Жанр: Драма
Мыши наталии моосгабр
...меняли имя, чтобы напугать вас. Не интересует
нас даже, что ваша
дочка развелась. Главное, из-за чего мы пришли, совершенно другое.
- Значит, тогда... - обронила госпожа Моосгабр и тоже подсела к столу, - что
тогда...
- Что тогда... - сказали полицейские. - Что тогда? Мы пришли к вам, чтобы
установить... как
вы живете.
В кухне снова наступила тишина. Наконец госпожа Моосгабр на стуле
опомнилась.
- Боже, - сказала она холодно, - ради этого вы все время сюда ходите, ради
этого вы уже в
третий раз здесь. Живу здесь пятьдесят лет, и меня здесь любой знает.
Привратница Кральц,
Штайнхёгеры, Фаберы, у которых сын разбился, их родители, а вы все твердите одно
и то же. Теперь
вы еще спросите меня, где я жила раньше, а я скажу, что недолгое время была
экономкой и хотела
иметь киоск и торговать.
- Все это мы знаем, - тут впервые один полицейский слегка улыбнулся, - это
уже выяснили
наши сотрудники. Об этом мы вас не станем спрашивать. Так же, как и о том, где
вы родились, в
какой школе учились, кем были отец и мать, как вы дважды ходили из Феттгольдинга
в Кошачий
замок и во второй раз, гуляя по парку, увидели за окном замка не то лесничего,
не то слугу...
Госпожа Моосгабр сидела неподвижно на стуле, таращила глаза и молчала.
Молчала и смотрела
на полицейских. И полицейский, который писал, кивнул и сказал:
- Да, да, это так, полиция должна знать все, госпожа Моосгабр, это ее
главная задача. Дурная,
возможно, скажете вы, потому что она вмешивается в промысел Божий. Потому что
угрожает
частной жизни. Но честная полиция ей не угрожает.
- В данном случае, - сказал другой, который не писал, - вам повезло, что мы
многое знаем.
Чем больше мы узнаем, тем для вас лучше. Поэтому мы и пришли. Итак, значит,
родились вы в
Феттгольдинге в предгорье Черного леса, дважды были в Кошачьем замке. Вы ходили
собирать
хворост в Черный лес, но только на опушку, заходить в глубь леса боялись. Отец
работал в
наследственных княжеских поместьях тальских. Покидали вы Феттгольдинг два раза,
один раз -
когда определились в экономки здесь в городе, на "Стадионе", а второй - когда
вышли замуж за
возчика на пивоварне...
- Меж тем вы помогали отцу ухаживать за курами и кроликами, - сказал второй
полицейский,
- в лесу вы высаживали деревца, в общественной кухне варили обед для детей
земледельцев. Вам
было примерно лет двадцать пять. Госпожа Моосгабр, - сказал полицейский и быстро
встал со
стула, - сколько вам было, когда вы впервые побывали в Черном лесу?
- В Черном лесу? - спросила госпожа Моосгабр изумленно. - Откуда мне это
знать? Я была,
верно, совсем маленькая, - сказала она и чуть подвинулась на стуле, - я ходила
туда с матерью за
хворостом, туда ходила вся деревня, по ягоды тоже, Черный лес начинается сразу
за Феттгольдингом.
- И его опушка тянется на двадцать километров, - холодно сказал полицейский,
который все
время стоял, - вы были совсем маленькая, ходили с матерью за хворостом или по
ягоды, насколько
глубоко вы в этот лес тогда заходили...
- Насколько глубоко заходила, - изумилась госпожа Моосгабр, - откуда мне
знать, ведь тому
без малого век. Я сказала вам, что бывала на опушке, далеко в лес никто не
ходил. Там можно было
заблудиться.
- Да, заблудиться, - кивнул полицейский, - это бесконечные леса. К тому же
еще темные,
черные, буквально... - и полицейский слегка улыбнулся во второй раз, - буквально
наводят ужас.
Госпожа Моосгабр, - сказал он решительно, - что вам тогда в том лесу
повстречалось?
- Повстречалось? - выдохнула госпожа Моосгабр. - Тогда? Когда я там была в
первый раз?
Когда я была совсем маленькая?
Госпожа Моосгабр сидела на стуле, смотрела куда-то в пол, словно что-то
обдумывала, и трясла
головой.
- Что мне повстречалось? - трясла она головой. - Тому без малого вечность.
Могу ли я это
помнить? Может, какой-нибудь карлик или дух, откуда мне теперь знать?
- Не могла ли это быть, - сказал сейчас второй полицейский, который сидел и
писал, - мышь?
- Мышь? - изумилась госпожа Моосгабр. - Мышь? Мышь в Черном лесу? Откуда мне
теперь
знать? Может, и есть лесные мыши, - тряхнула она головой, - но откуда мне теперь
это знать?
- Госпожа Моосгабр, - сказал полицейский, который стоял, - именно мышь. И
возможно,
какая-то огромная мышь.
- Вы имеете в виду какую-нибудь крысу? - спросила госпожа Моосгабр.
- Даже больше, чем крысу, - быстро сказал полицейский, - мышь величиной с
крупного
зверя.
- Не знаю, - сказала госпожа Моосгабр сухо. - Этого я уж не знаю, -
повторила она, -
может, я когда-то читала какую-то сказку, где было что-то подобное, не знаю.
Может, еще в школе в
Феттгольдинге. Но я помню только один стишок, который мы там учили, о старушке
слепой. Как она
из церкви бредет и дорожку клюкою никак не найдет...
- Да, - кивнули полицейские, и потом тот, который стоял, сказал:
- Все это ваше раннее детство. А что было потом? Недолгое время вы были в
городе экономкой,
потом вернулись к родному очагу, сажали деревца, помогали дома, варили обед. В
Кошачий замок в
это время вы уже не ходили... а знаете ли вы, - спросил он вдруг холодно, -
почему этот замок
называется Кошачий?.. - А когда госпожа Моосгабр покачала головой, сказал: -
Есть такое
старинное предание. Предание, что там якобы было видимо-невидимо мышей. Видимоневидимо,
наверное, сколько у вас тут. Только тогда в том замке их не ловили на приманку,
а туда ходил
крысолов. Поэт Вергилий Цикл написал об этом стихотворение, но это так, к
слову... Короче, в
Кошачьем замке в третий раз вы не были, а были ли вы тогда в Черном лесу, это
уже не важно.
Видели ли вы когда-нибудь позже какого-нибудь огромного зверя, похожего на мышь?
- Какого-нибудь огромного зверя, похожего на мышь? - спросила изумленно
госпожа
Моосгабр и чуть подвинулась на стуле. - Этого уж не знаю. Где мне было его
видеть? В зверинце я
никогда не была, ни с детьми, ни с мужем, когда еще жив был, когда был возчиком
на пивоварне.
- Ну хорошо, оставим это, - кивнул полицейский, который стоял, а тут наконец
сел, -
оставим это, достаточно. Вы теперь убираете могилы к Душичкам, правда?
- Убираю, - сказала госпожа Моосгабр, - я должна получить хвою и цветы,
навестить могилу
Фаберов и еще сходить в Дроздов под Этлихом, может, нынче, первый раз в жизни
поеду туда
автобусом, наверное, грош-другой у меня найдется для этого.
- Вот именно, - кивнул полицейский и посмотрел на мышеловки на диване, - в
Дроздов под
Этлихом, где похоронен ваш муж, возчик на пивоварне. Он погиб на той короткой
войне, что
однажды была... А вы уверены, что он похоронен в той могиле под Этлихом? Вы
уверены, что это
ваш муж?
- Святый Боже, - сказала госпожа Моосгабр и встала со стула, - наверное, я
ослышалась, это
уже свыше всяких сил. Святый Боже, - сказала она стоя, но голос ее был
спокойный, холодный, -
по-вашему, значит, мой муж похоронен не в Дроздове под Этлихом. И я туда...
двадцать или сколькото
лет езжу на могилу суслика.
- Госпожа Моосгабр, - сказал полицейский, который писал, - в прошлый раз вы
сказали, что,
выйдя замуж, оставили свою девичью фамилию. Что ваш муж взял вашу.
- Муж взял мою, - кивнула сухо госпожа Моосгабр и снова села на стул, -
Медард Моосгабр.
- А в девичестве вас как звали? - спросил второй полицейский.
- Святый Боже, конечно, Моосгабр, а как же еще, - изумилась снова госпожа
Моосгабр, -
Наталия Моосгабр, я же говорю вам, что оставила свою фамилию.
- Хорошо, - кивнул полицейский, который писал, - однако как вообще звали
вашего мужа?
Как его звали до свадьбы?
- Медард Кладрубский, возчик на пивоварне, - сказала госпожа Моосгабр очень
холодно,
сухо, и в кухне снова наступила тишина.
Потом полицейские сказали:
- Кладрубский, очень странная фамилия. Это какая-то не наша фамилия...
И снова наступила тишина.
- Что ж, хорошо, - сказали затем полицейские, - вы хотели быть не только
экономкой, но и
продавщицей. Иметь киоск, торговать, не правда ли?
- Иметь киоск, - сказала госпожа Моосгабр. - Торговать. Ветчиной, салатом,
лимонадом, об
этом я уже говорила, любой это знает.
- Хорошо, - кивнул полицейский, - и вы на этот киоск копили гроши?
- Копила гроши, - сказала госпожа Моосгабр, - у меня было немного грошей.
- У вас было немного грошей, - кивнул полицейский, - эти гроши вы накопили,
когда во
второй раз были в Феттгольдинге - ходили высаживать деревца и варили детям
земледельцев обед,
и еще когда служили экономкой в той семье на "Стадионе". Но почему вы потом
перестали копить и
так и не купили киоск?
В кухне снова воцарилась тишина. Госпожа Моосгабр снова встала со стула и
подошла к буфету.
Там она остановилась и молча уставилась на мышеловки на диване.
- Почему же вы перестали копить? - минутой позже снова спросил полицейский.
- Почему
вы не купили киоск, о котором так мечтали, вам расхотелось, или что?..
- Не расхотелось, нет, - наконец покачала головой госпожа Моосгабр, - просто
не
получилось. Эти несколько грошей, что я отложила на киоск, забрал Везр... Ему
тогда было семь...
Полицейские вздохнули, и снова воцарилась тишина. Потом тот, который писал,
сказал:
- Значит, вы копили и после свадьбы. А когда Везр забрал у вас деньги... вы
уже перестали
копить? Вы отступились от этого?
- Не отступилась, - покачала головой госпожа Моосгабр, - копила я еще раз,
но всего годдругой.
Когда ему было десять, он опять забрал мои деньги. А потом я поняла, что
все впустую. Что
на киоск мне никогда не скопить. Да если бы и скопила, все равно толку бы не
было. Этот киоск,
даже будь он у меня, Везр бы разбил или обокрал. Уж лучше служить в Охране.
- Значит, с киоском не получилось, - покивали полицейские головами и
сделались теперь
довольно серьезными, - с киоском не получилось, как не получилось и стать
экономкой, с той
только разницей, что с киоском дело не выгорело потому, что Везр забирал у вас
деньги, а с
экономкой - потому, что в семье на "Стадионе" вы слишком надсаживались. Косили
траву, кормили
коз, носили ушаты Значит, вы только работали в Охране, там вам никто не угрожал,
там все
удавалось. И еще на кладбище, где вы обихаживаете могилы...
Полицейские уставились в стол и молчали, молчала и госпожа Моосгабр у
буфета. Молчала и
смотрела на мышеловки на диване.
Наконец один полицейский снова заговорил. Тот, который писал.
- Госпожа Моосгабр, - сказал он, - вы утверждаете, что вам в том лесу, когда
вы были совсем
маленькая, ничего никогда не повстречалось. Вы утверждаете, что прошла целая
вечность и уже
невозможно что-либо знать или помнить. Вы утверждаете, что никакой огромной мыши
величиной с
крупного зверя вы там не видали. Представьте себе, - сказал он, - что вам
повстречалась бы
огромная мышь, которая не пищит, а ревет?
- Святый Боже, ума не приложу, что было бы, - сказала госпожа Моосгабр у
буфета опять
очень строго и к тому же очень нетерпеливо, - ума не приложу, такого зверя я
никогда не видала.
Ни в Черном лесу, ни даже в клетке, сто раз вам говорила, что в зоо никогда не
была.
- Хорошо, - кивнули полицейские быстро, - так кого же в Черном лесу вы
встретили... В тот
раз, - сказал один из них, встал со стула и прищурился, - в тот раз, когда вы
были совсем
маленькая и пошли за хворостом... скажите, кого вы там встретили? Кого, госпожа
Моосгабр, -
повторял он громко и настойчиво, стоя у стула, - кого вы в тот раз там
встретили?
И госпожа Моосгабр у буфета вдруг вздохнула и сухо сказала:
- Может быть, девушку...
Часы у печи начали бить, пробили девять, но никто не обращал на них
внимания. Ни
полицейские, ни госпожа Моосгабр. Полицейские снова сидели за столом, тот, у
которого был
блокнот, писал, второй спокойно смотрел на шляпы на столе... госпожа Моосгабр
стояла у буфета...
все молчали. Спустя время тот, который писал, сказал:
- Скоро у вас праздник. День рождения.
- Да, - кивнула госпожа Моосгабр, - но я его не праздную. Никогда о нем и не
думаю. Я и об
этом в прошлый раз сказала.
- Когда был жив ваш муж и дети были маленькие, вы, наверное, отмечали свой
праздник,
наверное, родные вам напоминали о нем, наверное, что-то дарили к нему?..
- Разве что муж, - тряхнула головой госпожа Моосгабр, - может, какой цветок,
он был беден,
был возчиком на пивоварне. А дети - никогда. Они и дома не бывали, все шатались.
У нас мой день
рождения никогда не отмечался.
- А где вы будете на государственный праздник? Он тоже не за горами.
- На государственный праздник буду у господина оптовика Фелсаха, - сказала
госпожа
Моосгабр, - мадам Кнорринг нашла для меня место, буду у него присматривать три
раза в неделю
по полдня.
- Еще два-три вопроса, госпожа Моосгабр, - сказал полицейский, - у вас дома
ваш праздник,
как вы говорите, не отмечали. Но хотя бы государственный праздник отмечали? Вы
хотя бы дома
выставляли за окно разные разности на именины вдовствующей княгини
правительницы, я имею в
виду цветы, свечи, бокал с вином, пироги... окуривали квартиру... это же везде
делается.
- Везде, - кивнула госпожа Моосгабр у буфета, глядя на мышеловки, - это
делают и госпожа
Айхен, Линпек, Кнорринг, да и весь этот дом, Фаберы, Штайнхёгеры, привратница,
но у нас и это не
делалось. Везр и Набуле в окне все поразбивали бы, выбросили, уничтожили,
окуривать тоже было
невозможно.
- И даже нынче вы ничего за окно не поставите и не будете окуривать? -
спросил
полицейский.
- У себя нет, - покачала головой госпожа Моосгабр, - я ведь тут не буду. Я
же сказала вам,
что на государственный праздник буду у господина оптовика, там и за окно всякие
вещи выставят,
там и окуривать будут, сын господина оптовика и экономка сделают все, что надо.
А я нет...
- В нынешнем году все особенно интересуются ладаном, - сказал первый
полицейский, и
госпоже Моосгабр показалось, что он сказал это скорее тому второму, нежели ей, -
его очень мало,
и люди боятся, что им не достанется.
- По москательным лавкам развозят мешки, - покачал головой второй
полицейский, -
пожалуй, достанется всем. Но и то правда, что растет какое-то беспокойство.
Какая-то паника.
Значит, на именины вдовствующей княгини правительницы вы будете у Фелсахов? -
обратился он к
госпоже Моосгабр, но госпожа Моосгабр у буфета молчала.
- Ну что ж, мы потихоньку пойдем, - сказал первый полицейский, - кажется,
это все. Итак, -
сказал он и встал со стула, - ни о каком приключении в Черном лесу во времена
вашего детства вы
не припоминаете, как не помните и о том, что позднее вам повстречалось нечто
особенное.
- Ничего особенного мне не повстречалось, - сказала госпожа Моосгабр сухо и
от буфета
теперь подошла к плите, - все, что знаю, я вам сказала точно.
- Ну нет, пожалуй... - кивнул полицейский, который стоял, - не так уж и
точно и далеко не
все... далеко не все, - повторил он, - и не так уж и точно. Вы, пожалуй, это
знаете.
- Ну, значит, я вру! - вскричала госпожа Моосгабр.
- Я не говорю, что вы врете, - сказал полицейский, - во лжи вас никто не
упрекает. Говорю
только, что вы сказали далеко не все и не точно. Послушайте, госпожа Моосгабр, -
полицейский
кинул взгляд к печи, - вот такая мелочь. В прошлый раз, когда здесь были наши
сотрудники, в
прошлый раз вы вспомнили, что вы тоже были когда-то экономкой. Прежде вы об этом
никогда не
говорили. Вы здесь в доме живете пятьдесят лет и за эти пятьдесят лет ни разу не
сказали об этом
даже привратнице, можно ли в это поверить? Вы вспомнили об этом, лишь когда в
прошлый раз
здесь были наши сотрудники. Это, конечно, мелочь. Но я вам сейчас скажу и нечто
более важное.
Госпожа Моосгабр, - сказал полицейский и сейчас снова - после долгой паузы -
слегка
улыбнулся, - вы не встретили девушку в Черном лесу, когда были совсем маленькая.
Вы ее
встретили, когда были постарше. Я бы даже сказал - уже довольно большая.
- Не знаю, - холодно сказала госпожа Моосгабр у печи, - насколько я помню, я
не говорила,
что была совсем маленькая, когда ее встретила. Но определенно я тогда собирала
хворост. - Оба
полицейских кивнули и замолчали.
- И еще кое-что, - сказал вдруг полицейский, который все еще сидел на стуле
и писал, - еще
кое-что. Нам обязательно надо срочно написать несколько строк. Несколько строк,
что мы были
здесь, в кармане у меня бумага и конверт.
- Ах да, - кивнул второй полицейский и опять сел за стол, - госпожа
Моосгабр, мы должны
написать несколько строк и опустить конверт в почтовый ящик, но прежде надо
заклеить его и
запечатать. У вас нет под рукой воска или хотя бы кусочка свечи?
- Кусочек свечи, - кивнула госпожа Моосгабр у плиты, - кусочек свечи
найдется, а воска нет,
я никому не пишу.
- Тогда кусочек свечи, - кивнул полицейский, положил на стол бумагу и
конверт, на котором
уже была наклеена марка с портретом Альбина Раппельшлунда, и что-то написал.
Госпожа Моосгабр
открыла буфет и положила на стол кусочек желтой свечи.
- Достаточно, - кивнул второй полицейский, - главное, как следует заклеить
конверт, здесь
короткий служебный рапорт, таков указ. Нет ли у вас, госпожа, какого-нибудь ножа
или гирьки,
чтобы нам сделать печать?
- У меня есть печатка, - сказала госпожа Моосгабр, - она в столике в
комнате, я никогда ею
не пользовалась.
- Отлично, - сказали полицейские, - дайте ее нам на секунду.
Госпожа Моосгабр пошла в комнату, вынула из столика несколько тряпок,
страшенный чепец с
бантом, очки и печатку. И принесла ее полицейским в кухню.
- Отлично, - снова сказали полицейские, и тот, который писал рапорт, наконец
дописал его,
положил в конверт, заклеил и потом зажигалкой растопил кусочек свечи и накапал
на конверт
немного воска. Потом погасил свечу, взял печатку и вдавил ее в желтый воск.
- Порядок, - сказал он и посмотрел на печать, - вы нам, госпожа Моосгабр,
чрезвычайно
помогли. Вы сэкономили нам время, мы все сделали здесь, и нам не придется
заниматься этим дома.
- Вы сэкономили нам время, - кивнул второй полицейский, - благодарствуем,
вот ваша свеча
и печатка.
И оба полицейских тут уж действительно встали со стульев, надели шляпы,
лежавшие все это
время на столе, и сказали:
- Мадам, не сердитесь, что мы побеспокоили вас. Мы лишь выполняли свои
обязанности. А
этот хлам из проезда можно было бы убрать наконец, и прежде всего бочку с
известкой, не правда
ли?
XIX
Тридцатого октября после обеда привратница постучала в дверь госпожи
Моосгабр, и госпожа
Моосгабр у печи по голосу сразу узнала ее. На дворе было холодно, сыро, но
привратница опять была
в короткой ситцевой юбке и с оголенной шеей, - естественно, она находилась в
доме, под крышей.
Привратница вошла в кухню госпожи Моосгабр, вдохнула воздух и села на диван.
- Как тут у вас пахнет, - вдохнула она и села, - и до чего здесь приятно,
тепло. - И она
окинула взглядом плиту, буфет, стол и, даже не засмеявшись по обыкновению,
сказала: - И чего у
вас тут только нет, госпожа Моосгабр. Миндаль, изюм, творог. Ваниль, масло,
яйца. Мука, молоко,
мешалка. Совсем как в пекарне, когда собираются печь булки.
- Булки, - улыбнулась госпожа Моосгабр и вытерла руки о фартук, - с булками
сегодня
ничего не получится. Я кладу ваниль, миндаль, изюм. И еще творог и много сахару.
Сахар у меня
здесь, - госпожа Моосгабр как-то задумчиво указала на стол, на белый кулек, -
жаль, что не смогу
сегодня вас угостить, кончу лишь поздно вечером. - И она подошла к плите и
сказала: -
Однажды... вы же знаете... такие пирожки я пекла целый день.
После минутной тишины привратница, сидя на диване, сказала:
- Госпожа Моосгабр, возможно, придут и Штайнхёгеры, и госпожа Фабер. Они без
конца меня
спрашивают, что вы делаете, они вас почему-то почти не видят.
- Не видят, - кивнула госпожа Моосгабр у плиты и стала размешивать в миске
творог с
молоком, - не видят. Когда выхожу из дому, я их не встречаю. Не встретила я их
ни разу, даже когда
выходила в ваших нарядах.
- В них они бы вас все равно не узнали, - тут привратница впервые засмеялась
и схватилась за
шею, - они бы подумали, что у вас была гостья. Что это какая-то артистка или
жена министра.
Знаете, госпожа Моосгабр, - привратница схватилась за шею, - я все время думаю
об этой вилле и
о том, как вы будете караулить мальчика. Хрустальные люстры, ковры, фонтан, все
совершенно так,
как я вам говорила.
- Совершенно так, - кивнула госпожа Моосгабр как-то задумчиво, размешивая у
плиты творог
с молоком, - картины в золотых рамах, как в галерее, мраморная лестница, как в
костеле, статуи с
лампами, как в присутствии, только с красным светом. Сидела я в парчовом
кресле... - госпожа
Моосгабр обтерла руки о фартук, нагнулась и подложила дров, - в парчовом кресле,
но сквозь
матовые двери я плохо разглядела столовую.
- Завтра разглядите ее как следует, - кивнула привратница, - ужин будет там
подаваться. Не
станет же экономка устраивать ужин в кухне, когда вы приходите к ним на виллу
служить, да еще в
государственный праздник. А знаете, что не укладывается у меня в голове? - И
когда госпожа
Моосгабр покачала головой, привратница сказала: - Фонтан. Стоит он, значит,
посреди залы,
брызжет водой, а ковер не забрызгивает?
- Не забрызгивает, - кивнула госпожа Моосгабр у плиты, размешивая творог с
молоком, затем
вбила туда и яйцо, - вода льется обратно в бассейн. Как в парке у скульптуры, но
не из клюва
птицы, а из такого расщепленного стебля. Так же, как в парке у скульптуры,
только все гораздо
меньше.
- А этот... Оберон... - засмеялась привратница, - он кидает туда черных рыб,
чтобы напугать
экономку, и запирает ее в погребе, когда она за чем-нибудь идет туда, вот ужасто.
- Ужас, - кивнула госпожа Моосгабр и, подойдя к столу с миской творога,
взяла кулек с
сахаром и кинула горсть в миску, - вода уже кипит, угощу вас чаем. Вы говорите,
что ужин будет в
столовой. Я умею накрывать стол... и завтра там сама накрою. Скажу экономке и
мальчику, что стол
накрою сама. Когда я была экономкой в семье на "Стадионе", я ходила косить
траву, кормила коз,
носила ушаты, стол я там не накрывала. А сейчас у господина оптовика буду
приглядывать за
мальчиком и накрою там праздничный стол.
- Накроете, - кивнула привратница, - вознаградите себя. Когда вы были
экономкой, вы не
делали этого, не делали и когда выходила замуж Набуле, там все это шло в счет
свадьбы. А вот завтра
у оптовика в государственный праздник вы накроете стол. Но, госпожа Моосгабр, -
сказала
привратница, - когда пойдете, непременно наденьте шубу с гривой. Вы должны снова
ее надеть
потому, что приступаете к работе на вилле, причем в день государственного
праздника. И еще
потому, что ее на вас не видела ни экономка, ни этот... как его зовут, -
привратница засмеялась, -
Оберон? Что, если, к примеру, вдовец рассказал экономке про вашу шубу, а
экономка на вас ее не
увидит? Она еще может подумать, что вы Бог знает куда ее дели. А она у вас в
комнате... правда же...
В эту минуту кто-то постучал в наружную дверь, и госпожа Моосгабр подняла
голову. Но она
была удивительно спокойна.
- Это не кто иной, как Штайнхёгеры, - сказала привратница, - продолжайте
печь, я открою
сама. - И привратница в короткой ситцевой юбке и с оголенной шеей встала и пошла
открывать.
Вскоре в кухне появились госпожа Фабер и Штайнхёгеры.
- Не помешаем? - очень беспокойно и удрученно спросил господин Штайнхёгер и
посмотрел
на стол. - Госпожа Моосгабр печет.
- Не помешаете, - сказала госпожа Моосгабр, - садитесь. Жаль, что пирожки
будут лишь
поздно вечером, не смогу вас угостить. Но выпейте хотя бы чаю.
Штайнхёгеры, очень беспокойные и удрученные, сели на диван, к ним подсела
привратница, а
госпожа Фабер села на стул к столу. Она была прямая и холодная, смотрела перед
собой и молчала.
- Что-нибудь происходит? - спросила привратница.
- Нет, не происходит, - беспокойно и удрученно, сказал господин Штайнхёгер -
но на улице
тревожно. Пожалуй, все же что-то происходит. На площади Анны-Марии Блаженной у
кладбища и на
площади Раппельшлунда целые толпы, мы как раз оттуда идем.
- Пожалуй, все же что-то происходит, - сказала и госпожа Штайнхёгер
испуганно, - и на
перекрестке у торгового дома "Подсолнечник" тоже толпы, но они уже расходятся.
Чего только нет
тут у вас, госпожа Моосгабр, - госпожа Штайнхёгер беспокойно посмотрела на стол
и буфет, - у
вас тут ваниль, масло, миндаль, изюм, яйца...
- А в этом пакете сахар, - сказала привратница. - Но почему демонстрации?
- Это не демонстрации, - покачал головой господин Штайнхёгер, - это просто
такое людское
скопище, и полиция его не разгоняет.
- Полиции на улицах вовсе нет, - сказала госпожа Штайнхёгер испуганно, - ни
одной
униформы нигде не видать. Если, госпожа Моосгабр, вы печете пирожки, значит, в
этом году вы
поставите за окно разные вещи и, наверное, окуривать будете.
- Она будет окуривать, - сказала привратница быстро, - но не здесь. Госпожа
Моосгабр,
видите ли, идет завтра на виллу вдовца и эти пирожки возьмет с собой. Там она
будет и разные вещи
за окно выставлять, и окуривать.
- Это сделают экономка и мальчик, - сказала госпожа Моосгабр задумчиво и
подошла к
буфету за чашками, - по крайней мере, мальчик до ужина не убежит из дому.
- Госпожа Моосгабр завтра на вилле вдовца начинает присматривать за
мальчиком, - сказала
привратница на диване, - будет сторожить его три раза в неделю по полдня. Завтра
как раз
государственный праздник вдовствующей княгини правительницы, так что там устроят
торжественный ужин... Вдовец уже улетел? - спросила она.
- Конечно, - кивнула госпожа Моосгабр, разливая у плиты по чашкам чай, - он
сказал мне
еще в прошлый раз, что на празднике его не будет.
- Ведь вдовец, то бишь оптовик, - быстро сказала привратница на диване, -
сейчас на Луне.
Он больше там, чем здесь. Продает радио, магнитофоны, лампы, обогреватели и,
конечно же,
телевизоры, уверяю вас, он богатей. Людям на Луне нужны обогреватели, иначе они
замерзнут, им
нужны и кассеты, и радио, и телевизоры, без них там не проживешь.
Госпожа Моосгабр освободила на столе немного места, отодвинула масло,
ваниль, миндаль,
изюм и принесла на стол четыре чашки чаю.
- Пейте, - сказала она, - он сладкий. Но если хот
...Закладка в соц.сетях
