Жанр: Драма
Мыши наталии моосгабр
...од
дивана. Надеюсь, - подошел он к дивану, - они не отсырели и мыши их не сожрали.
- И он, сунув
сигарету в рот, нагнулся и стал вытаскивать посылки.
- Здесь они, - взвизгнула Набуле со стула, - здесь, как ты их и положил. Но
не обгрызены ли
они, это еще посмотреть надо.
Везр с сигаретой во рту положил посылки на стол и стоя стал их
просматривать. И Набуле, не
поднимаясь со стула, стала их просматривать. И чужой человек - черный пес, сидя
на стуле, тоже
стал их просматривать. Он ощупывал рукой бумагу, а главное - углы. Потом
поглядел на буфет и
заговорил.
- Мадам, - сказал он нежно, мягко, как бархат, и поднял вислые уголки губ, -
вы говорили,
что эти посылки под диваном обложите мышеловками и мыши не подберутся к ним. Но
кажется, -
он тихо улыбнулся, - мышь все-таки грызла их. Вот тут, - он указал на одну
посылку и тихо
улыбнулся, - следы зубок, мадам.
- Мышь добралась до посылок, - выкрикнула Набуле, - они попорчены. Кто
знает, -
выкрикнула она, - не пролезла ли мышь в какую-нибудь целиком? Тебе бы надо, -
крикнула она
Везру, - распаковать и заглянуть.
- Не ори, нет времени, - сказал Везр сухо, остро, он уже снова сидел на
стуле, - дома
погляжу. Сейчас нас ждет компания. Но если в этих посылках найдем живую мышь...
- Его
холодные светлые глаза вдруг блеснули, и у госпожи Моосгабр сжалось сердце.
- Ни одной в них нет, - выкрикнула она от буфета, - они нетронутые.
- Мадам, - улыбнулся черный пес тихо и мягко, как бархат, - откуда вы
знаете, что в них нет
ни одной? Разве вы сквозь бумагу видите? А ну как мы распакуем, и какая-нибудь
выскочит, вы
представляете, что будет? Ведь от этого и кондрашка может хватить.
- В них нет ни одной, - снова выкрикнула госпожа Моосгабр, глядя на стол, -
ни одной мыши
в них нет. Если только вы сами ее туда не запустили.
- Сами, - прыснула Набуле и придурковато рассмеялась, - сами.
- Мадам, - опять отозвался черный пес и мягко поглядел на госпожу Моосгабр у
буфета, -
зачем нам запускать в посылки мышей, какой в этом толк? Ведь мы хотим эти
посылки продать, мы
перекупщики, как вы в прошлый раз изволили высказаться, что бы это была за
продажа, предложи
мы покупателям в товаре мышей? Вы не думаете, что это был бы конец?
- Ну хватит, - сказал Везр, и его голос звучал по-прежнему сухо, остро, как
бритва, - хватит.
Нет у нас времени, впереди много дел. Посылки она хорошо спрятала, - он стряхнул
пепел, -
мышей в них, пожалуй, не будет. И мы отблагодарим ее за это. И чтоб она не
болтала зря, поднесем
ей что-нибудь получше, чем даже те газеты.
Госпожа Моосгабр у буфета вдруг окончательно пришла в себя. У нее было
ощущение, будто на
нее вдруг брызнули холодной водой. Она сделала шаг к столу и сказала:
- Надули вы меня. И с газетами надули. Дали мне "Расцвет" недельной
давности.
Они посмотрели на нее удивленно, изумленно, вопросительно, Везр - своими
холодными
светлыми глазами, человек - черный пес пронзил ее взглядом, а Набуле разразилась
смехом.
- Да, обманули, - воскликнула госпожа Моосгабр, - если бы я не бросилась
наутек, меня
наверное бы убили. Подсунули вы мне негодные газеты.
- Госпожа, - тихо сказал чужой человек - черный пес, и вислые уголки его губ
приподнялись,
- как это подсунули? Как это негодные газеты? Мы вам никаких газет не
подсовывали, мы
положили их сюда на стол, а Везр приложил к ним официальную карточку. С ней вы
должны были
идти в редакцию "Расцвета" и получить сорок геллеров на руки. А разве вы прочли
на газете дату,
если осмеливаетесь утверждать, что она была недельной давности?
- Я не прочла, но знаю, - воскликнула госпожа Моосгабр, - люди на том углу
мне сказали.
Хотели меня камнями закидать, вот ведь что. У меня осталось несколько номеров,
сами и взгляните
на дату.
- Подумайте, - сказал Везр и выпустил струю дыма, - подумайте, до чего люди
злые. Уже и
газетчицу дурят, хотя, конечно, не всякую. Ту, которая попадается им на удочку.
Не со всякой
продавщицей такое случилось бы. А все потому, что люди хотят задарма газеты
иметь, и это, верно,
им удалось. Ты оставила пачку на углу, смылась, а люди только того и ждали.
- Люди только того и ждали, - придурковатым смехом засмеялась мордастая
Набуле, - она
глупая, на все клюет. Не надо было оставлять газеты. Голову даю на отсечение, -
засмеялась она
придурковато, - что она бросила там и ту хорошую толстую веревку. Да и Бог
весть, как она эти
номера продавала. Ты же знаешь, - засмеялась она, глядя на Везра, - что
продавать она не умеет. А
плита у нее пустая, погасшая, - она посмотрела в сторону печи, - ни огонька в
ней, ни крошки на
ней. Ну как с обедом?
Везр с минуту молчал, Набуле кружилась, тряслась и хватала себя за красный
воротник, чужой
человек - черный пес лишь тихо улыбался и стрелял глазами. Госпожа Моосгабр
стояла близ стола
и слегка дрожала.
- Не знаю, - сказал Везр наконец и посмотрел на сестру, - не знаю, можно ли
в таком разе,
когда она угробила такой гешефт, можно ли подробно рассказать ей про колодец.
- Я тоже не знаю, - завизжала Набуле, - думаю, нельзя. Опять все перепутает,
- завизжала
она, - разболтает все и напортит. С колодца, - завизжала она, - не будет
никакого навару.
- Ни о каком колодце я и слышать не хочу, - госпожа Моосгабр опять немного
пришла в себя,
- все это жульничество и вранье. Одно жульничество и вранье, - восклицала она, -
ни о каком
колодце я и слышать не хочу, меня в это дело не впутывайте. Никакого такого
колодца, - сказала
она, - и нет вовсе.
- Вот видишь, - сказал Везр сестре и вздохнул.
- Вот видишь, - взвигнула Набуле.
- Мадам, - опять нежно отозвался человек - черный пес и уставился на госпожу
Моосгабр, -
вы и вправду ясновидица. Уж не хочу поминать старое: якобы эти посылки, что на
столе, украдены
на почте в метро, а Везр якобы вернулся из каталажки. Не буду вас попрекать, что
вы все время
прохаживаетесь насчет Везра, хотя и знать не знаете, кто такой Везр и чем
занимается. Вы что,
действительно ясновидица, - он тихо улыбнулся, глядя на госпожу Моосгабр, -
откуда вы знаете,
что здесь нет никакого колодца, что это вранье? Через минуту вы станете еще
утверждать, мадам, -
он тихо улыбнулся, глядя на госпожу Моосгабр, - что в этом колодце нет никакого
клада, тогда как
там золото, серебро и мешочек грошей. Мадам, - он тихо улыбнулся, глядя на
госпожу Моосгабр, -
ведь вы без конца ошибаетесь.
- Я не ошибаюсь, - госпожа Моосгабр, как ни странно, теперь почти крикнула,
- я не
ошибаюсь и не хочу о колодце слышать!
- Вот смотри, - отщелкнул Везр сигарету на пол и посмотрел на госпожу
Моосгабр холодным
светлым взглядом, - вот смотри. Нам некогда с тобой здесь препираться. Если тебе
неведомо, что
здесь колодец и в нем клад, - это твое личное дело. Мы знаем то, что знаем, и
хотели тебе помочь.
Только, когда мы этот колодец вычистим, не вздумай попрекать нас, что мы с тобой
ничем не
поделились и все от тебя скрыли.
- Вот и скрой, - крикнула следом Набуле и схватилась за пуговицу, - скрой.
Скрой, и больше
ни слова. За каким чертом, - крикнула Набуле, - она все талдычит свое, ей хоть
кол на голове
теши.
- Однако же я знаю, как ее убедить, - Везр вдруг улыбнулся и схватился за
пояс кожанки, - я
знаю, потом она уже не будет рыпаться. К сожалению, - он покивал головой, - я
знаю.
- Ну и пускай убедится, - Набуле улыбнулась, - у нее есть возможность.
Пускай их спросит,
- она затряслась, закружилась, - небось знает, где они живут, мы этого не станем
ей говорить.
- Мы этого не станем ей говорить, - кивнул Везр и с пояса кожанки перенес
свою большую
руку на стол, - небось знает, где они живут, пускай их и спрашивает. Они ей
подтвердят, она
поверит. Вот именно. Чужим поверит, а нам - черта с два.
- Я не знаю, о ком вы говорите, - резко покачала головой госпожа Моосгабр, -
но я никого ни
о чем спрашивать не буду. Я сказала - меня это не интересует.
- Мадам, - улыбнулся человек - черный пес, нежно, мягко, - вы говорите, что
никого ни о
чем не будете спрашивать, а ведь вы даже не знаете, о ком речь. Вы же помните
тех двух студентов,
что были на свадьбе у Набуле... - он улыбнулся нежно, мягко, - вы же их помните.
Они сидели
рядом с вами, и вы с ними разговаривали до той минуты, пока вдруг не поднялись и
не убежали из
зала. Ведь тем студентам, - он тихо улыбнулся, - вы же, наверное, верите. Или
нет?
- Тем верю, - сказала госпожа Моосгабр холодно, - те студенты были приличные
люди. Но
ни из какого зала я не поднялась и не убежала, меня выгнали, точно лошадь.
- Вот видишь, - сказал Везр, - вот видишь. Выгнали, мол, точно лошадь, а те
студенты были
приличные люди. Тогда ступай и спроси их, - вскричал он резко, - спроси, знают
ли они о колодце
в этой округе. О колодце, в котором клад. Золото, серебро, гроши.
- Ступайте к ним, мадам, и спросите, - кивнул человек - черный пес, - я вам
дело говорю,
спросите, тогда поверите. Только вся беда в том, что мы не можем слишком долго
ждать. Нам-то
какой от этого прок? Мы можем попросить помощь у других, у тех, кто нам сразу
поверит, не
спрашивая никаких студентов. У тех, кто рад будет пойти с нами. Везр просто
хотел подстраховаться,
чтобы потом вы не говорили, что он пошел к чужим, а вам не сказал об этом.
Госпожа Моосгабр отступила на шаг к буфету, посмотрела на его угол, потом
перевела взгляд на
матовое окно и промолчала. Молчала она как-то упрямо и упорно. Набуле прикрывала
мордастые
губы ладонями и хохотала. Черный пес обиженно смотрел куда-то в угол потолка,
госпоже Моосгабр
казалось, что таким она его еще никогда не видела. А Везр тупо уставился в стол,
его она тоже таким
не видела.
Часы у печи пробили восемь. И Везр вдруг отвалился на спинку стула, положил
руку на стол, как
делают подчас чиновники, и посмотрел холодным светлым взглядом на мать.
- Нам пора взять посылки и топать, - сказал он сухо, резко и стукнул рукой
об стол, - где
твой обед?
- Уже вечер, - сказала госпожа Моосгабр, - как раз пробило восемь, никакого
обеда у меня
нет, на ужин варю кофе.
Набуле, разразившись смехом, застегнула две расстегнутые желтые пуговицы.
Везр все еще
сидел, отвалившись на спинку стула, и стучал рукою об стол. Потом сказал:
- Ладно, обед оставь себе - напрашиваться не станем. Но я скоро опять сюда
наведаюсь, а ты
подумай, - он стучал рукой об стол и смотрел на посылки, - а не надумаешь побыстрому,
пеняй на
себя. Тогда купи и лопай овес, как та старая бессмертная курва. - И он встал со
стула, схватился за
пряжку своей черно-коричневой кожанки и взял несколько посылок. Человек - черный
пес тоже
встал со стула, тихо, без звука, и взял несколько посылок. Встала со стула и
Набуле и закружилась.
- А что мне надо делать? - спросила госпожа Моосгабр, но особого интереса в
ее голосе не
было.
- Что тебе надо делать? - пожал плечами Везр. - А ничего. Сесть в корзину и
дать себя
опустить в ней на дно колодца. Там положить золото, серебро и гроши в корзину и
снова дать себя
вытащить. Вот и все.
- Влезть в этот колодец? - изумилась госпожа Моосгабр, а Везр пожал плечами.
- Да, дать себя опустить в колодец, - сказал он.
- Так вы, мадам, все же подумайте, - улыбнулся черный пес ласково и
свободной рукой
погладил у шеи барашковый мех на своем светлом пальто, - такой возможности у вас
больше не
будет. Как вы все умеете испортить! В "Риц" мы хотели вас взять, - он улыбнулся,
глядя на госпожу
Моосгабр, - вы спрятались у привратницы и предпочли пойти в парк. Мы дали вам
газеты, чтобы вы
заработали, - он улыбнулся, глядя на госпожу Моосгабр, - вы бросили их на углу и
убежали. А
теперь мы предлагаем вам спуститься в колодец, где клад, а вы говорите, что это
жульничество и
вранье. Словно вы в самом деле вещунья и не хотите даже студентов спросить.
Стоит ли мне
повторять все ваши старые ошибки? - А потом добавил: - И с этими мышами вы мне
до сих пор не
помогли, хотя я давал вам приличную сумму. У меня было лишь одно условие:
мышеловки вы
принесете свои. Я известил вас об этом уже два раза, однажды даже письменно, но
вы и бровью не
повели. Хотя и прекрасно знаете, что я каменотес, в прошлый раз вы, кажется,
сказали, что
достаточно пойти к каменотесам у кладбищенских ворот, там, мол, я нахожусь, там,
мол, еще и
какой-то Бекенмошт. А где же, мадам, - он быстро посмотрел на буфет, - где же
сегодня ваш
"Марокан"? Сегодня этого белого порошка нет здесь. Вы его, должно быть, спрятали
в кладовку, не
так ли?
- Она спрятала порошок в кладовку, а мышей у нее здесь все больше и больше,
- придурковато
засмеялась мордастая Набуле, - уж не хочет ли она тоже отсюда перебраться?
Госпожа Моосгабр замечала лишь придурковатый смех мордастой Набуле. Она
кивнула и резко
сказала:
- Ты лучше сама постарайся перебраться в Алжбетов, а лишний грош отдай
Лайбаху. У тебя их
хватает, а ты и двадцати геллеров не даешь ему на квартиру.
- С какой стати мне ему давать, - выкрикнула вдруг Набуле резко, но следом
разразилась
диким смехом, - она, должно быть, совсем спятила.
- Заткнись, - сказал Везр грубо, - заткнись и не ори. - И, повернувшись к
госпоже
Моосгабр, сказал: - Как писали в газетах, эта старая бессмертная курва заявила
однажды, что кое
над чем размышляет. Так ты тоже кое над чем поразмысли, а мы уже идем.
- Мадам, - еще раз тихо улыбнулся черный пес, и уголки его губ блаженно
приподнялись, -
мы уже идем, но я хотел бы еще кое-что сказать. У вас все-таки странные идеи. С
какой стати Набуле
давать Лайбаху грош на квартиру в Алжбетове? Почему? Почему, если позавчера она
с ним
развелась?
И Везр с посылками первый, следом Набуле и, наконец, человек - черный пес,
тоже с
посылками и тихо улыбаясь, вышли из кухонной двери в коридор, потом в проезд
мимо кирпичей,
тачки и бочки с известкой, и их шаги вскоре совсем затихли. Госпожа Моосгабр
стояла у буфета как
вкопанная.
XVI
А на третий день после обеда пошла госпожа Моосгабр на кладбище. Уже была
настоящая осень,
вторая половина октября, листва на деревьях жухла, желтела и опадала еще больше,
чем три дня
назад, и стало еще более сыро и слякотно. Теперь уже не требовалось поливать
могилы и подстригать
траву, разве что отирать от пыли могильные плиты и надписи, и потому в большой
черной сумке
госпожи Моосгабр уже не было садовых ножниц и лейки, а были только тряпочки и
метла. Госпожа
Моосгабр хотела сегодня убрать свои могилы к Душичкам, чтобы на будущей неделе,
когда пойдет за
украшениями, было поменьше работы. За несколько дней до Душичек она ходила в
кладбищенскую
контору получать для украшения своих могил хвою и по одному-двум искусственным
букетикам -
все это страховалось и оплачивалось заранее. Люди страховали и оплачивали свои
могилы до тех пор,
пока они не разрушались окончательно. Некоторые могилы были застрахованы и
оплачены на
тридцать лет, иные - на пятьдесят, а какие на сто и даже до скончания века, то
есть до Страшного
суда и Воскресения. До Страшного суда и Воскресения у госпожи Моосгабр была
оплачена только
одна могила: фамильный склеп школьного советника барона де Шубауэра. Счастливая
мать Винценза
Канцер и ее сын-строитель оплатили свою могилу на сто лет, а несчастная мать
Терезия Бекенмошт
- всего лишь на тридцать. Так вот, в старой длинной черной юбке, старой кофте и
туфлях без
каблуков, в зимнем пальто, которое носила уже пятьдесят лет, в старом черном
платке и с большой
черной полупустой сумкой пошла госпожа Моосгабр в этот осенний день после обеда
на кладбище.
Но поскольку она задумала сегодня предпринять еще кое-что, а именно - зайти
после кладбища к
госпоже Айхенкранц, чья лавка была между кладбищем и парком, на кладбище она шла
не от
Филипова и не от Блауэнталя, а от площади Анны-Марии Блаженной.
На площади стояла статуя Анны-Марии Блаженной, матери княгини, почившей в
возрасте ста
лет, а возле нее - высокое стеклянное здание вокзала, под которым где-то в
глубине была станция
метро "Центральное кладбище" с киоском госпожи Линпек. И госпожа Моосгабр на
площади
постаралась представить, что госпожа Линпек в эту минуту делает. Сидит,
наверное, в киоске,
продает пиво, лимонад, ведь сейчас послеобеденное время, и множества покупателей
у нее, повидимому,
нет. "Она уже наверняка получает али... - подумала госпожа Моосгабр на
площади, -
она уже наверняка не хочет бросаться под поезд, но если мальчик не исправится,
то изведет ее
раньше, чем она успеет вернуться в театр. И купила ли она ему зимнее пальто и
шапку, уже холодно,
может, он уже и не ходит в зеленом свитерке, а к Рождеству получит еще и лыжи?"
Потом ей пришло
на ум, что коли сейчас день, послеобеденное время, то мальчик, скорее всего, в
приюте и за тележку
на перроне возьмется только в шесть. Госпожа Моосгабр оторвала взор от огромного
здания вокзала
и посмотрела в даль, простиравшуюся за ним, на киоски из стекла и пластика -
даже там сейчас
никого не было, - посмотрела она и на частокол отдаленных многоэтажек и
вспомнила трактир.
"Там стоял трактир "У золотой кареты", стоял, стоял, а теперь и кирпичика от
него не осталось". Она
еще раз оглядела площадь - вокзальное здание, статую в его тени - и,
повернувшись, пошла к
кладбищенским воротам. Перед воротами взор ее соскользнул на одно приземистое
строение, на
которое она никогда не обращала особого внимания, а теперь обратила. Это была
гранильная
мастерская, где тесали надгробные камни и гравировали надписи на памятниках и
плитах. "Здесь,
верно, работает второй сын несчастной госпожи Бекенмошт, - сказала она себе, -
это, верно, тот
каменотес, что ходит с Набуле и Везром, мол, приходите ко мне, мадам, травить
мышей, вы же
знаете, где я..." Госпожа Моосгабр тряхнула большой черной полупустой сумкой и
быстро
отвернулась. Вошла на кладбище и там в аллее, под деревом, остановилась.
Сейчас она могла повернуть налево и пройти к склепу школьного советника де
Шубауэра, оттуда
к Винцензе Канцер и ее сыну-строителю, а уж потом - к Терезии Бекенмошт. Или же
она могла
пройти прямо к Винцензе Канцер и ее сыну-строителю, оттуда к Терезии Бекенмошт и
уж потом к
школьному советнику. Но в любом случае она должна была сперва подойти к склепу
Лохов, где был
водопровод, из которого летом она пила иногда, а рядом под каштаном стояла
огромная корзина для
мусора. Госпожа Моосгабр решила, что от склепа Лохов пойдет к могиле Канцеров,
потом к Терезии
Бекенмошт и, наконец, к школьному советнику. А если останется время, заглянет и
на могилу
маленького Фабера. Она все равно хотела навестить могилу мальчика на Душички, но
может сделать
это уже сегодня. Ну, а там уже и к госпоже Айхенкранц, засветло или в сумерки,
покуда у нее еще
открыто. Госпожа Моосгабр медленной походкой двинулась по аллее прямо.
Листва желтела и уже обильно падала. На главных кладбищенских дорогах, где
деревья были
самые большие, скопились груды листвы, отсыревшей во влажном воздухе и тумане, и
кладбищенские служители длинными метлами, граблями и вилами накладывали их на
деревянные
двухколесные тележки. У могил и склепов было пока пусто, безлюдно, во второй
половине октября у
могил всегда особенно безлюдно, потому что лето кончилось, трава уже не
зеленеет, цветы не цветут,
а до Душичек - до всех этих букетов, венков и свечек - есть еще время. Но у
многих могил уже
стояли люди - готовя могилы к Душичкам, они чистили и всячески разравнивали их.
То же самое
собиралась делать сегодня и госпожа Моосгабр.
Госпожа Моосгабр дошла до перекрестка с островерхим надгробьем над чьей-то
могилой и
вспомнила, что в этих местах когда-то они с госпожой Айхен искали мальчика в
бело-голубой
полосатой майке. "Госпожа Айхен, - сказала она себе, - заглянула за эту могилу,
там ли он, но там
его не было". Потом госпожа Моосгабр увидела лавочку, на которой в тот раз
сидела старушка с
очечками на носу и с кружевами на шее, и госпожа Айхенкранц еще спросила ее, не
видала ли она
мальчика. "Нет, не видала, - вспомнила госпожа Моосгабр, - щурясь пялилась в
молитвенник".
Лавочка, где в тот раз сидела старушка, теперь была пуста, как и другие лавочки,
стояла осень, вторая
половина октября, было сыро и слякотно. Наконец госпожа Моосгабр подошла к
склепу Лохов, где
был водопровод - обычная труба с краном над огромной бочкой, возле которой под
каштаном была
корзина для мусора. Госпожа Моосгабр затрясла большой черной сумкой и свернула
на дорогу
поуже, которая вела к могиле Винцензы и Винценза Канцеров.
Подойдя к этой могиле, госпожа Моосгабр остановилась и окинула ее взглядом.
Могила в общем
была в порядке. На круглом надгробье лежало несколько сухих желтых листьев,
которые занес сюда
ветерок с ближнего дерева. Лишь золотая надпись на памятнике обросла мхом.
Госпожа Моосгабр
открыла сумку, вынула метелку и тряпку. Сперва смела сверху листья, потом
обтерла надгробье и,
наконец, тряпочкой почистила надпись "Винценза Канцер", а под ней и другую -
"Строитель
Винценз Канцер". Когда она управилась, обе надписи опять блестели как новые.
"Сто лет простоит, а
то и дольше, - подумала госпожа Моосгабр и положила назад в сумку метелку и
тряпочку, -
счастливая мать. Дожила до восьмидесяти, имела удачного сына. А что будет, -
вспомнила она, - с
сыном этого оптовика, у которого я начну служить в государственный праздник? Что
будет с ним и
как он кончит?" Госпожа Моосгабр тряхнула головой, огляделась и с сумкой в руке
продолжила
путь. Она свернула на тропку поуже, чтобы подойти к пятой часовне, к могиле
Терезии Бекенмошт,
но ни с того ни с сего остановилась.
"А что, если до Терезии Бекенмошт, - остановилась она вдруг, - сходить к
советнику, что,
если сходить прежде туда? Хоть и сделаю крюк, - сказала она себе, - но что из
этого. К госпоже
Айхен приду засветло или в сумерки - какая разница, да и к Фаберам успею
заглянуть". И госпожа
Моосгабр вдруг изменила направление. Госпожа Моосгабр вдруг повернулась и вместо
того, чтобы
идти к пятой часовне, к Терезии Бекенмошт, пошла сначала к склепу школьного
советника де
Шубауэра. Через минуту она уже оказалась на участке больших красивых мраморных
склепов, где
была и могила советника. Она долго смотрела на нее и трясла головой. Трава в
оградке была желтая,
увядшая и поникшая, тронутая сыростью, туманом - теперь с ней ничего не
поделаешь. "По весне
возьму заступ, - сказала себе госпожа Моосгабр, - и потом посею. А через неделю,
- сказала она
себе, - как получу в кладбищенской конторе хвою, покрою оградку, сверху положу
искусственные
цветы и зажгу лампаду". Госпожа Моосгабр открыла сумку, вынула метелку и тряпку
и стала
вытирать надгробье. Обтерла фонарь для негасимой лампады, местечко в нем, куда
помещается
масло или свеча, потом посмотрела на ангела. Его крыло, довольно давно надбитое,
все еще
держалось, но госпоже Моосгабр казалось, что с течением времени оно держится все
хуже и хуже и
скоро, наверное, совсем упадет. "Что мне тогда делать? - подумала она, глядя на
крыло, - придется
тогда идти в кладбищенскую контору. Пришлют сюда мастера или каменотеса... -
госпожа
Моосгабр кивнула и вздохнула, - могила оплачена, но до скончания века ангел
наверняка не
простоит, ни до Страшного суда не простоит, ни до Воскресения. Если, конечно, -
пришла ей в
голову мысль, когда она бережно чистила ангельское крыло, - если, конечно,
какой-нибудь
Страшный суд и Воскресение вообще существуют. Страшный суд, может, и есть, -
подумала она, -
он, пожалуй, должен быть, а вот Воскресение..." Госпожа Моосгабр дочистила
ангела, взяла другую
тряпочку и начала оттирать надписи на надгробье. Они были золотые и довольно
поблекшие, но
госпожа Моосгабр знала, что, когда вычистит их, они будут блестеть так же, как и
на могиле
счастливой матери Канцер. И она стала оттирать надпись "Семья школьного
советника барона де
Шубауэра", оттирать надпись "Школьный советник Иоахим барон де Шубауэр, род
1854, ум. 1914" и
оттирать под ней длинный ряд имен и дат: "Матурин, Анна, Леопольд, Розалия".
Когда она
управилась, надписи прояснились и теперь блестели и сверкали почти как новые.
"Что же будет с
этим непослушным, упрямым сынком господина оптовика, у которого я начну служить
в
государственный праздник? - вспомнила госпожа Моосгабр снова. - И что сказал бы
ему этот
школьный советник, будь он жив? Наверное, опасался бы, как и оптовик, отец
мальчика, а то еще
больше". Госпожа Моосгабр потрясла головой и спрятала метелку и тряпочку в
сумку. Еще раз
взглянула на могилу, на крыло ангела и двинулась дальше. Теперь уж определенно -
к Терезии
Бекенмошт.
Покинув участок больших красивых мраморных склепов, госпожа Моосгабр
направилась к пятой
часовне, прошла немного той дорогой, по которой пришла сюда, а потом на
перекрестке близ
шестнадцатого участка свернула в сторону менее пышных могил. Она уж было дошла
туда по дороге
- полупустой, полубезлюдной, - как вдруг услыхала колокольный звон. Где-то били
колокола по
покойному, и госпожа Моосгабр поняла, что это звонят в пятой часовне, которая
была неподалеку.
"Должно быть, кого-то хоронят, - подумала она на дороге полупустой,
полубезлюдной, - должно
быть, выходят из часовни и идут к могиле". Госпожа Моосгабр свернула с пустынной
дороги к
могилам и, проходя меж ними по желтой намокшей траве, вдруг услыхала и музыку.
Услыхала и
музыку и поняла, что где-то вдали звучат трубы и корнеты. "Кого-то хоронят, -
кивнула она и
затрясла большой черной сумкой, - и туда движется похоронная процессия, сейчас
четыре
пополудни". И госпожа Моосгабр прошла между могил почти до самой березки, под
которой стоял
островерхий памятник Терезии Бекенмошт, и ненадолго остановилась. Далеко окрест
не было ни
одной живой души, но повсюду царило какое-то странное спокойствие. Сюда
доносились только
колокольный звон из пятой часовни и далекая музыка, трубы и корнеты, повсюду
царила мертвая
тишина. Эта мертвая тишина была такой странной, что госпожа Моосгабр,
остановившись близ
березки и островерхого памятника, не могла ступить ни шагу.
Вдруг госпоже Моосгабр показалось, что где-то что-то шелохнулось. Она
посмотрела за
памятник и за березку, где были густые кусты, закрывавшие несколько соседних
моги
...Закладка в соц.сетях
