Жанр: Драма
Мыши наталии моосгабр
...ите еще подсластить,
возьмите сахар из
кулька. Я вон там, - она указала на буфет, - потихоньку замешу тесто.
Отпили чаю Штайхёгеры, отпила привратница и наконец отпила госпожа Фабер.
Она сидела на
стуле все время прямая и холодная, с неподвижным лицом и лишь упорно смотрела
перед собой,
куда-то на дверь комнаты.
- И живут они в вилле? - беспокойно и удрученно спросила госпожа Штайнхёгер,
и госпожа
Моосгабр кивнула.
- Они живут в вилле У колодца, шесть, - сказала привратница на диване и
подсластила чай
сахаром из кулька, - это в квартале вилл Блауэнталя, неподалеку отсюда. Когда
идете задами, вы в
два счета там. В вилле хрустальные люстры, ковры и картины в золотых рамах,
точно в галерее. Там
еще мраморная лестница, как в костеле, под ней статуи с лампами, как в
присутствии, только с
красным светом. Да это что, - махнула привратница рукой и схватилась за шею, -
представьте
себе, что посреди этого зала фонтан, а в нем плавают красные рыбы.
- Бассейн, - сказала госпожа Моосгабр у буфета, собирая там миску, муку,
молоко... -
маленький такой бассейн. Из расщепленного стебля вода льется обратно в водоем
так же, как в парке
у скульптуры, только все гораздо меньше.
- И госпожа Моосгабр, - сказала привратница и отпила немного чаю, - сидела в
зале в
парчовом кресле и видела уголок столовой сквозь матовые двери. Завтра в этой
столовой она будет
ужинать и увидит ее всю, я говорила правду, там совершенно так же, как в "Рице".
А стол в той
столовой вы сами накроете?
- Сама, - кивнула госпожа Моосгабр у буфета, насыпая в миску муки, - когда я
села в
парчовое кресло...
- Когда она села в парчовое кресло, - быстро сказала привратница на диване и
отпила немного
чаю, - вдовец спросил ее: "Что вы хотите пить?" - и принес ей ликер на
серебряном подносе. Но
как-то очень странно, - вдруг сказала привратница и повернулась к Штайнхёгерам,
- как-то очень
странно, что повсюду на улицах, как вы говорите, столько народу, а полиции нигде
никакой. Это все
же не демонстрации, оттого полиция и не вмешивается.
- Боюсь, что-то затевается, - беспокойно и удрученно сказала госпожа
Штайнхёгер, - это,
выходит, не демонстрации, а просто людское скопище, полиции ни на улицах, ни на
перекрестках и
следа нет.
- Мне кажется, - покачал головой господин Штайнхёгер, - что-то тут кроется.
Штайнхёгеры отпили чаю, но по-прежнему были весьма беспокойны и удручены.
Госпожа Фабер
тоже отпила и сидела все такая же прямая и холодная, с неподвижным лицом и
смотрела перед собой
на дверь комнаты. А госпожа Моосгабр у буфета всыпала в миску муку, влила молоко
и вбила яйцо.
Потом часы у печи пробили половину четвертого, и госпожа Моосгабр сказала:
- Господин оптовик-вдовец сам открыл мне дверь.
- У вдовца, - быстро сказала привратница и схватилась за шею, - светлые
волосы, чуть с
проседью, он довольно загорелый, должно быть, загорел на Луне, там он почти
постоянно, он и
сейчас там, ему пятьдесят. Завтрашний приход госпожи Моосгабр и праздничный ужин
будут без
него. Там будет экономка с этим... Обероном, - засмеялась она, - и еще студенты,
сыновья друзей
вдовца, они живут в вилле, но приходят только вечером. А этот Оберон, -
засмеялась она, - просто
ужас. Представляете, у него длинные черные волосы, черные глаза, длинные ногти,
что на мизинцах
аж загибаются, и он жуткий сладкоежка. В школе не учится, потому что все знает,
но что хуже всего
- озорничает. Убегает из дому. Но убегать ему запрещено, в сад и то нельзя, хотя
все равно уже
осень и там все опустело, правда же, госпожа Моосгабр, что ему там делать? Вот и
надевает он свой
черный плащ и где-то по полдня шляется...
- Надевает свой черный плащ и шляется, - кивнула госпожа Моосгабр задумчиво
и начала у
буфета замешивать тесто, - да, шляется. В Боровицине, Алжбетове... - госпожа
Моосгабр подлила
в тесто молока и добавила еще кое-что из глубины буфета, куда и заглянуть было
трудно, - на
"Стадионе", в Керке...
- Аж в Керке, подумать только, - засмеялась привратница, - расскажите лучше,
что он делает
с экономкой. Вот ужас-то!
- Ну что он делает с экономкой, - покачала головой госпожа Моосгабр у
буфета, продолжая
замешивать тесто, - все делает ей назло. Пугает ее. Бросает к красным рыбам в
бассейн черную
страшенную рыбу, чтобы экономка до смерти испугалась, и еще запирает ее в
погребе.
- Какой ужас, - проговорила испуганно госпожа Штайнхёгер, а господин
Штайнхёгер тряхнул
головой и сказал:
- Какой ужас. И за таким мальчиком, госпожа Моосгабр, вы должны
присматривать?
- За таким мальчиком госпожа Моосгабр должна присматривать, - кивнула
привратница и
схватилась за шею, - и вдовец посоветовал госпоже Моосгабр, как присматривать.
Она должна с
ним беседовать о его тайных науках или же просто сидеть в соседней комнате при
открытых дверях.
- Или в зале, - кивнула госпожа Моосгабр у буфета и добавила в тесто щепоть
соли, - если я
буду в зале, он тоже не ускользнет.
- А можно и припугнуть его, - засмеялась привратница и отпила чаю, - но
госпожа Моосгабр
с ним наверняка справится. Госпожа Моосгабр с самим чертом бы справилась. Но
госпожа Моосгабр,
собственно, еще не знает его.
- Собственно, не знаю, - кивнула госпожа Моосгабр задумчиво и добавила еще
кое-что из
глубины буфета, куда и заглянуть было трудно, - не знаю, я, собственно, не знаю
его.
- Все это госпожа Моосгабр слышала лишь от госпожи Кнорринг и от вдовца, -
кивнула
привратница на диване, - в тот раз, когда она пришла к ним, он был в цирке,
госпожа Моосгабр
даже экономку еще не видала. Экономка не справляется с мальчиком, и госпожа
Моосгабр будет за
ним присматривать. Госпожа Моосгабр будет там воспитательницей. Но вы почти не
пьете, -
сказала привратница Штайнхёгерам и госпоже Фабер, - пейте чай.
- Пейте, - кивнула госпожа Моосгабр задумчиво, обтерла руки о фартук и
подошла к печи
подложить еще поленце, - на дворе нынче сыро и холодно.
- Зато здесь тепло и приятно, - засмеялась привратница, - ваша кухня,
госпожа Моосгабр,
всегда была такой уютной, и сидеть здесь на этом диване - одно удовольствие. А
сегодня ко всему
прочему здесь еще такой замечательный аромат, - сказала она и снова оглядела
стол, ваниль, масло,
изюм, миндаль, белый кулек с сахаром... и перевела взор на буфет, где было тесто
и, как она сейчас
заметила, еще кое-что из глубины буфета, куда и заглянуть было трудно,
посмотрела она и на плиту,
где стояла миска творога, и схватилась за шею. - Госпожа Моосгабр любит печь, -
сказала она и
опять схватилась за шею, - но это, верно, стоило вам немалых денег, пирожки
будут как из лучшей
кондитерской. Взгляните, чего только нет у госпожи Моосгабр на буфете за этим
тестом... -
привратница повернулась к Штайнхёгерам и к госпоже Фабер, и Штайнхёгеры
беспокойно и
удрученно кивнули. Однако госпожа Фабер по-прежнему сидела прямая и холодная,
смотрела перед
собой на дверь комнаты, и на ее лице не дрожал ни один мускул.
- Эта бочка с известкой все еще стоит тут, - сказала госпожа Моосгабр у
буфета, теперь она
уже месила тесто, - не знаю, что будет, если в нее и вправду кто упадет.
- Но всему приходит конец, - сказала привратница, - леса почти разобраны,
разве что стойки
перед окном вашей комнаты еще остались. Но после праздника и их уберут, а потом
и кирпичи, и
тачку, и бочку с известкой, что у ваших дверей. Если кто упадет в бочку, -
сказала привратница, -
даже не знаю, что будет. Может, человек станет просто белым, а может,
растворится совсем.
- Не растворится, - сказал господин Штайнхёгер, - но изрядно промокнет, а
может, и утонет.
Встретил я недавно в проезде двоих, - беспокойно сказал господин Штайнхёгер, -
не была ли это
случайно полиция?
- В третий раз ко мне приходили, - кивнула госпожа Моосгабр у буфета, она
месила на доске
тесто, - в третий раз были здесь.
- Но скажите, пожалуйста, - выпалила привратница и схватилась за шею, -
скажите,
пожалуйста, что они хотели? Опять пришли спрашивать, где вы родились, кто
родители, про школу
да про Кошачий замок?
- Но главное теперь другое, - покачала головой госпожа Моосгабр, - как я
ходила в Черный
лес. И не случилось ли там со мной чего-нибудь, когда я была маленькая. Не
приключилась ли там
какая-нибудь загадочная история. Не видала ли я там огромную мышь, или льва, или
еще что-то...
- Да вы что, льва в лесу! - засмеялась привратница так, что даже качнулась
на диване, а вместе
с ней и Штайнхёгеры, потому что сидели рядом, - вот уж, право, вопросики, разве
львы бывают в
лесу? Львы живут только в пустыне.
- Львы живут в пустыне и в джунглях, - кивнул господин Штайнхёгер, - у нас
их нет, разве
только в зоо.
- Пришли посмотреть, как я живу, - сказала госпожа Моосгабр у буфета,
продолжая месить на
доске тесто, - в третий раз пришли посмотреть, как я живу. Как долго я, мол,
здесь. Я сказала, что
без малого век, по меньшей мере пятьдесят лет каждый здесь меня знает. И еще они
рассказали
какое-то предание о Кошачьем замке, и почему он так называется, и что там мышей
было видимоневидимо,
и что когда-то ходил туда крысолов, и еще спрашивали, хожу ли я на
могилу мужа под
Этлихом. Не раз заговаривали и о Везре, точно не верили мне, что он вернулся из
тюрьмы, на этот раз
спросили меня, почему я никогда не имела киоска, если так мечтала о нем,
пришлось им сказать, что
Везр всегда обирал меня. А под конец, - сказала госпожа Моосгабр, не переставая
месить тесто, -
под конец написали рапорт и попросили у меня воску. Я дала им свечу.
- Им надо было его запечатать? - спросил господин Штайнхёгер, и госпожа
Моосгабр
кивнула.
- Наверное, надо было, - засмеялась привратница, - полиция же.
- Я дала им печатку из столика, что в комнате, - сказала госпожа Моосгабр у
буфета и потом
подошла к столу за ванилью и миндалем.
- Вы говорите, что полиция всегда такая вежливая, когда приходит к вам, -
сказала
привратница и отпила чаю, - но знаете, госпожа Моосгабр, она всегда вежливая.
Она еще и очень
извиняется, что вас беспокоит.
- Извиняется, - кивнула госпожа Моосгабр задумчиво и прикрыла тесто на
буфете салфеткой,
видимо, чтобы взошло, потом вытерла руки о фартук и тоже села на стул.
И в кухне на минуту воцарилась тишина. Потом часы у печи пробили четыре, и в
проезде
раздался стук.
Госпожа Моосгабр встала, но была спокойна.
- Кто-то, верно, идет, - сказала она сухо.
- Останьтесь здесь, - сказала привратница, - я сама отворю. - И она во
второй раз встала с
дивана и вышла в коридор открыть дверь.
Вдруг из коридора донеслись какие-то голоса, голоса, каких здесь, пожалуй,
никогда еще не
раздавалось, - никто и глазом не успел моргнуть, как в кухню вошли трое. Высокая
стройная
женщина с тонким надменным лицом и с черной папкой, а за нею - два господина.
- Мы, наверное, не вовремя, - сказала высокая стройная женщина с черной
папкой, оглядев
кухню, - у вас гости.
- Соседи по дому, - сказала госпожа Моосгабр, почти не веря своим глазам, -
это
Штайнхёгеры и госпожа Фабер, наверное, вы ее помните, помните с похорон... А это
госпожа
Кнорринг из Охраны и господин Смирш с господином Ландлом. Схожу в комнату, -
сказала
госпожа Моосгабр, не веря своим глазам, - за стульями.
Штайнхёгеры встали с дивана и поклонились, а госпожа Фабер на стуле, прямая
и холодная,
оторвала взгляд от двери комнаты и кивнула. Штайнхёгеры хотели проститься и
уйти, возможно,
госпожа Фабер - тоже, но госпожа Кнорринг покачала головой.
- Не беспокойтесь, - сказала она, - мы всего на минутку. Идем с репетиции
хора, перешли
перекресток у торгового дома "Подсолнечник" и вот зашли сюда.
Тем временем госпожа Моосгабр принесла из комнаты стулья, госпожа Кнорринг
расстегнула
пальто и, не выпуская из руки ноты, села. Потом сели господин Смирш и господин
Ландл. Госпожа
Кнорринг снова кивком попросила Штайнхёгеров сесть, и Штайнхёгеры, беспокойные,
удрученные,
снова сели на диван рядом с привратницей.
- Мы зашли к вам, госпожа Моосгабр, - сказала госпожа Кнорринг и обвела
взглядом стол,
буфет и плиту, - чтобы сказать вам, что Охрана действительно уже переехала. Мы
уже в Керке в
одноэтажном доме, адрес я вам дала в прошлый раз. В нашей бывшей Охране сейчас
тюрьма. И в
моей канцелярии, и рядом у господ Ротта и Кефра, и в залах ожидания, и в
коридорах, и на верхнем
этаже - всюду тюрьма, а где тюрьма, там и люди. Перестраивать ничего не
пришлось, на окнах уже
были решетки, потому они и выбрали этот дом. Возможно, - госпожа Кнорринг
огляделась, -
заберут под тюрьму еще кое-что. Например, один приют, принадлежащий епископскому
совету. Он в
тихой боковой улочке, и на первом этаже там тоже решетки. Но кажется, - госпожа
Кнорринг
посмотрела на стол и на буфет, - госпожа Моосгабр печет. Пироги на завтра. Ах,
какой аромат!
- Пироги на завтра, - кивнула госпожа Моосгабр у буфета и открыла тесто, -
жаль, не могу
вас угостить. Пока испеку, будет вечер, целый день пеку. Кладу туда ваниль,
изюм, миндаль...
- Она цельный день печет, - тут же кивнула привратница, сидя на диване, и
схватилась за
шею. - Однажды она уже пекла цельный день такие пирожки. Госпожа Моосгабр
угостит вас хотя
бы чаем. - И когда госпожа Моосгабр кивнула и отошла от открытого теста на
буфете к плите,
привратница сказала: - Госпожа Моосгабр берет эти пирожки на завтрашний ужин к
вдовцу.
Взгляните, чего только нет у нее, и масло тоже. Вон там на буфет она только что
положила ваниль и
миндаль, а сколько у нее еще за этой миской с тестом всяких пакетиков и
коробочек! Вот здесь, в
этом кульке на столе, - привратница указала, - сахар.
- Пирожки будут несомненно хорошие, - кивнула госпожа Кнорринг, оглядывая
стол и буфет,
и переложила ноты из одной руки в другую, - жаль, что господина Фелсаха не будет
дома, он уже на
Луне. Дома останутся только мальчик и экономка, а может, еще придут студенты.
Очень интересно,
- госпожа Кнорринг поглядела на госпожу Фабер, которая сидела прямая и холодная,
с
неподвижным лицом и уже снова смотрела перед собой, поглядела и на Штайнхёгеров,
сидевших на
диване рядом с привратницей, по-прежнему беспокойных и удрученных, - очень
интересно, как
пройдет завтрашний праздник. Люди волнуются... - Она посмотрела на господина
Смирша - как и
господин Ландл, он все время молчал и только озирался кругом.
- На площади Анны-Марии Блаженной и на площади Раппельшлунда скопища людей,
-
беспокойно сказал господин Штайнхёгер.
- Их полным-полно и на перекрестке у торгового дома "Подсолнечник", -
беспокойно и
удрученно сказала госпожа Штайнхёгер, - но когда мы шли, люди уже расходились.
- Они снова там, - сказала госпожа Кнорринг и задумчиво поглядела перед
собой, - они у
Государственной оперы, и на проспекте Дарлингера, и у театра "Тетрабиблос". Они
и перед
Академией музыки, и перед протестантской часовней на улице Джузеппе Верди, и
перед
кафедральным собором святого Квидо Фонтголландского. Они и у редакции
"Расцвета". А что вы на
это скажете? - Госпожа Кнорринг повернулась к господину Смиршу. - Минуту назад
мы с вами
видели, что творится у редакции "Расцвета"...
- Не знаю, мадам, что и сказать, - пожал плечами господин Смирш, - там
всегда люди.
Обмениваются марками, говорят о спорте, о трансплантациях, о небе... и на
площадях и на улицах в
канун именин княгини людей всегда предостаточно, десятилетиями уж так повелось.
- Но сегодня все иначе, - сказала госпожа Кнорринг сухо и, переложив ноты из
одной руки в
другую, посмотрела на часы у печи, - сегодня люди у "Расцвета" не обмениваются
марками.
Сегодня там не говорят о фукусах и прочих водорослях. Нынче людей повсюду
больше, чем в
прошлые годы, а в городе особое напряжение. И ладана нынче как-то меньше, чем
прежде.
- Его действительно мало, - беспокойно сказал господин Штайнхёгер, - но
говорят, что
сегодня развезут по москательным лавкам дополнительные мешки.
- Муж купил ладан вчера, - удрученно сказала госпожа Штайнхёгер, - но
москательщик дал
ему только четверть кило. Велел сегодня снова прийти. Зато вина вдосталь.
- Вина вдосталь, - кивнула госпожа Кнорринг и прижала ноты к груди, - а
ладана мало.
Значит, госпожа Моосгабр, завтра вы приступаете к работе у господина Фелсаха.
Видно, ждете не
дождетесь...
- Завтра приступаю, - кивнула госпожа Моосгабр задумчиво у плиты и налила
чаю в три
чашки.
- Она завтра приступает, - сказала привратница на диване, - в столовой будет
ужин. Отметят
приход госпожи Моосгабр, а также именины княгини. Госпожа Моосгабр сама накроет
стол, а
экономка и этот Оберон будут окуривать и украшать окна, по крайней мере, Оберон
не удерет из
дому. Вдовец, - сказала привратница и схватилась за шею, - сказал, что в
государственный
праздник мальчику нельзя выходить из дому. Ведь правда, госпожа Моосгабр, вдовец
так сказал? -
И госпожа Моосгабр кивнула и поставила на стол еще три чашки чаю.
- Ему нельзя выходить из дому, в сад и то нельзя, и главное - до ужина, -
сказала госпожа
Моосгабр задумчиво и перенесла изюм на буфет, чтобы на столе было больше места.
А потом
сказала: - Угощайтесь, госпожа Кнорринг, угощайтесь, господа. Если не очень
сладко, в этом кульке
- сахар.
- А как вы поживаете, госпожа Фабер? - спросила госпожа Кнорринг госпожу
Фабер и
вскинула голову.
Госпожа Фабер лишь пожала плечами, кивнула, но продолжала сидеть прямая и
холодная, и на ее
лице не дрогнул ни один мускул. Наконец она взяла чашку и немного отпила,
Штайнхёгеры на
диване покивали головой и тоже чуть отпили.
- Леса уже снимают, - сказала привратница, - работам уже конец. После
праздника уберут
кирпичи, тачку и бочку с известкой, что у двери госпожи Моосгабр. Если бы кто в
бочку упал, так
промок бы насквозь, а то и совсем утонул бы.
- И ослепнуть бы мог, - сказал господин Штайнхёгер и отпил чаю.
- Теперь у вас, госпожа Моосгабр, будет больше работы, - сказала госпожа
Кнорринг и рукой,
в которой не было нот, поднесла чашку ко рту и отпила немного чаю, - больше
будет работы, если
начнете ходить к Фелсахам, а справиться - с этим вы определенно справитесь.
- Госпожа Моосгабр определенно с этим справится, - сказала привратница на
диване, -
сейчас зимой ей не надо так часто ходить на кладбище, разве что на Душички, ведь
вы, госпожа
Моосгабр, получите цветы и хвою...
- Я уже получила, - кивнула госпожа Моосгабр, наводя порядок на буфете, где
стояла миска с
тестом, - я уже получила и убрала свои могилы. Положила цветы и хвою. Ведь деньдругой
- и
будут Душички. К сожалению, не знаю пока, - сказала она, продолжая наводить
порядок на буфете,
где стояла миска с тестом, - попаду ли я в этом году на кладбище под Этлихом. На
кладбище в
Дроздов, на могилу мужа. На могилу мужа, возчика на пивоварне.
И госпожа Моосгабр у буфета положила на доску немного муки, отрезала кусок
теста и начала
делать пирожки.
- Теперь верю, что эта работа продлится до вечера, - сказал господин Смирш,
глядя на буфет,
- такие пирожки - не шуточное дело.
- Я тоже верю, - кивнул и господин Ландл, - такие пирожки - не шуточное
дело, особенно
если только сейчас начинаете их нарезать.
- И кладете в них всякую всячину, - кивнула госпожа Кнорринг, - на буфете у
вас целая
кондитерская фабрика, чего только нет там у вас, хотя я и не могу всего
разглядеть, там довольно
темно. Послушайте, госпожа Моосгабр, - сказала вдруг госпожа Кнорринг и
посмотрела на
Штайнхёгеров, на госпожу Фабер и на привратницу, - госпожа Моосгабр, я хочу
спросить вас кое о
чем. Не знаете ли вы случайно, - госпожа Кнорринг открыла ноты, которые все
время держала в
руке, - не знаете ли случайно некую Мари Каприкорну?
Привратница на диване подпрыгнула, ойкнула, а госпожа Моосгабр у буфета
перестала делать
пирожки.
- Мари Капри, - сказала она удивленно, - Мари Капри?
- Мари Каприкорну, - кивнула госпожа Кнорринг, а господин Смирш тоже сказал:
"Мари
Каприкорну", и господин Ландл повторил; "Мари Каприкорну".
- Верно, в сотый раз, - засмеялась привратница, - все спрашивают об этом
госпожу
Моосгабр. Я тоже госпожу Моосгабр об этом однажды спросила, правда, уже давно,
еще когда
Набуле замуж выходила. А потом об этом вас спрашивала госпожа Айхенкранц на
кладбище и еще
госпожа Линпек, когда мы с вами были в метро на станции "Кладбище". Все
спрашивают о Мари
Каприкорне.
- Госпожа привратница Кральц права, - кивнула госпожа Моосгабр, продолжая
весьма
изумленно смотреть на госпожу Кнорринг, на господина Смирша и господина Ландла,
- все
спрашивают о Мари Капри. Но я ничего не знаю о ней, я вообще ее не знаю. Знаю
только, что вроде
есть на свете какая-то Мари Капри и что она экономка, это, кажется, сказала нам
госпожа Линпек, а
больше я ничего не знаю. А вы, госпожа Кнорринг, знаете что-нибудь поподробнее?
- Я знаю так же мало, как и вы, - сказала госпожа Кнорринг и посмотрела в
ноты, - и так же
мало, как и господин Смирш и господин Ландл. Я слышу, что иной раз говорят о
ней, и более ничего.
Никто ничего не знает, - потрясла головой госпожа Кнорринг, устремив взгляд в
пустоту, - это как
раз и странно. Если бы кто-то что-то знал поподробнее, все было бы в порядке, но
с кем ни говоришь
- никто ничего не знает. Если ни вы ничего не знаете, ни вы, - госпожа Кнорринг
посмотрела
теперь и на привратницу, - если ничего не знает ни госпожа Айхенкранц, ни даже
госпожа Линпек,
то это еще более странно. Вы кладете в пироги довольно много сахару, -
посмотрела она в сторону
буфета, где госпожа Моосгабр опять взялась за работу.
- Я кладу довольно много сахару, - кивнула госпожа Моосгабр, - и еще творог.
Люблю печь.
Но знаете, только время от времени. А вообще все больше ем картошку и кукурузную
кашу.
- А теперь будете есть ветчину и салаты, - засмеялась привратница, - пить
вино и лимонад,
теперь, когда станете приглядывать у вдовца, у вас начнется распрекрасная жизнь.
- Вино, лимонад, ветчину и салаты, - кивнула госпожа Моосгабр и снова
передвинула вещи на
буфете, где стояла миска с тестом, а из того, что находилось где-то в глубине и
не было видно,
чуточку добавила, - и такое возможно. Но все равно у меня из головы не выходит
Мари Капри. Кто
это может быть? Экономка, а дальше что? Я ведь действительно совсем не знаю ее.
- Ну и не думайте об этом, госпожа Моосгабр, - засмеялась привратница, - вы
же помните,
что я вам однажды сказала. Если человек начнет думать обо всех людях на свете, у
него просто
расколется голова, куда ж это годится. А этот Оберон, сынок вдовца, -
привратница засмеялась, -
наверное, ужасный, госпожа Моосгабр, вы даже не досказали, что о нем знаете. У
него длинные
черные волосы, черные глаза, длинные ногти, носит он черный плащ, убегает из
дому, жуткий
сладкоежка... - привратница посмотрела на буфет, где вдруг появилась какая-то
цветная коробочка,
- неслух, строптивый, упрямый, все делает назло экономке... он... - привратница
обратилась к
госпоже Кнорринг, к господам Смиршу и Ландлу: - Он запускает в бассейн большую
черную
страшенную рыбу, чтобы напугать экономку, или запирает ее в погребе. Но, госпожа
Моосгабр, -
привратница посмотрела на госпожу Моосгабр, которая продолжала у буфета делать
пирожки, - вы
в прошлый раз сказали, что он творит еще и другие вещи. Что когда разозлится,
отшвыривает блюдо,
которое подает ему экономка, и ничего в рот не берет.
- Отшвыривает блюдо и ничего в рот не берет, - кивнула госпожа Моосгабр и
подошла к
плите посмотреть на творог, - не берет в рот даже фукусов и других водорослей,
которые вечером
подает ему экономка, и еще брыкается.
- А случается, - засмеялась привратница и опять поглядела на цветную
коробочку, которую
сейчас было неплохо видно, - а случается, он хватает в столовой это блюдо и бац
им об стол. А
экономка ходит потом сама не своя.
- Ходит сама не своя, - кивнула госпожа Моосгабр задумчиво, - потому что до
этого бранила
его, чтобы не шлялся. Поэтому ей даже лучше его не бранить. Озорничает он,
видать, много, всех
мучит, терзает, ему грозит спецшкола и исправительный дом. Господин вдовец, -
сказала она,
продолжая делать у буфета пирожки, - опасается этого. Сын ведь может стать
чернорабочим,
поденщиком. Но впрочем, я не знаю его, я его еще не видала.
- Справитесь с ним, - кивнула госпожа Кнорринг и посмотрела в ноты, -
добьетесь его
уважения. Главное, разговаривайте с ним о науках. Бон, - она снова посмотрела в
ноты, - эта
партия сопрано действительно самая трудная. Разучить ее, - госпожа Кнорринг
окинула всех
взглядом, - крайне трудно.
- А вы что предпочитаете разучивать? - отозвался господин Штайнхёгер, он попрежнему
был
беспокоен и удручен, как и его жена. - Какую-нибудь песнь?
- "Реквием", - сказала госпожа Кнорринг, - самый грандиозный "Реквием",
который когдалибо
звучал здесь. Две тысячи певцов будут петь, и три тысячи музыкантов играть,
причем число их
постоянно растет. Эти господа, - она указала на господ Смирша и Ландла, - играют
на валторнах.
- На валторне или на лесном роге, - кивнул господин Смирш и отпил немного
чаю, - играть
очень трудно. Единственное наше преимущество, что мы, оркестранты, не должны
учить это
наизусть. Голоса должны, а мы нет. Мадам, которая поет партию сопрано, должна
все знать наизусть,
на премьере запрещается заглядывать в ноты, наизусть учат и тенора, и басы.
Басы, мадам, -
господин Смирш повернулся к госпоже Кнорринг, - в лучшем положении. Их партия -
из самых
легких.
- Пожалуй, - кивнула госпожа Кнорринг и отпила чаю, - апропо, то, что
происходит,
действительно странно. Как я уже сказала, в городе напряжение, люди
взволнованны. Везде и всюду
- на площадях, у "Расцвета", на здешнем перекрестке. Перед оперой, перед театром
"Тетрабиблос",
перед протестантской часовней на улице Джузеппе Верди. Перед Академией музыки и
перед
кафедральным собором святого Квидо Фонтголландского. И у меня разные
предчувствия. У меня
разные странные предчувствия, - госпожа Кнорринг вскинула голову и поглядела на
госпожу
Фабер, которая сидела прямая и холодная, смотрела перед собой, и на ее лице не
дрожал ни один
мускул, - у меня были предчувствия еще раньше, даже когда госпожа Моосгабр была
у нас по
поводу Айхенкранц и Линпек. Уже тогда у мен
...Закладка в соц.сетях
