Жанр: Драма
Мыши наталии моосгабр
...л. Эти густые
кусты теперь были голые, сухие, так что сквозь них можно было что-то увидеть, и
госпоже Моосгабр
вдруг показалось, будто за теми голыми, сухими кустами кто-то стоит и
подсматривает.
"Померещилось, - сказала себе госпожа Моосгабр, - кто может там стоять и
подсматривать?
Здесь у этой могилы. Я хожу сюда годы и годы, если не целый век". И госпожа
Моосгабр прошла
дальше. Прошла дальше и оказалась под березкой у могилы несчастной Терезии
Бекенмошт. И как
раз в тот момент, когда она хотела оглядеть могилу и открыть сумку, раздался
выстрел.
Госпожа Моосгабр еще никогда в жизни не слышала ни одного выстрела. Она не
была ни на
войне, ни на одном военном смотре, который время от времени устраивал в городе
председатель
Альбин Раппельшлунд, не ходила ни на стрельбище, ни на храмовые праздники, ни
даже в кино.
Разве что однажды в жизни слышала пушечный залп в честь кого-то, но это было
очень смутное
воспоминание, так что нынешний выстрел был, по сути, первым, достигшим ее ушей.
Госпожа
Моосгабр подняла голову к небу, к ветвям березки над могилой и прислушалась. И
вдруг сквозь эти
ветви она увидала летящую стаю больших черных птиц и услыхала их карканье - без
сомнения, это
были вороны. Но прежде чем она опомнилась, раздался второй выстрел, и госпожа
Моосгабр
увидела, как ворона, летевшая последней, замахала в виду неба крыльями и куда-то
упала. У госпожи
Моосгабр на миг остановилось сердце. Она вспомнила маленького Айхенкранца.
"Это он, - сказала она себе и затрясла сумкой, - ему вернули отобранное
ружье, и он где-то
поблизости стреляет. Эти птицы вредные, дескать, но не стреляет он в них потому,
что не может
попасть. А вот стрельнул и попал". И госпожа Моосгабр решила, что, как только
уберет могилу
несчастной матери Терезии Бекенмошт, пойдет к госпоже Айхенкранц, что живет
между кладбищем
и парком, и спросит ее. "Несчастная госпожа Айхен, - подумала она, - что она на
это скажет?
Мальчик в конце концов ее изведет. Если доложу об этом госпоже Кнорринг, -
подумала она, -
мальчика заберут у госпожи Айхен, ведь его оставили ей только на пробу. Но кто
потом поможет
госпоже Айхен в лавке? Ведь бедняжка будет в отчаянии". Вдруг госпоже Моосгабр
пришло в
голову, что стрелял все-таки не маленький Айхенкранц. "Может, - подумала она, -
в ворон стрелял
какой-нибудь здешний служитель. Может, так приказали ему в кладбищенской
конторе. Вот бы
госпожа Айхен вздохнула с облегчением, от души желаю ей этого". И госпожа
Моосгабр быстро
открыла сумку, вынула метелку и тряпочку и взялась за работу.
Когда она вытирала островерхий памятник, на котором были опавшие листья и
там-сям какие-то
веточки, ей вдруг снова стало казаться, что где-то близ могилы кто-то стоит и
подсматривает. Здесь
по-прежнему была полнейшая тишина, очень странная мертвая тишина, а после тех
выстрелов,
пожалуй, еще более мертвая, еще более странная, и издалека по-прежнему
доносилась музыка, трубы
и корнеты, но теперь она уже явно слабела, похоронная процессия, очевидно,
удалялась, двигаясь к
могиле... слабел и колокольный звон из пятой часовни, хотя он-то никуда не
удалялся, а оставался на
месте, но звонарь, очевидно, тянул за веревку все слабей и слабей... И все-таки
ощущение, что кто-то
стоит поблизости и подсматривает, не покидало госпожу Моосгабр. Не выпуская
тряпку из руки, она
прекратила чистить памятник и снова вгляделась в кусты за могилой, которые
теперь были голыми,
сухими, и сквозь них можно было что-то увидеть, однако никого, кто бы за ними
стоял, она так и не
увидала.
Она быстро очистила памятник и вынула из сумки другую тряпку, чтобы оттереть
и надпись -
имя несчастной матери. Но только протянула к этой надписи руку... как снова
грянул выстрел.
Госпожа Моосгабр вскрикнула, земля задрожала вместе с ней, а небо над ней
завертелось. Тряпка
выпала из рук... и она почувствовала, что падает.
Но в последнюю минуту, видимо, уцепилась за что-то и снова выпрямилась.
И уставилась на памятник Терезии Бекенмошт. Она смотрела, смотрела, земля
дрожала вместе с
ней, а небо над ней вертелось, и она не понимала, что с ней творится.
Ибо госпожа Моосгабр смотрела не на могилу несчастной матери Терезии
Бекенмошт, а на
могилу совсем другую.
На памятнике стояла надпись не "Терезия Бекенмошт", а "Наталия Моосгабр".
"Наталия
Моосгабр, - было выгравировано большими золотыми буквами, - владелица
мышеловок", а в
самом низу, там, где обычно ставится крестик, была огромная мышь.
Госпожа Наталия Моосгабр стояла перед своей собственной могилой.
Никто не знает, сколько времени стояла там госпожа Моосгабр. Могила была в
стороне от
дороги, так что никто не видел ее, - а значит, никто не видел ни как она таращит
глаза и трясется, ни
как дрожат у нее голова, подбородок, руки, ноги, у которых лежит тряпка и
большая черная сумка,
никто не видел, как она бледна и как из-под старого платка градом катится с нее
пот. И она не
слышала ничего - ни похоронной музыки, должно быть уже смолкнувшей у самой
могилы, ни
колоколов из пятой часовни, должно быть уже отзвонивших, не слышала даже, что
некое живое
существо стоит поблизости за густыми сухими кустами, закрывавшими соседние
могилы. Она
смотрела на могилу, на свое имя, на это звание и на эту мышь и думала, что она
умерла.
Спустя неопределенно долгое время она сдвинулась с места.
И потом вдруг бросилась от этой страшной могилы на дорогу.
Дорога была по-прежнему пуста, безлюдна, пуста, безлюдна, лишь вдали
показался пожилой
человек... И госпожа Моосгабр поспешила к нему.
- В чем дело, - вскричал пожилой человек, завидя ее, - что такое, в чем
дело, что
происходит... - Он был перепуган до ужаса.
А потом, перепуганный до ужаса, он быстро пошел вперед, почти побежал.
Госпожа Моосгабр
бежала, может, чуть впереди него, может, рядом с ним, и так они оба, смертельно
бледные,
перепуганные до ужаса и разгоряченные, добежали.
Добежали до могилы, и госпожа Моосгабр с криком указала на надгробную
надпись.
А потом госпожа Моосгабр крикнула в третий раз, и голова у нее закружилась,
но старик в
последнюю минуту все же успел ее подхватить. Госпожа Моосгабр впилась взглядом в
надпись на
камне и прочла:
ТЕРЕЗИЯ БЕКЕНМОШТ
- Однако, мадам, - сказал пожилой человек, - в чем дело, мадам? Вы разве
Терезия
Бекенмошт? Удивительно, - проскулил он и покачал головой, - вы же говорили, что
вы другая. Как
же это вяжется?
Госпожа Моосгабр стояла и смотрела, как пожилой человек трясет головой, на
которой был
котелок, и что под его расстегнутым зимним пальто - расстегнутый сюртучок, а под
ним - жилетка
с часами на золотой цепочке... она стояла и смотрела, как он трясет головой,
говорит, скулит, шепчет:
"Однако это что-то невероятное, что-то невероятное, я странный Клевенгюттер и,
пожалуй, не
потерял гроша из фалды..." - и медленно удаляется.
Госпожа Моосгабр подняла с травы тряпку, большую черную сумку, голова у нее
горела, сердце
стучало так, как и в тот раз, когда она мчалась с перекрестка у торгового дома
"Подсолнечник", по
лбу катился пот. "Иисусе Христе, - осенило ее вдруг, - Иисусе Христе, не пойти
ли мне к
водопроводу у склепа Лохов... умыться... уж не спятила ли я?" Но в ту минуту,
когда поднимала
тряпку и сумку с травы, она услыхала где-то за густым сухим кустарником какой-то
шум и, поглядев
в ту сторону, услыхала дикий трехголосый смех: один был довольно резкий, грубый,
второй смех -
визгливый, придурковатый, мордастый, а третий - тихий и мягкий, как бархат. И
еще она увидела
сквозь этот густой сухой кустарник три фигуры, одна из них несла под мышкой
большую каменную
плиту...
XVII
Что госпожа Моосгабр делала в тот день вечером - никто не знает, потому что
в тот день после
ее возвращения с кладбища никого у нее не было. Не было у нее даже привратницы
Кральц. А уж что
творилось в душе госпожи Моосгабр, и вовсе никто не знает и никто никогда не
узнает. Возможно,
госпожа Моосгабр весь вечер неподвижно сидела в кухне на диване, смотрела перед
собой, и эта
внешняя неподвижность была выражением ее души. Возможно, она не растопила печи,
не сварила
себе чаю, не слышала даже боя часов. Возможно, она весь вечер неподвижно сидела
на диване и
смотрела перед собой как старое, увядшее, незрячее дерево. Возможно, в конце
концов она пошла
спать, но спала ли она или бодрствовала, тоже никто не знает, как не знает и
того, снился ли госпоже
Моосгабр какой-нибудь сон.
И что госпожа Моосгабр делала на другой день - тоже никто не знает, за весь
день она ни разу
не вышла из квартиры. Поэтому ее не встретили ни привратница, ни каменщики,
которые малопомалу
кончили работу в этом старом обветшалом доме и теперь снимали леса, не
встретился с ней
никто из соседей. Госпожа Моосгабр не вышла из квартиры, и никто, по-видимому, к
ней не
стучался. Лишь на третий день после обеда госпожа Наталия Моосгабр в своем
старом платье,
длинной черной юбке, черном платке и старом пальто, в туфлях без каблуков вышла
на улицу с
небольшой черной сумкой.
Медленно, странно опустив голову, прошла она по трем убогим улицам и
оказалась на
перекрестке у торгового дома "Подсолнечник". Но она не перешла его по белым
полосам на
асфальте, даже не посмотрела на отдаленные киоски из стекла и пластика, а
свернула куда-то в
другую сторону. Медленно, странно опустив голову, она шла по улице, по которой
обычно ходила в
кооперацию за покупками. Но шла она не в кооперацию. Она вскоре свернула в
другую улицу. И
остановилась там у аптеки.
Аптека была облицована черным мрамором и походила скорее на похоронное бюро,
чем на
заведение, торгующее лекарствами. В витрине были коробочки, а над входом висел
крест. Черножелтый
крест, ибо аптека называлась как-то вроде... Но уже один этот черножелтый
крест над
входом таил в себе угрозу и вселял ужас. В нем таилась такая ужасающая угроза,
что у многих
проходивших мимо, должно быть, стыла в жилах кровь и замирало сердце. Госпожа
Моосгабр в
длинной черной юбке, в черном платке и старом зимнем пальто, с небольшой черной
сумкой вошла
внутрь.
За прилавком стоял маленький хилый человечек в белом халате. С рыжеватой
бородкой и в
золотых очечках.
Когда госпожа Моосгабр вошла, он поглядел на нее сквозь очечки, и лицо его
обрело более
строгое выражение.
- Что вам угодно? - спросил он пискляво и строго.
- Я Наталия Моосгабр из Охраны, вот документ, - госпожа Моосгабр вынула
документ из
сумки и подала его аптекарю.
Аптекарь мельком глянул в него и вернул госпоже Моосгабр.
- Вы хотите детскую присыпку или мыло? - пискнул он уже не так строго. - Или
вам нужны
пеленки? В аптеке их нет, вам придется обратиться в текстильную лавку.
- Мне не нужны ни пеленки, ни мыло, - сказала госпожа Моосгабр, - мне нужен
яд.
- Яд? - замигал аптекарь сквозь очечки и оперся грудью о прилавок. - Яд? Но
скажите на
милость, мадам, для чего?
- Для мышей, - сказала госпожа Моосгабр.
- Яд для мышей, - аптекарь подергал бородку, глядя на госпожу Моосгабр, - яд
для мышей.
Яд для мышей, пожалуйста, можете купить "Марокан". - И аптекарь, оттолкнувшись
от прилавка,
хотел было куда-то отойти, но госпожа Моосгабр покачала головой.
- Только не "Марокан", - сказала она строго, - его у меня предостаточно.
Что-нибудь
посильнее.
- Что-нибудь посильнее, - аптекарь снова оперся грудью о прилавок, - чтонибудь
посильнее? Для мышей?
- Что-нибудь более сильное для мышей, - кивнула госпожа Моосгабр, -
"Марокан" слаб.
- Но скажите, госпожа, - аптекарь поднял на нее глаза за очечками, - что у
вас за мыши
такие, если "Марокан" на них не действует? Это, наверное, какие-нибудь крысы?
- Именно, - кивнула госпожа Моосгабр строго и осмотрела аптеку, - крысы.
Аптекарь схватился за бородку и с минуту глядел на госпожу Моосгабр. На ее
старый платок, на
ее лицо, на ее зимнее пальто, насколько его было видно из-за прилавка, глядел на
нее и моргал сквозь
очечки.
- Ничего другого, кроме "Марокана", дать вам не могу и не имею права. Не
могу и не имею
права, потому что я аптекарь. Все другое может быть опасно для жизни.
- Но об этом и речь, - сказала госпожа Моосгабр сухо и снова оглядела
аптеку, - "Марокан"
их не уничтожит. Они съедят его вместе с салом, и им хоть бы хны.
- Так насыпьте "Метразин", - пропищал аптекарь, - им отравится и козел.
- Я сыпала его двадцать лет назад, - упрямо покачала головой госпожа
Моосгабр, - он еще
слабее, мышь и та им не отравится. Я хочу чего-нибудь такого, что действовало бы
безотказно. И
чтобы конец был не особенно мучительным.
- Это трудно, госпожа, - сказал аптекарь опять строго и подергал рыжеватую
бородку, - один
"Раттенал" - такое сильное средство. Это такой же белый порошок, как и
"Марокан", и он очень
опасен. Его ведь тоже путают с сахаром, но при этом он в три раза сильнее. Это
легко проверить,
если положить его на весы, - аптекарь указал на прилавок, где чуть в стороне
стояли аптечные весы.
- Я вам не могу его дать, я аптекарь. Где гарантия, что вы не перепутаете его с
сахаром?
- Как я могу перепутать, - сказала теперь очень холодно госпожа Моосгабр и
посмотрела на
весы, - я из Охраны, вы же видели документ. На нем печать и даже подпись госпожи
Кнорринг.
Аптекарь опять с минуту разглядывал сквозь очечки госпожу Моосгабр, ее
черный платок, ее
лицо и ее старое зимнее пальто, насколько его было видно из-за прилавка, за
которым он стоял, но
при этом одной рукой он открыл какой-то ящик и вынул какую-то папку. Положив эту
папку на
прилавок перед собой, он сказал:
- Госпожа, вы знаете, сколько будет семью семь?
- Примерно пятьдесят, - сказала госпожа Моосгабр холодно, и аптекарь кивнул.
- Отлично, - кивнул он, - а вы знаете, как выглядит Земля?
- Ну как ей выглядеть? - спросила госпожа Моосгабр и затрясла сумкой.
- Ну что это - куб, или шар, или плоскость, - заморгал сквозь очечки
аптекарь, - или, может,
это цилиндр?
- Шар это, - сказала госпожа Моосгабр, - говорится же - земной шар.
- Отлично, - пискнул аптекарь, наблюдая за госпожой Моосгабр. А потом глянул
из-под
очечков на папку на прилавке и пропищал: - А на чем стоит земной шар?
- На чем стоит? - переспросила госпожа Моосгабр.
- На чем стоит, - пропищал аптекарь, - стоит ли он на еще какой-нибудь
земле, или его
держит какой-нибудь великан, или носит на спине белый слон или черепаха...
- Он не стоит, и никто его не носит, - сказала госпожа Моосгабр и затрясла
сумкой, - он
плавает.
- В море? - заморгал аптекарь и подергал бородку.
- В воздухе, - сказала госпожа Моосгабр.
Аптекарь снова заморгал сквозь очечки и покивал головой. Он оперся грудью о
прилавок, на
котором лежала папка, и сказал:
- Земной шар, госпожа, не плавает, а вертится. Вертится, и знаете, вокруг
чего? Вокруг Солнца.
А Луна, куда мы летаем, в свою очередь, вертится вокруг земного шара. И Солнце
вместе с нами
относится к нашей Галактике, где есть миллиарды звезд, а таких галактик, как
наша, даже
несравнимо больших, во Вселенной бесконечное множество - миллиарды миллиардов.
Поэтому
Вселенная бесконечна как время, которое вечно. А вы здесь просите у меня
мышиного яду.
Аптекарь оттолкнулся грудью от прилавка и отошел куда-то в сторону. Через
минуту он принес
коробочку с черно-желтой полосой и красной надписью "Раттенал". Под этим словом
был отпечатан
череп со скрещенными костями.
- Вот то, что вы хотите, - заморгал он сквозь очечки, - видите здесь этот
череп, это очень
ядовитое. Здесь двести пятьдесят граммов, взвешивать, пожалуй, не требуется.
Этим можно отравить
целый полк.
- А как это давать? - спросила госпожа Моосгабр холодно.
- Здесь на обратной стороне написано, - пропищал аптекарь и перевернул
коробочку, - здесь
инструкция на трех языках. Даже на португальском, если вы его знаете, - заморгал
он. - Этим
порошком посыпают куски, как и "Мароканом".
- А через какое время он действует? - спросила госпожа Моосгабр.
- Через какое время? - заморгал сквозь очечки аптекарь. - В зависимости от
величины мыши.
На маленьких полевок - почти моментально. Но на крыс величиной с кролика - лишь
через
несколько минут. Чем больше существо, тем больше мяса, крови, отсюда и эта
задержка. Вы же
знаете, мадам, раз служите в Охране, - сказал аптекарь, все еще держа в руке
"Раттенал" и
поглядывая на папку на прилавке, - раз вы служите в Охране, значит, вы знаете,
мадам, кто был
Клапаред?
- Клапа...? - переспросила госпожа Моосгабр удивленно.
- Клапаред, - кивнул аптекарь, - или Песталоцци. Или Руссо, или Коменский?
- Должно быть, какие-нибудь поэты, - сказала госпожа Моосгабр, и аптекарь
заморгал и
кивнул.
- Да, поэты, - кивнул он, - поэты. Потому что верили, что человека можно
перевоспитать. Но
это, мадам, невозможно, это была их роковая ошибка. Вы верите в Бога?
- Не верю, - покачала головой госпожа Моосгабр, - я верю в судьбу.
- В судьбу? - заморгал сквозь очечки аптекарь и подергал бородку. - Это
очень странно. Что
это значит, верить в судьбу, а не в Бога?
Поскольку госпожа Моосгабр молчала, аптекарь, все еще держа в руке
"Раттенал", сказал:
- Я спрашиваю, в чем вы видите различие, что такое судьба?
- Судьба, - сказала госпожа Моосгабр и затрясла сумкой, - это то, что должно
было
случиться и случилось, а что случилось, то должно было случиться. Моя судьба,
допустим, была в
том, что у меня родилось двое неудачных детей.
- Но что из этого получается? - пискнул аптекарь и посмотрел на стоявшие
чуть в стороне
весы. - Верить в то, что случилось, или в то, что случится, какая же это вера?
То, что уже случилось,
знает любой, для этого никакой веры не нужно. А верить в то, что однажды
случится, -
бессмыслица, раз вы не знаете, что именно случится. Странная вера, мадам. Это
все равно что верить
в дом или в птиц. Или, - сказал он и посмотрел на весы, - в ходьбу, или в
завтрашний день. -
Аптекарь с минуту помолчал, положил "Раттенал" на прилавок и посмотрел на папку.
- Вы
говорите, - подергал он бородку, глядя на папку, - что на вашем документе есть
подпись мадам
Кнорринг. - И когда госпожа Моосгабр кивнула, аптекарь раскрыл папку на
прилавке. Появились
ноты. - О, - пропищал аптекарь и оперся грудью о прилавок, - мадам - великая
певица. Она
будет петь партию сопрано в "Реквиеме" в огромном хоре. Я там тоже пою, -
пропищал он, - у
меня бас. - И аптекарь, глядя в ноты, стал мурлыкать какую-то мелодию. Госпожа
Моосгабр стояла
перед прилавком, смотрела на ноты, на аптекаря и, главное, на полосатый
"Раттенал". Наконец
аптекарь домурлыкал и поднял глаза за очечками. - Вы знаете, госпожа, что такое
"Реквием"?
В этот момент открылась дверь и в аптеку вошел клиент. Незнакомый молодой
человек с усами.
- "Реквием", - пропищал за прилавком аптекарь и взглянул на молодого
человека, - это
заупокойная месса. Самое трудное для исполнения "Dies irae, dies ilia", это,
мадам, фортиссимо. "Тот
день, день гнева/В золе развеет земное,/Свидетелями Давид с Сивиллой"*... так,
мадам, мы поем.
Басы, как всегда, очень важны в фортиссимо. Вам что угодно? - повернулся он к
молодому
человеку.
* Здесь и далее перевод цитируется по "Словарю латинских крылатых слов". М.,
"Русский
язык", 1986.
- Я подожду, - сказал юноша и искоса посмотрел на госпожу Моосгабр.
- Ах да, - заморгал аптекарь и кивнул. И, снова повернувшись к госпоже
Моосгабр, сказал: -
Вы где-нибудь когда-нибудь тоже пели? У вас есть голос, госпожа?
- Я пела колыбельную, - сухо сказала госпожа Моосгабр, не сводя глаз с
"Раттенала".
- А вы знаете, мадам, что такое золотая карета? - спросил аптекарь.
- Это трактир, - сказала госпожа Моосгабр, - у меня там была свадьба.
- Трактир! - пискнул аптекарь и подмигнул молодому человеку. - Трактир! Но
карета - это
воз, а Воз - созвездие, мадам. Или же фургон о четырех колесах, который тянут
лошади. Это, мадам,
и называется полисемией слов. Вы, мадам, не верите в Бога, так что, наверное, не
верите и в
Страшный суд и в Воскресение. "Реквием" касается как раз этого. - И аптекарь,
посмотрев в ноты,
стал декламировать:
Какой будет трепет,
Когда придет судья,
Который все строго рассудит.
Труба, сея дивный клич
Среди гробниц всех стран,
Всех соберет к трону.
Будет явлена написанная книга,
В которой все содержится:
По ней будет судим мир.
И еще скажу вам, мадам, один стих, - аптекарь подмигнул сквозь очечки
молодому человеку с
усами, который стоял и ждал, - последний стих:
Итак, когда воссядет судия,
Все, что скрыто, обнаружится,
Ничто не останется без возмездия.
Вот это "Реквием", мадам, "Реквием", - аптекарь глянул на стоявшие чуть в
стороне весы, - а
вот вам "Раттенал". Сорок геллеров и пятак.
Госпожа Моосгабр запустила руку в сумку и вынула деньги. Аптекарь взял
деньги, завернул
коробочку в голубую бумагу и подал госпоже Моосгабр.
- Это будет, мадам, - пропищал он, - самый великий""Реквием", какой только
исполнялся у
нас. Тысяча певцов и полторы тысячи музыкантов под управлением мсье Скароне из
Боснии. Об этом
в газетах пишут, однажды и в "Расцвете" об этом писали... Но когда будет
премьера, - аптекарь
закатил глаза и подергал рыжеватую бородку, - пока неизвестно.
Госпожа Моосгабр спрятала сверток в сумку, поблагодарила и вышла.
- Но непременно прочтите инструкцию, - еще раз крикнул ей вслед аптекарь, -
там и поэфиопски,
если вы знаете этот язык, на нем говорят на Канарских островах... - Он
остановил взгляд
на молодом человеке, а госпожа Моосгабр вышла на улицу.
XVIII
В этот вечер госпожа Моосгабр пошла в комнату, коридор и кладовку и все
заряженные
мышеловки принесла в кухню, на диван. В нескольких мышеловках были мертвые мыши
с
засаленными усиками и крупинками белого порошка на носиках. Госпожа Моосгабр
хотела было
выбросить их в печную золу, потом снова зайти в кладовку, принести тарелку с
салом, снова зарядить
мышеловки и наконец еще раз осмотреть коробочку с черно-желтой полосой, красной
надписью и
черепом со скрещенными костями. Госпожа Моосгабр хотела все это сделать сегодня
вечером, но
вдруг кто-то постучал в наружную дверь. Госпожа Моосгабр оставила мышеловки на
диване, но
тарелку с салом принести из кладовки уже не успела. Вздохнув, пошла открывать.
- Госпожа Наталия Моосгабр, - сказал мужчина в кожанке и вынул что-то из
кармана.
Госпожа Моосгабр раскрыла от изумления рот.
- Да, - сказал мужчина в кожанке и положил документ в карман, - полиция. - И
госпожа
Моосгабр увидела за ним еще одного.
- Мы у вас еще не были, - сказали полицейские, когда вошли в кухню и сняли
шляпы.
Госпожа Моосгабр кивнула им на стулья и сказала:
- Вы здесь были уже два раза.
- Два раза, - сказали полицейские, сели и положили шляпы на стол, - были
наши сотрудники.
Госпожа Моосгабр, вы знаете, почему мы пришли? - Они оглядели кухню, диван с
мышеловками, а
госпожа Моосгабр отошла к буфету и кивнула:
- Должно быть, из-за Везра, Набуле и каменотеса, - сказала она сухо, - из-за
моих детей и
каменотеса, что работает у кладбищенских ворот.
Полицейские молчали, продолжая огладывать кухню. Мышеловки на диване, окно
из матового
стекла, печь, часы - их лица были совершенно непроницаемы. В отличие от первых и
вторых,
которые здесь были, эти даже не улыбались.
- Вы говорите, Везр вернулся из тюрьмы, - сказал один из полицейских и
вопрошающе
посмотрел на госпожу Моосгабр.
- Из тюрьмы, - кивнула госпожа Моосгабр, - вы меня все время об этом
спрашиваете. Будто
в это не верите. Будто я вру.
- Никто вас в этом не обвиняет, - сказал полицейский, и в кухне воцарилась
тишина.
- Везр, стало быть, на свободе, - сказал минуту спустя второй полицейский, -
ваш сын Везр.
- И когда госпожа Моосгабр кивнула, он спросил: - И он был недавно у вас. Что он
хотел?
- Он пришел с Набуле и с каменотесом за теми вещами, что они положили сюда
под диван.
- Это не важно, - махнул рукой второй полицейский, - что он хотел? Что
говорил вам?
Будьте любезны, сообщите нам об этом.
- Он хотел, чтобы я залезла в колодец, - сказала госпожа Моосгабр.
- Госпожа Моосгабр, - сказал теперь первый полицейский, сунул руку в карман
и вытащил
какой-то блокнот, - разрешите нам сегодня делать некоторые пометки. Мы полагаем,
что это теперь
необходимо. - И он открыл блокнот, вытащил карандаш и сказал: - Чтобы вы залезли
в колодец?
- Чтобы я залезла в колодец, - кивнула госпожа Моосгабр холодно. - Якобы в
корзине он
опустит меня вниз, чтобы я взяла там клад. А потом они меня снова вытащат.
- О каком колодце идет речь? - спросил второй полицейский.
- О каком-то здешнем, - сказала госпожа Моосгабр у буфета, - ни о каком
таком я не знаю.
Они сказали, если я не верю, пусть спрошу у студентов.
- У каких студентов? - спросил полицейский.
- У одних студентов, что были на свадьбе у дочери Набуле, а когда дочь меня
выгнала, они
тоже поднялись и ушли. Но я от них спряталась за дверь соседнего дома, стыдно
было. Приличные
люди, только не знаю, где они живут - говорят, снимают комнату в какой-то вилле.
Но они
наверняка ни о каком колодце тоже не знают. Все это проделки Везра, и ничего
больше.
- Госпожа Моосгабр, - сказал первый полицейский, который делал пометки в
блокноте, -
разрешите один вопрос. Не угрожал ли Везр... когда-нибудь прямо... вашей жизни?
- Послушайте, - сказал другой, когда госпожа Моосгабр вытаращила глаза, - не
было ли у вас
впечатления... скажем это прямо, без околичностей... что он хочет убить вас?
В кухне снова воцарилась тишина. Полицейские вопрошающе смотрели на госпожу
Моосгабр, и
на их лицах не дрогнул ни один мускул. Госпожа Моосгабр стояла у буфета и, как
ни странно, на ее
лице тоже не дрогнул ни один мускул. После минутного молчания госпожа Моосгабр
сказала:
- Позавчера я ходила на кладбище убирать могилы к Душичкам.
Один полицейский делал пометки в блокноте, второй спрашивал и испытующе
смотрел на
госпожу Моосгабр. Потом часы у печи пробили полдевятого, и полицейские смолкли.
- Госпожа Моосгабр, - чуть погодя проговорил снова тот, который писал, - мы
пришли,
собственно, не ради Везра. И не ради колодца, куда они хотят спустить вас, и
вовсе не ради могилы
Терезии Бекенмошт, на которой по
...Закладка в соц.сетях
