Жанр: Драма
Лжец
...Из чего я
могу выбирать? У нас имеется хранение. Постой-ка... сколько его там? Семь граммов
Чарли... ситуация, пожалуй что, щекотливая. Для единоличного использования многовато.
Впрочем, это первое твое нарушение, ты еще молод. Думаю, можно рассчитывать на шесть
месяцев в ИУ.
- ИУ?
- Исправительное учреждение, Хьюго. Хорошего мало, зато кончится все быстро.
Короткая крутая встряска. Имеется также хранение с целью передачи. Тут тебя ждут два
года, не сходя с места. Ну и наконец, нам следует подумать о торговле. В этом случае они
просто выбросят ключ от твоей камеры.
- Но...
- Вся штука в том, Хьюго, что передо мной проблема, а ты можешь помочь мне
справиться с ней. Ты уже сказал, что сам его не принимаешь, стало быть, обвинить тебя в
хранении я, собственно говоря, не могу, так? Если сам ты им нос не пудришь, значит,
собирался толкнуть его кому-то другому. Так говорит нам здравый смысл.
- Но он же мне не заплатил! Я просто посыльный, я даже не знал, что там.
- М-м, - сержант Кантер заглянул в свои заметки, - у тебя приличная сумма на счету в
почтовой конторе, верно? Откуда взялись эти деньги?
- Они мои! Я... я экономил. А с наркотиками я никогда никаких дел не имел, честное
слово!
- Да, но я просматриваю мои заметки и вижу в них только одно имя: "Хьюго Хэрни,
задержанный за хранение четверти унции боливийской пыли наилучшего качества". Больше
у меня никого в списке обвиняемых нет. Один Хьюго Хэрни. А мне совсем не помешало бы
имя человека, у которого ты это забрал, и имя твоего друга, не так ли?
Адриан покачал головой. Сержант-детектив похлопал его по плечу.
- Он твой любовник? Адриан покраснел.
- Просто... друг.
- Ага. Понятно. Ну да. Сколько тебе лет, Хьюго?
- На той неделе исполнится восемнадцать.
- Да ладно. Знаешь, будет лучше, если я узнаю его имя. Он совращает симпатичного,
хорошо воспитанного паренька и посылает его за своим кокаином. Сынок, да суд, глядя на
тебя, попросту обольется вот такими слезами. Испытательный срок и всяческое сочувствие.
Адриан смотрел в стол.
- Тот, другой, - сказал он. - Человек, у которого я это получил. Я назову его имя.
- Ну что же, уже начало.
- Только он не должен об этом узнать. Адриану вдруг явилось видение обрушившейся
на него кары в духе "Крестного отца". Его, настучавшего на другого человека, превращают в
тюрьме в отбивную, а родители получают бумажный пакет с двумя дохлыми рыбами.
- Я хочу сказать, он ведь не узнает об этом, правда? Мне не придется давать против
него показания или еще что?
- Хьюго, старина, успокойся. Если он торговец, мы устроим за ним слежку и возьмем
его с поличным. Твоего имени никто и упоминать-то не станет.
Сержант Кантер наклонился вперед, мягко поднял пальцем подбородок Адриана и
заглянул ему в глаза.
- Даю слово, Хьюго. Можешь мне поверить. Адриан кивнул.
- Но тебе лучше начать говорить побыстрее. Твой дружок того и гляди удивится, куда
это ты запропал. Нам же не нужно, чтобы он взял да и звякнул своему другу торговцу,
верно?
- Нет.
- Нет. Торговец соскочит с этого дела, как дерьмо с лопаты, а имя Хьюго Хэрни так и
останется единственным в моем списке.
- Он... мой друг не хватится меня до вечера.
- Ага, и где же он работает?
- Послушайте, я же сказал. Я буду говорить только о другом человеке.
- Мой карандаш наготове, Хьюго.
Когда Адриан подписал показания, ему принесли чашку чая. Прочесть показания зашел
инспектор. Закончив чтение, он поднял на Адриана глаза.
- Похоже, тебе повезло, Хэрни. Зак человек для нас не чужой. Около шести футов,
говоришь?
- Ну, я сказал, что он ростом примерно с сержанта Кантера.
- Гвоздь в левом ухе?
- В левом, тут я совершенно уверен.
- Угу. Мы этого ублюдка пару месяцев назад потеряли из виду. Если он там, где ты
говоришь, считай, что ты оказал нам услугу.
- О, хорошо. Всегда рад помочь, чем могу. Инспектор рассмеялся.
- Предъяви ему обвинение, Джон, и составь резюме. Хранение.
- Что за резюме? - спросил Адриан, когда инспектор ушел.
- Для солиситора.
- О. А я думал... ну, знаете, бесплатная юридическая помощь. Разве вы ее не
предоставляете?
- Юноше вроде тебя... твои родители наверняка захотят сами найти тебе адвоката.
- Родители?
- Ну да. Какой у них адрес?
- Я... я предпочел бы не сообщать об этом родителям. Понимаете, они не знают, где я,
им и так пришлось напереживаться из-за меня.
- Они зарегистрировали тебя как пропавшего?
- Да... ну, то есть, я думаю, что они обращались в полицию. Я недавно столкнулся с
моим крестным отцом, он мне так и сказал.
- А тебе не кажется, что они только обрадуются, узнав, где ты?
Но Адриан стоял на своем, и его отвели в контору участка, чтобы официально
предъявить ему обвинение как Хьюго Хэрни.
- Выложи все из карманов на стол.
Все, что при нем было, осмотрели и записали в учетную книгу.
- Ты должен расписаться вот здесь, чтобы, получая вещи назад, ты знал, что мы тебя не
обобрали, - сказал Кантер.
- О господи боже, да я вам верю, - сказал Адриан, уже начавший получать
удовольствие от происходящего. - Если человек не может без подозрений вверить свое
имущество честному констеблю, куда же тогда катится мир?
- Тоже верно. Однако подпись твоя все равно нужна. Да, и еще одно, Адриан.
- Что?
- Ага, - сказал Кантер. - Стало быть, перед нами Адриан Хили, так? А не Хьюго
Хэрни.
Черт, дерьмо, херня и содомское соитие! Сержант Кантер держал в руке "Антигону"
Ануйя. На форзаце ее значилось имя Адриана.
- Умный паренек, а попался на такой простой трюк, - неодобрительно произнес
Кантер. - Видишь ли, в чем фокус: в списке пропавших Хьюго Хэрни не значится. Однако
готов поспорить, в нем отыщется Адриан Хили.
В коридоре зазвонил колокол, захлопали двери, послышались сердитые голоса.
- Поосторожнее, Ашкрофт, услышу от вас еще хоть слог - и вы попадете в рапорт.
- А чего я сделал-то?
Адриан закрыл глаза и попытался сосредоточиться на письме.
- Ну вот. Я вас предупреждал. На неделю лишаетесь привилегий.
Адриан взял лист бумаги, разгладил его на поверхности стола. За окном порывами дул
ветер, небо потемнело, приобретя серо-стальной оттенок. Скоро пойдет снег.
- Пожалуйста, мистер Аннендейл, можно я схожу в библиотеку за книгой?
- Если поторопитесь.
Адриан взял ручку и начал писать:
13 февраля 1978
Дорогой Гай!
Я уже давно набираюсь храбрости, чтобы написать тебе. А вчера увидел тебя в
"Сходстве", и это наконец подтолкнуло меня к действию. Ты был великолепен, как и всегда.
Мне очень понравились обе роли - хотя Добрый Шелфорд сильнее напомнил мне Гая,
Которого Я Знал (сцена на балконе)..
Не знаю, известно ли тебе, что со мной приключилось? У меня такое чувство, будто
ты думаешь, что я улизнул с твоими деньгами. Хотя, возможно, правда тебе известна.
Дело в том, что после встречи с твоим другом Заком меня арестовала полиция, которая
нашла на мне твой, предназначенный для того, чтобы отпраздновать завершение съемок,
кокаин, - если помнишь, ты тогда заканчивал "Красную крышу". Кстати, тебе будет
приятно узнать, что Зак не взял с тебя лишнего - добыча полиции описывалась в суде как
семь граммов чистейшего, какой только встречается в Андах, снежка.
Возможно, тебя мучает чувство вины за то, что ты невольно втянул меня в эту
историю, если так, рад избавить тебя от этого бремени. Обращались со мной хорошо,
никто не давил на меня, требуя назвать имена.
Мои старики согнали в суд свидетелей, дававших показания о моем моральном облике:
крестных родителей, епископов, генералов, даже директора моей прежней школы, -
представляешь? - плюс отряд хорошо вооруженных и очень опасных адвокатов. Какие
шансы оставались у мировых судей? Только собрав воедино всю свою гордость и
самообладание, они насмелилисъ дать мне хотя бы испытательный срок. По-моему, одного
из них так ошеломили мое спокойное чувство собственного достоинства и круглоокая
невинность, что он оказался на волосок от того, чтобы выдвинуть меня в кандидаты на
какую-нибудь прави-телъственную награду.
После этого ко мне приставили в Страуде репетитора, я сдал экзамены и теперь
коротаю время, преподавая в норфолк-ской приготовительной школе, чтобы затем
отправиться в Кембридж, в колледж Св. Матфея, - я не то чтобы браконьер,
обратившийся в егеря... но, возможно, раб, ставший работорговцем. Что-то в этом роде.
Мальчик, ставший мужчиной, так я полагаю.
Мое имя, как ты, вероятно, уже знаешь, настолько далеко от "Хьюго Хэрни",
насколько одно имя может отойти от другого, не свалившись от усталости с ног, однако я
не буду досаждать им тебе. Я просто хотел пожелать тебе благополучия и поблагодарить
за месяц-другой веселья и забав, ни с чем не сравнимых.
Надеюсь, ты проявляешь о своих ноздрях заботу не меньшую, чем проявлял о вечно
твоем Хьюго Хэрни.
В дверь постучали.
- Пожалуйста, сэр, могу я задать вам вопрос?
- Ньютон, я отчетливо слышал обоими своими ушами - вот этими, я надел их сегодня
утром, потому что они подходят к цвету моих глаз, - что мистер Аннендейл дал тебе
разрешение сходить в библиотеку за книгой. Но я не слышал его разрешения заявляться в
мою комнату.
- Всего один вопрос, очень короткий...
- Ох, ну хорошо.
- Правда ли, сэр, что у вас роман с экономкой?
- Вон! Убирайся! Убирайся, пока я не рассадил тебе ножом горло и не вывесил тебя,
кровоточащего, на флагштоке. Убирайся, прежде чем я вымотаю из тебя все кишки и забью
их тебе в глотку. Убирайся, пока я не впал в умеренное раздражение. Пошел, прочь, вон. Не
медли здесь, покамест ты еще цел, но удались мгновенно. Беги! Быстро беги отсюда, беги на
другой конец Европы, поспешай ради спасения жизни твоей и никогда не оглядывайся назад.
Надеюсь ни разу больше не увидеть тебя, ни в этой жизни, ни в следующей. Никогда не
заговаривай со мной, никогда не приближайся ко мне, никогда ни малейшим звуком не
осведомляй меня о твоем присутствии, иначе, клянусь Богом живым, меня сотворившим, я
учиню такое... не знаю какое, но это будет ужас земной. Лети прочь, дабы оказаться не
здесь, но в бескрайнем Где-нибудь, к коему я не имею доступа. Мальчиков, которые имеют
глупость задеть меня, Ньютон, ожидает тошнотворный конец. Удались, отвали, heraus ,
сгинь полностью и целиком.
- Я так и думал.
- ГРРР!
Адриан швырнул книгу в поспешно закрываемую дверь, потом подписал письмо и
раскурил трубку. Снаружи пошел снег.
Работы на сегодня никакой не осталось, и потому он решил повозиться немного с
"Теткой, которая взорвалась" - пьесой, которую его уговорили состряпать, чтобы затем
поставить ее в конце триместра.
Если тетю Бевинду будет играть Харви-Поттер, следует постараться как-то сохранить
его сопрано. Сегодня за завтраком в голосе мальчика обозначился явный надлом, а Бевинда,
говорящая тенором, будет похуже, чем совсем ничего. Надо бы поговорить с Клэр, пусть
отыщет в прачечной его подштанники и ушьет их, что ли. Все, что угодно, лишь бы
притормозить месяца на два естественный ход вещей.
И придется еще как-то уломать Макстеда, единственного из учителей, до сих пор
отказывающегося принять участие в постановке.
- Ты можешь гнать меня пинками отсюда до Нориджа, Адриан, но нет на свете
человека, который заставит меня напялить шорты.
Основная идея пьесы состояла в том, что мальчики будут играть взрослых: родителей,
теток, врачей и школьных учителей, а персонал школы - мальчиков и, что касалось уже
экономки, маленькую девочку.
- Ну брось, Оливер, даже Бригадир и тот согласился. Отлично получится.
- Хорошо, но при условии, что ты сможешь в одно слово объяснить мне, чем не хорош
"Микадо" .
- Нет, этого я не смогу. Сказать ""Микадо" - дерьмо" - уже два слова, а ""Микадо" -
полное дерьмо" - так целых три.
- Разумеется, "Микадо" - дерьмо, но дерьмо основательное, крепкое и густое. Твоя же
дурацкая пьеска окажется либо дерьмом сухим и рассыпчатым, либо колоссальным разливом
дерьма жиденького.
- Послушай, хочешь, я весь триместр буду дежурить за тебя? Как тебе такое
предложение?
- Нет уж, ни черта ты за меня дежурить не будешь.
И то сказать, предложение было не из самых умных. Макстед обожал дежурства.
- Ну так позволь сказать тебе, что ты подлый подонок, и я от души надеюсь, что рано
или поздно тебя уличат.
- Уличат? Что значит "уличат"?
- Хе-хе! - произнес Адриан, прекрасно знавший, что каждый человек на свете живет,
опасаясь разоблачения.
Однако сдвинуть Макстеда с мертвой точки ему так и не удалось, и это было досадно,
поскольку Макстед с его брюшком и лиловатой физиономией выглядел бы в шортах и
школьной шапочке просто роскошно. Возможно, Адриану придется самому играть
племянника Бевинды. Не лучший выбор актера: по возрасту Адриан все еще был ближе к
мальчикам, чем к любому из преподавателей.
Впрочем, это была проблема уютная - в совершенстве подходящая для того, чтобы ее
обдумывал мужчина в твидовой куртке, сидящий с хорошей вересковой трубкой в зубах,
стаканом "Гленфиддиша" у локтя и метелью за окном в освещенной камином комнате.
Чистенькая проблема для чистого человека с чистыми мыслями посреди чистой природы.
Адриан потер пальцами еле приметную щетину на подбородке и погрузился в
размышления.
Все кончено. Все неистовство стихло, желания иссякли, жажда утолена, безумие
отошло в прошлое.
В следующем триместре будет крикет, тренерство и судейство, преподавание юношам
науки обращения с мячом, чтение им же Браунинга и Хини - на лужайке, когда палит солнце
и слишком жарко, чтобы проводить уроки под крышей. А остаток лета он проведет, копаясь
в Мильтоне, Прусте и Толстом, дабы в октябре оказаться в Кембридже, где он, подобно
Кранмеру - только с велосипедом вместо коня, - найдет занятье для ума и бедер.
Несколько пристойных друзей, не слишком близких.
- Какого вы мнения об этом малом из вашего колледжа, а, Хили?
- С ним трудно сойтись. Мне-то он нравится, но он так замкнут, так непроницаем.
- Он почему-то обособлен... почти невозмутим. Потом степень бакалавра и
возвращение сюда или в другую школу, - может быть, даже в свою. Или же он останется в
Кембридже... если получит отличие первого класса.
Все кончено.
Разумеется, он и на миг себе не поверил.
Адриан глянул на свое отражение в оконном стекле.
- Пытаться одурачить меня бессмысленно, Хили, - сказал он, - Адриану всегда
известно, когда Адриан врет.
Но Адриан знал и то, что любая ложь Адриана реальна: каждая из них жила,
чувствовала и действовала так же полно, как правда другого человека - если за другими
числятся какие-либо правды, - и Адриан верил, что, быть может, эта, последняя ложь
останется с ним до могилы.
Он смотрел, как за стеклом подрастает нанос снега, а разум его, доехав подземкой до
Пиккадил-ли, уже поднимался наверх по ступенькам станции.
Вот стоит Эрос, мальчик с натянутой для выстрела тетивой, а вот стоит Адриан,
школьный учитель в твиде и диагонали, стоит, глядя на мальчика и неспешно покачивая
головой.
- Ты, разумеется, знаешь, почему на Пиккадил-ли поставили Эроса, не так ли? -
помнится, спросил он у шестнадцатилетнего отрока, в один июльский вечер разделившего с
ним его постоянное место у стены "Лондон Павильона" .
- В честь стрип-клуба "Эрос", так, что ли?
- Ну, довольно близко, однако, боюсь, я не вправе с тобой согласиться, так что
придется нам рассмотреть этот вопрос подробнее. Эта статуя - часть общей дани графу
Шафтсбери: благодарная нация почтила таким образом человека, уничтожившего детский
труд. Альфред Гилберт, скульптор, поставил Эроса так, что он целился из лука вдоль
Шафтсбери-авеню.
- Да? Ладно, хрен с ним, вон, видишь, там клиент, глазеет на тебя минут уже пять.
- Можешь взять его себе. Он слишком горазд щелкать зубами. Пусть поищет для
обрезания кого-нибудь другого. Так вот, тут своего рода визуальный каламбур - Эрос,
выпускающий стрелу вдоль по Шафтсбери-авеню. Понимаешь?
- Так, а чего ж он тогда целится в Нижнюю Риджент-стрит?
- Во время войны его сняли, немного почистили, а дураки, которые ставили его
обратно, ни черта ни в чем не смыслили.
- Его неплохо бы почистить еще раз.
- Ну, не знаю. Я думаю, Эрос и должен быть грязным. В греческой легенде, как тебе
несомненно извесгно, он влюбился в одну из мелких богинь, в Психею. Что, собственно,
означает "Душа". Греки хотели сказать, что, чего бы мы там ни воображали, Любовь
тяготеет к Душе, а не к телу; эротическое начало жаждет духовного. Будь Любовь чиста и
здорова, Эрос не вожделел бы Психею.
- Он так сюда и смотрит.
- Во всяком случае, его задница.
- Да нет, я про клиента. Во, теперь на меня уставился.
- Уступаю тебе дорогу. Плох тот бордель, в котором слишком много концов. Бери его
вместе с моим благословением. Только не приползай потом ко мне с полуоткушенной
головкой, вот и все.
- Дам ему минуту, пусть надумает.
- Валяй. А я тем временем поразмыслю над тем, существовала ль когда-либо жизнь
более бессмысленная и типичная, нежели та, которую прожил лорд Шафтсбери.
Собственного его обожаемого сына убили в итонской школьной драке, а памятник, который
воздвигла ему страна, что ни день взирает на детский труд, о самой природе и интенсивности
коего граф и помыслить был не способен.
- Все, он на меня точно запал. Еще увидимся. Адриан обронил полено в камин и
уставился на пламя. Он пребывал в безопасности, как и всякий другой нормальный человек:
настоящий учитель с настоящим именем, настоящими рекомендациями и настоящим опытом
работы. Его привели сюда не какие-либо подделки и хитрости - только достоинства. Нет на
свете человека, который мог бы вломиться в эту комнату и поволочь его в суд. Он настоящий
учитель настоящей школы, по-настоящему ворошащий настоящие угли в безопасной,
уютной комнате, столь же настоящей, как зимняя непогода, по-настоящему разгулявшаяся в
самом настоящем мире снаружи. У него столько же прав наливать себе на палец
десятилетнего виски и попыхивать успокоительной трубочкой, набитой резаным табаком,
сколько у любого другого обитателя Англии. Нет уже ни единого взрослого, который
обладал бы властью отнять у него бутылку, конфисковать трубку или принудить к
заикающимся извинениям.
И все-таки искры, стреляющие в дымоход, говорили ему на неоновом языке
Пиккадилли: "Ригли", "Кока", "Тошиба"; а парок над поленьями шипел о ждущей его
встрече с идеально продуманным наказанием.
Он знал, что никогда не сможет позвякивать мелочью в кармане или парковать
машину, как уверенный в себе взрослый человек, он оставался тем Адрианом, каким был
всегда, бросающим виноватый взгляд через украдчивое плечо, живущим в вечном страхе
перед взрослым дядей, который вдруг шагнет вперед и ухватит его за ухо.
С другой же стороны, когда он отхлебывал виски, на глаза Адриана не наворачивались
слезы и горло не вспоминало о том, что его должно бы было обжечь. Тело бесстыдно
приветствовало то, что отвергало когда-то. За завтраком он требовал не рисовых хлопьев и
шоколадного масла, но кофе и тостов без масла. И если кофе был подслащенным, Адриан
отшатывался от него, точно жеребчик от изгороди под током. Он схрустывал корочки и
оставлял мякоть, объедался оливками и отвергал вишни. Но внутренне - оставался все тем
же Адрианом, боровшимся с искушением вскочить посреди церковной службы и рявкнуть:
"Херня!", принюхивавшимся к собственным ветрам и целыми часами пролистывавшим
"Нэшнл джиографик" в надежде увидеть парочку голых тел.
Он вздохнул и вернулся к работе. Пусть Бог беспокоится о том, чем он был и чем не
был. А ему еще надо сцену чаепития написать.
Адриан провел за работой не больше десяти минут, когда кто-то вновь стукнул в дверь.
- Если это лица, еще не достигшие тринадцати лет, они получают мое дозволение
пойти и утопиться.
Дверь отворилась, в комнату заглянула веселая физиономия.
- Ты как, петушок? Я подумала, может, зайти, поклянчить немного выпивки.
- Экономичная моя, у тебя опять микстура от кашля закончилась?
Она вошла, заглянула ему через плечо.
- Ну, как подвигается?
- Корчи творчества. Нужно, чтобы все были довольны. Для тебя я готовлю роскошную
роль.
Она помассировала ему шею.
- На роскошную я согласна.
- О ты, гордая, всхрапывающая красавица, до чего ж я тебя люблю.
То была их приватная шуточка, о которой каким-то образом пронюхали и ученики. Она
- его чистокровная кобылка, а он - ее объездчик. Все началось, когда Адриан узнал, что отец
ее зарабатывает на жизнь воспитанием беговых лошадей. Она, с ее пышной каштановой
гривой и темными глазами, которые выкатывались в поддельной страсти, когда Адриан
похлопывал ее по крупу, выглядела точь-в-точь как одна из этих лошадок.
В Чартхэм она попала в шестнадцать лет - помощницей экономки - и с тех пор его не
покидала. Среди персонала ходили слухи, что она - лесбиянка, однако Адриан относил их за
счет стараний принять желаемое за действительное. К настоящему времени она обратилась в
двадцатипятилетнюю женщину, привлекательную настолько, что учителям приходилось
отыскивать какие-то извинения тому, что они не вожделеют эту девушку, а ее пристрастие к
джинсам и курткам, надеваемым поверх рубашек и блуз, снабжало их сапфическими
указаниями о том, в какую сторону от нее лучше улепетывать.
На Адриана она запала, как только он появился в школе.
- Она вечно делает вид, будто неровно дышит на новых учителей, - сказал ему
Макстед. - Просто выставляется перед мальчишками, чтобы те не думали, что она розовая.
Пошли ее в болото.
Однако Адриану ее общество нравилось: она была живой и свежей. Высокая красивая
грудь, сильные и гибкие бедра, к тому же она учила Адриана водить автомобиль. При всей
смачности их разговоров они ни разу и близко ни к каким плотским отношениям не
подошли, хотя мысль о таковых и била вокрут них крылами при всякой их встрече.
Адриан смотрел, как она слоняется по его комнате, подбирая одну вещь, потом другую,
разглядывая их и укладывая совсем не туда, куда следует.
- Она распалилась, ей необходимо пройтись по лугам хорошим галопом, - сказал
Адриан.
Она подошла к окну.
- Похоже, ложится, верно?
- Кто?
- Снег.
- По мне, так лучше бы встал и ушел. Мне завтра дежурить, придется искать для
мальчишек какое-то занятие. А если он так и будет сыпать, то навалит на поле для регби
фута четыре.
- В семьдесят четвертом школу на целую неделю отрезало от внешнего мира.
- С тех пор она так отрезанной и осталась. Она присела на его кровать.
- В конце года я уйду отсюда.
- Правда? Почему?
- Я уже почти десять лет здесь провела. Хватит. Возвращаюсь домой.
Каждый из тех, кто работал в школе, регулярно заводил разговор о том, что уйдет в
конце года. Так они показывали, что не застряли на одном месте, что у них есть выбор.
Ничего эти разговоры не значили, все и всегда возвращались назад.
- Но кто же тогда будет поить с ложечки виски наших малюток? Кто будет
раскрашивать их бородавки и целовать туда, где бо-бо, чтобы им полегчало? Чартхэм
нуждается в тебе.
- Я серьезно, Ади. Клэр что-то начала беспокоиться в своем деннике.
- Определенно пора отыскать жеребца, который покрыл бы тебя, - согласился
Адриан. - Здешний молодняк - одно разочарование, а учителя так и вовсе сплошь мерины.
- Не считая тебя.
- О, но прежде чем меня пустят на племя, я должен еще несколько сезонов
поучаствовать в забегах. Вот приду первым на Кембриджских скачках с препятствиями, и
тогда за меня, как за производителя, станут давать куда больше.
- Ты случайно не педик, а, Адриан? Этот вопрос застал его врасплох.
- Ну, - ответил он. - Уж я-то знаю, что мне по душе.
- А я тебе по душе?
- По душе ли мне ты? Я состою из плоти и крови, разве не так? И как же может не
пронять кого бы то ни было твой плотно обтянутый плотью экстерьер, подергивающиеся
окорока, подрагивающая шея, твой сверкающий круп, вздымающиеся, мерцающие бока?
- Тогда, господа бога ради, отдери меня. Я уже с ума схожу.
Адриан, что бы он там ни болтал, никакого опыта отношений с человеческим
существом противоположного пола не имел и потому, сплетаясь с Клэр, лишь поражался
неистовству ее желания. Он не ожидал, что женщины и вправду испытывают жажду и
аппетит подобные тем, что правят мужчинами. Всем же известно - не правда ли? - что
женщин влечет личность, сила и безопасность и с проникновением в них они мирятся лишь
как с ценой, которую нужно платить, чтобы удержать при себе мужчин, ими любимых. И то,
что они вот так выгибают спины, так широко распахивают уста своей плоти, желая и жаждая
тебя, стало для Адриана новостью, к которой он совершенно не был готов. Комната его
находилась на верхнем этаже школы, дверь они заперли, и все-таки Адриан не мог не думать
о том, что все слышат ее вопли и взревы наслаждения.
- Вжарь мне, ублюдок, вжарь посильнее! Сильнее! Сильнее и глубже, ты, кусок
дерьма! Господи, как хорошо.
Видимо, это и объясняло шуточки относительно кроватных пружин. Эротические
забавы, в которых ему приходилось участвовать до сей поры, не порождали таких
потрясающихся, дерганых ритмов. Он обнаружил, что движется все быстрее, быстрее, что
сам начинает кричать, как она.
- Я... думаю... что... я... вот-вот... иииииииии... ууу-уууууу... ааааааааааа...
Адриан повалился на Клэр, уже начавшую сдерживать себя, успокаиваясь.
Задыхающиеся, потные, они постепенно впадали в подобие бездыханного покоя.
Она стиснула его плечи.
- Ты охеренно прекрасный сукин сын. Господи, как я в этом нуждалась! Ууф!
- Сказать по правде, - выдохнул Адриан, - я, кажется, тоже.
Клэр многому научила его в этот триместр.
- Секс не имеет смысла, - говорила она, - если заниматься им молча и механически.
Его нужно обдумывать, планировать, как званый обед или крикетный матч. Я говорю тебе,
когда пора вставить, как я тебя ощущаю; ты говоришь, что тебе нравится, говоришь, что
кончаешь и как ты хочешь, чтобы я двигалась. Просто запомни: тебе ни за что не удастся
набрести на мысль или вообразить себе акт, которые настолько грязны и порочны, что я о
них никогда и не думала: думала, - да еще и тысячи раз. И это верно для всех и каждого.
Когда мы перестаем разговаривать и смеяться, то понимаем, что вс
...Закладка в соц.сетях
