, - улыбнулся он, - потому что вы гостья.
- А могу ли я начать накрывать стол? - спросила госпожа Моосгабр.
- Есть еще время, - покачал головой Оберон Фелсах, - подождите, пока придут
студенты.
Потом вы начнете накрывать стол, а я с ними тем временем буду окуривать.
Госпожа Моосгабр теперь уже опять была спокойна и почти уверена, что все у
нее получится,
как она и рассчитывала. Оберон Фелсах, по-видимому, уже не собирался облачиться
в свой черный
плащ и улизнуть из дому куда-то на улицу, в сад, он лишь всякий раз, прослушав
по радио новости,
как-то странно смотрел на дверь зала. Госпожа Моосгабр теперь была почти
уверена, что мальчик
останется дома по крайней мере до ужина, и кивнула головой. И все-таки сказала:
- Я выпила бы еще немного кофе, - сказала она, - может, посидим еще в зале?
Я хотела бы
кое о чем спросить вас.
И Оберон Фелсах кивнул и вышел через стеклянные двери в зал.
- Моя судьба, - сказала госпожа Моосгабр, когда уже снова сидела в парчовом
кресле, - моя
судьба была в том, что у меня родилось двое неудачных детей.
- Пожалуй, это не так, - улыбнулся Оберон Фелсах, снова расположившись в
кресле, - не
может этого быть. Расскажите.
- Не может? Ну что ж, расскажу, - госпожа Моосгабр посмотрела на сахарницу,
- сын был
уже три раза в тюрьме, в последний раз целых три месяца, за что - по сей день не
знаю, дочке,
видно, тоже туда дорога. Недавно она вышла замуж за каменщика Лайбаха и уже с
ним развелась.
Озорничали они с малолетства, дрались, шлялись и воровали. Потом попали в
спецшколу, а вышли
- в исправительный дом. Дети, что попадают в исправительный дом, потом
становятся
чернорабочими, поденщиками... такие изведут и... отца. Я в Охране уже двадцать
лет, теперь туда
пришла госпожа Кнорринг...
- Сейчас Охрана переехала, - сказал Оберон Фелсах в кресле совершенно
спокойно и
посмотрел на госпожу Моосгабр, - бывшее здание превращено в тюрьму.
- Угу, - кивнула госпожа Моосгабр и посмотрела на звонок, - Охрана теперь в
Керке. Хотели
сделать тюрьму еще из приюта в одной боковой улочке, потому что там тоже решетки
на окнах.
- А ваши дети, - улыбнулся Оберон Фелсах, - живут у вас?
- Нет, - покачала головой госпожа Моосгабр, - заходят иногда, а потом чинят
зло. Однажды
делили меж собой краденое, думаю, ограбили кого-нибудь возле кладбища у
Филипова, там по ночам
творятся странные вещи. Однажды пригласили меня в ресторан, а сами удрали. В
другой раз
спрятали у меня посылки, ворованные в метро на станции "Кладбище", а то как-то
надули меня с
газетами, люди камнями меня едва не закидали, осталась у меня одна веревка. А
еще раз хотели
спустить меня в какой-то колодец, чтобы я достала оттуда клад для них. А на днях
на могилу, за
которой я ухаживаю, поставили плиту с моим именем. Дочь Набуле развелась, и я
совсем не уверена,
что она снова захочет выйти замуж. Госпожа экономка опять идет, - сказала
госпожа Моосгабр,
глядя на темную дверь у лестницы.
Оберон Фелсах встал, подошел к стене и нажал кнопку.
- Боюсь, - простонала экономка в кружевном фартуке и чепце, простонала
издалека, даже не
подходя к столу и креслам, - боюсь, что студенты не придут. Большая
демонстрация, передавали по
радио.
- ...в последний раз призывает граждан разойтись, - как раз говорил голос в
стене, - в ином
случае будут приняты чрезвычайные меры, будет пущено в ход оружие. Необходимо, -
говорил
диктор, - чтобы государственный праздник, день рождения вдовствующей княгини
правительницы
Августы, прошел достойно, как и в прошлые годы. В провинции, где люди начитанны,
образованны и
умны, царит полное спокойствие. В княжеском дворце проходит заседание, ожидают
появления
министра полиции Скарцолы...
- Вот видите, - сказал Оберон Фелсах и улыбнулся госпоже Моосгабр, - там его
еще нет.
Министр полиции на заседание пока не пришел. Возможно, он сейчас в Кошачьем
замке, -
улыбнулся Оберон Фелсах, - в Кошачьем замке в предгорье, самолетом туда всего
час. Но одно
очевидно, - сказал Оберон Фелсах ясным, твердым голосом и странно посмотрел на
дверь зала, -
полиция хранит молчание. Полиция молчит, и между армией и ею может произойти...
- он
посмотрел на дверь зала, - схватка.
Экономка снова покинула зал, исчезнув за одной из темных дверей, а госпожа
Моосгабр быстро
кивнула и сказала:
- Вы знаете толк в этих оккультных науках. Наверное, знаете и что
предсказывают звезды об
этом событии? Наша привратница, - сказала госпожа Моосгабр, - этим очень
интересуется.
- Звезды предсказывают странные вещи, - Оберон Фелсах выключил радио и снова
сел в
кресло, - звезды предсказывают потрясающие перемены. Раппельшлунд определенно
знает об этом
и потому призвал армию. Призвал армию, чтобы оказывать происходящему
сопротивление. Я же вам
сказал: все, что впереди, можно одолеть и изменить, - Оберон Фелсах улыбнулся и
прошелся
ладонью по длинным черным волосам, - изменить нельзя только то, что уже
произошло.
- Когда дочка выходила замуж, - сказала госпожа Моосгабр и осторожно отпила
еще немного
кофе, - на ее свадьбу я напекла пирожков. Я пекла их целый день, положила туда
ваниль, изюм и
миндаль. И творог. А она схватила их и выбросила на двор лошади. И меня потом
выгнала. А я, когда
дети были маленькие, пела им колыбельную, и на эту свадьбу надела свое
единственное праздничное
платье. Длинную черную блестящую юбку, в какой я сейчас, и кофту.
- А эту шляпу, серьги, бусы вы на свадьбу не надевали? - спросил Оберон
Фелсах с большим
любопытством, хотя, возможно, это просто показалось, и посмотрел на госпожу
Моосгабр.
- На свадьбу я их не надевала... - покачала головой госпожа Моосгабр и
оглядела зал: красные
светильники в руках у скульптур под лестницей, расщепленный стебель фонтана,
свою большую
черную сумку и завязанный веревкой сверток у стены, - на свадьбу я их не
надевала. А эти
студенты живут у вас давно?
- Давно, - кивнул Оберон Фелсах, - это сыновья друзей из провинции. Учатся
здесь в высшей
школе.
- Я тоже знала одних студентов, - сказала госпожа Моосгабр, - что покупали у
моей дочери в
лавке - до того, как ее оттуда выгнали, - магнифон. Они тоже жили в какой-то
прекрасной вилле у
одного богатого купца. Были на дочериной свадьбе. Я сидела рядом с ними.
- Наши никогда магнитофона не покупали, - сказал Оберон Фелсах, - это
совершенно точно.
Он им ни к чему, здесь у них радио, телевизоры и все, что душе угодно.
Магнитофон у них наш.
Оберон Фелсах с минуту помолчал, глядя на госпожу Моосгабр. На ее шляпу, на
разноцветные
бамбуковые шары под шеей, на серьги, на красные подвески на длинных блестящих
проволоках,
глядел он и на ее красно-белые щеки, на крашеные губы и брови, а госпожа
Моосгабр осматривала
зал, особо приглядываясь к расщепленному стеблю фонтана. Потом снова потянулась
белой
перчаткой к чашке и снова немного отпила. За то время, что была здесь, она
отпивала из чашки много
раз и пока еще не доливала ее. Но она об этом не думала. В те минуты, когда
Оберон Фелсах молча
смотрел на нее, ей казалось, что он как-то странно улыбается. Он улыбался
странно с самого начала,
но теперь у госпожи Моосгабр создалось впечатление, что улыбается он еще более
странно, хотя
объяснить себе это она не могла. "Может, он потому так улыбается, - подумала
она, - что понял,
как я обеспокоилась, когда он стал смотреть на дверь. Всякий раз после новостей
смотрел... может,
понял, что я слежу за ним. Он и в самом деле говорит как взрослый, как писатель,
но..." И вдруг
госпоже Моосгабр пришла в голову совершенно новая мысль. У нее вдруг сложилось
впечатление,
что все слышанное об этом мальчике от госпожи Кнорринг и от его отца-оптовика
никак не
соответствует действительности. Никак не соответствует тому, каким он ей
представляется на самом
деле. Дескать, упрямый, дерзкий, нуждается в дисциплине... Госпожа Моосгабр
делала вид, что не
замечает его улыбки. Но мальчик наконец сказал:
- Вы, я видел, пришли в прекрасной странной шубе. Она полосатая, как
тигриная шкура, а
вокруг шеи огромная грива.
- Я ее редко ношу, - сказала госпожа Моосгабр быстро.
- Но сегодня вы надели ее, - сказал Оберон Фелсах, - наверное, потому, что
шли к нам и что
сегодня государственный праздник. А теперь послушайте... - Оберон Фелсах вдруг
улыбнулся и
посмотрел на дверь зала, - теперь послушайте. Теперь послушайте, - он посмотрел
на дверь зала, и
его черный взор над бледным лицом засверкал, - студенты уже здесь.
И только он это проговорил, как дверь зала открылась и на пороге появились
два молодых
человека.
Оберон Фелсах встал с кресла, его бледное лицо осветилось радостной улыбкой.
- Боже, как вы угадали, - изумилась госпожа Моосгабр.
Меж тем студенты уже вошли в зал - свои красивые плащи они не сняли, а лишь
расстегнули. У
них были тонкие, довольно возбужденные лица, и все-таки - госпожа Моосгабр это
заметила, -
все-таки они были совершенно спокойны. Вдруг у госпожи Моосгабр замерло сердце.
В свете
хрустальных люстр зала стоял перед ней молодой человек в темном клетчатом
пиджаке и шелковой
рубашке - Лотар Баар, а рядом - его друг Рольсберг. Два студента со злополучной
свадьбы Набуле.
- Добрый вечер, мадам, - сказал Лотар Баар, - мы знали, что вы придете. Это
мой
сокурсник... Мы живем у господина Фелсаха.
И вдруг госпоже Моосгабр показалось, что они не хотят, чтобы она
представилась им, ей вдруг
показалось, что и они не хотят назвать свои имена, вдруг показалось, что они
вообще не узнали ее и
принимают за кого-то другого... "Конечно, - вспомнила она, - я выгляжу иначе,
чем на той
злополучной свадьбе, я выгляжу как артистка, или купчиха с Канарских островов,
или как жена
камердинера, и все-таки они знают, что это я, оптовик наверняка сказал им, что
это я, Наталия
Моосгабр из Охраны. И мальчик Оберон Фелсах, и их старая экономка знают это. Или
может быть...
- госпожа Моосгабр вдруг осеклась, - может быть, это все-таки не господин Баар и
не господин
Рольсберг..."
- Город на ногах, - сказал студент в темном клетчатом пиджаке, - на улицах и
площадях
видимо-невидимо народу.
- Не иначе как мятеж, - сказал его друг.
В эту минуту из двери у лестницы вышла экономка. Оберон Фелсах подошел к
стене и нажал
кнопку.
- Мятеж, - охнула экономка в кружевном фартуке и чепце, и голос у нее дрожал
так, что она
едва могла говорить.
- Давайте сядем, - сказал Оберон Фелсах и кивнул студентам и госпоже
Моосгабр, приглашая
их сесть. А потом повернулся к экономке и сказал: - Чему вы удивляетесь? Ведь вы
сами знаете, что
этого ждали. Вы же знаете и другое... - И экономка кивнула, подошла ближе и
робко спросила:
- Что мне принести? Желает ли госпожа еще кофе? А молодые люди?
- Спасибо, - сказал молодой человек в темном клетчатом пиджаке, - мы
подождем ужина.
- У меня еще есть кофе, - сказала госпожа Моосгабр, и ее голос теперь звучал
на удивление
спокойно, - и пирожные есть.
- Если господам будет что-либо угодно, прошу позвонить, - сказала экономка,
- ужин будет
через час. Я кончаю печь пироги.
- Зачем же, - подняла глаза госпожа Моосгабр, - я принесла свои. Я пекла их
целый день,
положила туда ваниль, изюм, миндаль... - Госпожа Моосгабр посмотрела на
студентов в креслах, но
на их темных лицах не дрогнул ни один мускул. А экономка, поклонившись, опять
нырнула в темные
двери кухни.
- Она еще не знает, госпожа, - сказал Оберон Фелсах, - что вы любите печь и
накрывать стол.
Она еще не знает, что вы сами приготовите стол. Она знает многое, но не все и
редко когда доверяет
себе, в этом ее недостаток. Значит, мятеж? - Он приветливо улыбнулся студентам.
- Мятеж, - сказал молодой человек в клетчатом пиджаке.
В стене звучало радио, но теперь это была сплошная музыка. Оберон Фелсах
встал, немного
приглушил ее и снова сел в кресло.
- Думается, - сказал юноша в клетчатом пиджаке и чуть покосился на госпожу
Моосгабр, -
что все началось у редакции "Расцвета". Часа два назад там собралось пять тысяч
человек. Такое
скопище народа было и на площади Анны-Марии Блаженной у Центрального кладбища. У
статуи и у
вокзала в пять часов люди пели, а Раппельшлунд, по-видимому, усмотрел в этом
провокацию. Перед
главными кладбищенскими воротами Раппельшлундовы бесы гнались за каким-то
мальчиком, у
которого было духовое ружье, но он, говорят, спрятался от них на кладбище в
какой-то могиле. Со
"Стадиона", Алжбетова и Керке потянулись толпы в город и собирались перед
Оперой, Академией
музыки и театром "Тетрабиблос". Какая-то бывшая артистка обратилась с балкона к
толпе и сказала,
что пришло время играть пьесу "В тени пальмы" и свергнуть Раппельшлунда. Потом
его бесы снова
погнались за каким-то мальчиком-блондинчиком, потому что та женщина на балконе
якобы была его
мать, но мальчик спрятался в лифте. На проспекте генерала Дарлингера перед
кондитерской "У
расщепленного неба" толпа опрокинула военные машины, в которых был ладан, так и
не
поступивший в лавки. Мы идем прямо от кафедрального собора, а там собралось
тысяч пять...
- Метро работает? - спросил Оберон Фелсах, и студенты кивнули.
- Метро пока работает, - кивнули они. - Но повсюду на перронах множество
народу, в
ресторанах тоже. Есть и солдаты.
- Стреляют? - спросил Оберон Фелсах с большим любопытством, хотя, возможно,
это просто
показалось.
- Стреляли, - сказал юноша в клетчатом пиджаке, - у театра "Тетрабиблос",
когда там с
балкона говорила та артистка и они гонялись за мальчиком, стреляли и на площади
Анны-Марии
Блаженной у кладбища, когда гонялись за тем первым мальчиком. В метро люди
говорили, что
стреляют и на площади Раппельшлунда, у "Расцвета", и перед Государственным
трибуналом.
- Похоже на то, - сказал второй студент, - что люди собираются на улицах и
площадях,
чтобы идти к Трибуналу и княжескому дворцу, где проходит заседание. Выкрикивают
лозунги
против Раппельшлунда. Народ хочет видеть княгиню.
У госпожи Моосгабр создалось впечатление, что студенты, хотя они несомненно
много старше,
питают особое уважение к Оберону Фелсаху, сыну оптовика. Они разговаривали с
ним, как со своим
сверстником, и охотно отвечали на его вопросы. Госпожа Моосгабр смотрела на
студентов, на Лотара
Баара в темном клетчатом пиджаке и на Рольсберга и по-прежнему была не уверена,
они ли это, и
если да, то почему они не узнали ее. Неужели они не знают, что это она, пусть
она и выглядит теперь
по-другому, чем на той злополучной свадьбе, неужели не знали, что придет именно
она, Наталия
Моосгабр из Охраны, неужели не знали, что именно ее рекомендовала госпожа
Кнорринг? Она
смотрела на студентов, и ей было странно, что ни один из них не называет ее по
имени. Лица у них
были мягкие, приветливые, разгоряченные, но они смотрели на госпожу Моосгабр,
словно видели ее
впервые в жизни, - на их лицах не дрогнул ни один мускул. И Оберон Фелсах по
временам опять
странно улыбался. Он смотрел на студентов, смотрел на нее, госпожу Моосгабр, и
улыбался. Вдруг
госпожа Моосгабр опять вспомнила, что должна присматривать за мальчиком, и вдруг
опять немного
обеспокоилась. А ну как мальчик одумается, возьмет черный плащ и был таков. Она
закивала головой
и сказала:
- Господа, вы начинайте окуривать, а я пойду накрывать стол.
И теперь кивнул Оберон Фелсах. Он взял со стола звонок, позвонил раз, потом
второй. Тут же из
темной двери у лестницы вышла экономка в кружевном фартуке и чепце, и мальчик
сказал ей:
- Мари, стол к ужину накроет госпожа, это не ваша забота. А как обстоит дело
с едой?
- Фукусы и другие водоросли уже готовы, - сказала экономка, и ее голос
дрожал от страха, -
шампиньоны готовы, черепаховый суп тоже. Рыба дожаривается. Пироги я допекаю.
- Пироги принесла госпожа, - ответил мальчик, - она вам уже сказала.
- Я принесла еще и другие кушанья, - сказала теперь госпожа Моосгабр, - не
только пироги.
Но мы съедим все это только после рыбы и грибов. Чтобы заранее не насытиться...
Экономка поклонилась и снова спросила, надо ли подать что-нибудь. Студенты и
Оберон Фелсах
покачали головами. Госпожа Моосгабр тоже покачала головой и окинула взглядом
место у стены, где
стояли ее большая черная сумка и перевязанный веревкой сверток. А экономка опять
поклонилась и
убежала в кухню.
- Она старая, дрожит от страха, но все время убегает, - сказал Оберон
Фелсах, - в кухне у нее
часы, ей нужен и новый буфет. Итак, теперь начнем. Зажжем свечи на втором этаже,
где они пока не
горят, и начнем окуривать. Госпожа пойдет в столовую и накроет на стол.
Встали с кресел студенты, встала и госпожа Моосгабр. Она тронула белой
перчаткой бусы -
бамбуковые шары, посмотрела на расщепленный стебель фонтана и подошла к стене, к
своей
большой черной сумке и свертку.
- Окуривать начнем сверху, - сказал Оберон Фелсах, - потом здесь в зале. А
под конец в
столовой за ужином. А пока госпожа все приготовит, - повторил он.
И госпожа Моосгабр взяла большую черную сумку и обвязанный веревкой сверток,
кивнула
головой - аж перья на шляпе затрепетали - и пошла к большим стеклянным дверям.
Войдя в
столовую, закрыла их за собой.
Оберон Фелсах и студенты поднялись по мраморной лестнице, поднялись медленно
и спокойно,
как посланцы неведомого короля. На втором этаже в своей комнате студенты прежде
всего сняли уже
расстегнутые плащи, а затем с Обероном Фелсахом подошли к окнам и стали зажигать
свечи среди
бокалов с вином, пирогов и цветов. Разговаривали они мало и тихо, как принято
говорить во время
священных обрядов. Говорили они главным образом о том, что происходит на улицах
и площадях, и,
наверное, о том, что это все можно увидеть по телевизору или послушать по радио,
скрытому в
стенах. Сообщения о заседании в княжеском дворце по-прежнему не приходили, зато
сообщили о
том, что перед дворцом скопилось тридцать тысяч человек. Они-де славят
вдовствующую княгиню
Августу и хотят, чтобы княгиня - если жива - вышла на балкон. Радио также
известило, что на
дворцовый балкон, вышел военный комендант города и от имени председателя Альбина
Раппельшлунда призвал всех собравшихся успокоиться. Он объявил, что княгиня
жива, но в
княжеском дворце ее нет.
- А раз ее здесь нет, - объявил военный комендант города с балкона, - то она
не может выйти
на балкон и показаться людям. Это противно здравому смыслу. Столь же
бессмысленно было бы
захотеть увидеть здесь антилопу, - заключил он и добавил, что княгиня отмечает
свои именины в
Кошачьем замке - потомственной резиденции в предгорье. - Она жарит там
шампиньоны и вяжет
кружево.
Затем по радио сообщили, что министр полиции Скарцола пока еще не явился на
заседание.
- Возможно, он вывихнул ногу, - сказал военный комендант города.
Когда в окнах второго этажа зажгли все свечи и должны были начать окуривать,
Оберон Фелсах
сказал:
- Телевидение, к сожалению, не работает. Странно. Послушаем тогда
спутниковую станцию.
Возможно, спутниковая станция сообщит больше.
И он, подойдя к стене, повернул рычажок. И они тут же услышали со спутников
сообщения о
том, что происходит в их городе.
- Люди не верят генералу, что княгиня жива, не верят и в то, что она в
Кошачьем замке, -
передавали со спутников, - народ упорно хочет видеть княгиню, даже разговаривать
с ней. Перед
княжеским дворцом собралось тридцать тысяч человек.
Оберон Фелсах вышел в коридор и исчез там в небольшой двери близ лестницы. К
студентам
вернулся с белым полотняным мешочком. Между тем студенты подготовили разные
мисочки,
коробочку с древесным углем и бутылку какой-то жидкости.
В мисочках они разложили по нескольку древесных угольков, подожгли их, а из
мешочка
насыпали ладан. Над мисочками тут же вознесся белый дым и наполнил комнату
благовонием. Они
вышли в коридор и подожгли угольки в других мисочках. В эту минуту спутниковая
станция
объявила, что тридцать тысяч человек перед княжеским дворцом неустанно
возглашают славу
вдовствующей княгине правительнице Августе, хотят ее видеть и все настойчивее
требуют, чтобы
председатель Альбин Раппельшлунд вышел на балкон и объяснил, что с княгиней.
Коридор меж тем
наполнился дымом, сладким небесным ароматом, и в его облаках студенты вместе с
Обероном
Фелсахом вошли еще в одну комнату. Когда и там вознесся дым, Оберон Фелсах
попросил всех
ненадолго сесть. Все сели на диван, и в эту минуту по радио в стене сообщили,
что армия берет в
кольцо тридцать тысяч человек, собравшихся перед дворцом. И тут же следом
раздался крик, грохот
и вопли о помощи.
И посреди крика, грохота и воплей о помощи прозвучали первые угрозы.
- Началось, - кивнул Оберон Фелсах и обнял студентов за плечи, их лица были
странные и
необычные, - они обвиняют Раппельшлунда в убийстве. Обвиняют в том, что он давно
приказал
умертвить и похоронить княгиню, что княгиня мертва. Обвиняют в том, что он
живьем заточил ее во
дворце. Обвиняют в том, что княгине приходится тайно скрываться в течение
пятидесяти лет. А что
передает наше радио?.. - сказал Оберон Фелсах с очень серьезным, но спокойным
видом. Он встал с
дивана и повернул рычажок.
- ...все это гнусные обвинения, - вещало земное радио, - люди в городе не
отдают себе отчета
в том, что говорят, их обвинения взаимно исключают друг друга и лишний раз
доказывают, что все
это пустые сплетни. Люди в провинции умнее, начитаннее и образованнее, - вещало
земное радио,
- в нашей стране сплошная грамотность, в нашей стране производится самое лучшее
мороженое, у
нас везде киоски из стекла и пластика, и мы летаем на Луну. В нашей стране
заботятся о молодых, а
преступники беспощадно караются. Вдовствующая княгиня правительница Августа
здорова и полна
сил, - вещало радио, - и сегодня у нее именины. Она властвует как единственная и
верховная
правительница, вместе с председателем Альбином Раппельшлундом, с момента своего
восшествия на
престол пятьдесят лет назад. Сейчас она в Кошачьем замке, ест шампиньоны и вяжет
кружево.
- Если, конечно, она вообще когда-нибудь всходила на престол, - сказал
теперь студент в
клетчатом пиджаке.
- Если она вообще когда-нибудь начинала править, - кивнул второй студент.
- Известно, что начинала, - улыбнулся Оберон Фелсах, - она носила корону, в
двадцать лет
вышла замуж. А сейчас не торопясь спустимся вниз.
И они с мисочками, мешочком, коробочкой древесного угля и бутылкой не
торопясь, спокойно
спустились в зал. Под лестницей у скульптур с красными светильниками подожгли
угли в первой
мисочке и стали медленно ходить по ковру вдоль стен, увешанных картинами в
золотых рамах, и
окон с розовыми занавесями в красных шторах... они поджигали угли и в других
мисочках и при этом
говорили мало и тихо... зал постепенно наполнялся дымом, сладким небесным
ароматом. Они видели,
что двери столовой, широкие двери из матового стекла, закрыты, а за ними горит
свет. Они обошли
зал и подошли к фонтану. Вода била из расщепленного стебля и дугами падала
обратно в водоем, где
плавали три красные рыбки. Когда они там поджигали угольки в следующей мисочке,
чем-то
напоминая королевских посланцев у озера, открылась темная дверь у лестницы и
появилась экономка
в белом кружевном фартуке и белом чепце. С минуту она стояла в двери,
одурманенная ароматом, и
смотрела на бассейн посреди зала, откуда возносились облачка дыма. Потом она
боязливо
приблизилась к бассейну и спросила:
- Я уже могу привезти еду на тележке?
- Привезите, - кивнул Оберон Фелсах, - привезите на ней черепаховый суп,
фукусы и другие
водоросли, шампиньоны и рыбу. Все положите на украшенные тарелки, а тарелки - на
подогреватель.
- Господин Фелсах, - сказала экономка и еще ближе подошла к фонтану, - есть
также омары
и миноги, салат из медуз и осьминогов и жареные моллюски. Когда мне их привезти?
- Положите и это на тележку, - сказал Оберон Фелсах, - кто захочет, возьмет.
Пироги не
подавайте. - И Оберон Фелсах вдохнул аромат возносившегося над ним облака дыма и
посмотрел
на бассейн. В эту минуту туда посмотрела и экономка. И страшно закричала. В
бассейне между тремя
красными рыбками сновала большая черная отвратительная рыба.
Когда через минуту Оберон Фелсах и оба студента с мешочком ладана,
мисочками, коробочкой
угля и бутылкой открыли большие стеклянные двери столовой и хотели войти, они
вдруг замерли в
невообразимом изумлении.
Госпожа Моосгабр в длинной черной блестящей юбке, которую слегка
придерживала белой
перчаткой, в кофте, бусах, серьгах-подвесках и в шляпе с длинными разноцветными
перьями стояла
во главе стола у окна, задернутого темно-синим бархатом, подсобные столики были
уставлены
тарелками с какими-то кушаньями, а на столе...
Стол был покрыт большой черной скатертью, с одного ее края св
...Закладка в соц.сетях
