Жанр: Драма
Лжец
...офессий одному человеку должно хватать с избытком. А на том, что он не юрист, я
настаиваю. Он всего лишь преподаватель права.
- Я вовсе не уверен, что нахожу эту дискуссию такой уж насущно необходимой, -
произнес Клинтон-Лейси, и что-то в его голосе заставило Адриана снова взглянуть на
президента. Тот выкатил глаза в сторону угла комнаты.
Камеры!
В самом начале этого, третьего и последнего для Адриана, года в колледже Св. Матфея
появилась команда телевизионщиков, ведших съемки в его помещениях. Их техника, быстро
ставшая частью общей меблировки колледжа, работала так хорошо, что не обращать на нее
внимание стало до пугающего просто. Телевизионщиков вполне можно было уподобить
мухе на стене - только странноватое, докучливое жужжание и напоминало колледжу об их
существовании.
Все ясно, президент не хочет, чтобы Адриан забывал о них. Он не может допустить,
чтобы по национальному телевидению показали что-либо, связанное с делом Трефузиса.
Теперь Адриан отчетливо понимал, в чем состоит его долг. Ему надлежит изыскать
возможность сказать или совершить нечто такое, что сделало бы запись заседания или
любую часть ее непригодной для семейного просмотра.
Адриан набрал в грудь побольше воздуха.
- Прошу меня простить, магистр, - сказал он, прихватывая со стола карандаш, - все
дело в том, что я не стану сидеть тут и слушать, как оскорбляют моего друга, даже если
обвинения ему предъявляют главный государственный обвинитель, страдающий
недержанием мочи и речи, местный прокурор и похотливый охотник до ведьм, вместе
взятые.
Эта неслыханная выходка заставила неверяще залопотать что-то пожилого
ориенталиста.
- Дональда назвали преступником, - продолжал, все больше входя во вкус, Адриан. -
Если я бегу по улице, пытаясь поспеть на автобус, делает ли меня это спортсменом? Если вы,
магистр, распеваете под душем тирольские песни, делает ли вас это певцом? У доктора
Мензиса язык, что твой дырокол.
- Извращение моих слов ничему не поможет.
- Зато поможет возвращение им нормального смысла.
- Что ж, в таком случае попробуйте возвратить нормальный смысл вот этому, -
произнес Мензис, ткнув Адриану под нос номер газеты.
- Ради чего вы суете мне в нос эту желтую надувную давалку? - поинтересовался,
отталкивая газету, Адриан. - Если я захочу высморкаться, я воспользуюсь ерзанным
утиральником.
- Хили, вы спятили? - прошипел Кордер, теолог, сидящий рядом с Адрианом.
- Засуньте все это себе в еретическую задницу.
- Ну, знаете!
- Потом все объясню, - негромко сказал Адриан.
- А, так это игра!
- Тсс!
- Отлично! - прошептал Кордер и пропел: - Ну давай же, Гарт, давай, делай свой
говенный ход.
- Ладно, - сказал Мензис. - Я не имею представления, какие ребяческие побуждения
заставляют вас осыпать меня оскорблениями, мистер Хили. Возможно, вам это
представляется забавным. Рискуя показаться человеком, лишенным чувства юмора, я тем не
менее готов предположить, что даже на аудиторию первокурсников студент, оскорбляющий
человека, вдвое превосходящего его годами, не произвел бы хорошего впечатления. Что
касается доктора Кордера, мне остается предположить только одно: он пьян.
- А пошел бы ты, титька жирная, - чопорно ответил Кордер.
- Господин президент, им что же, так и позволено будет продолжать в подобном духе?
- Доктор Кордер, мистер Хили, прошу вас, дайте доктору Мензису высказаться, -
произнес президент.
- Вы охеренно правы, господин президент, - отозвался Адриан, вскакивая на ноги и тут
же садясь. Он заметил, что стрела микрофона находится лишь на несколько дюймов выше
его головы. Если он будет вскакивать, реплики его прозвучат как выстрелы и испортят всю
запись.
- Ну давай, пердун, твое слово, - подзуживал Кордер.
- Полагаю, мне, с моей стороны, следует отметить, - произнес Тим Андерсон, - что
вопреки каким бы то ни было...
- Спасибо, - рявкнул Мензис.
Адриан громко рыгнул и нащупал ступней протянутый под столом телевизионный
кабель.
- Так вот, если кто-то из вас еще не видел ее, - продолжал Мензис, выуживая из
кармана пиджака очки, - в местной вечерней газете имеется статья, которая представляет
исключительный интерес для нашего колледжа. Я вам ее зачитаю.
"Профессор Дональд Трефузис, - начал он нараспев, тем кошмарным тоном
декламатора, который политики приберегают для публичного исполнения 13-й главы
"Первого послания к коринфянам", - руководитель королевской кафедры филологии и
старший тютор колледжа Св. Матфея, предстал этим утром перед кембриджским мировым
судьей по обвинению в грубой непристойности..."
Мензису пришлось прерваться. Пока он читал, в углу комнаты начала раскачиваться
долговязая лампа-софит. Нога ее поскрипывала, а сама она никак не могла решить,
грохнуться ли ей на пол или все же вернуться в вертикальное положение. Ко времени, когда
осветитель, заметив непорядок, опрометью кинулся к ней, она отдала окончательное
предпочтение полу. Именно взрыв десятикило-ваттной стеклянной колбы и прервал
истекавший из Мензиса словесный поток.
- О боже, - вскакивая, смятенно воскликнул Адриан. - Похоже, моя нога случайно
запуталась в ваших кабелях. Мне так жаль...
Режиссер Би-би-си улыбнулся ему, не разжимая стиатутых зубов.
- Если мистер Хили сможет спокойно просидеть всего три минуты, - сказал Мензис, -
я возобновлю...
- Вы дошли до грубой непристойности, -
подсказал Адриан.
- Благодарю вас. "...По обвинению в грубой непристойности. В три часа предыдущей
ночи профессор был арестован в мужском туалете "Пар-керз Пис". Юноша, которому было
по описанию лет 15-16, скрылся после схватки с полицией. Профессор (66 лет) признал себя
виновным. Получить сегодня утром комментарии президента колледжа Св. Матфея нам не
удалось. Дональд Трефузис, хорошо известный своими статьями и выступлениями по радио,
сообщил корреспонденту "Ивнинг ньюс", что жизнь на удивление странна".
- Да, хорошо, спасибо, Гарт, - сказал президент. - Думаю, всем нам прекрасно
известны подробности драмы, которая разыгралась нынче утром в суде. Насколько я
понимаю, вы считаете, что мы должны предпринять что-то в связи с этим?
- Предпринять? - воскликнул Мензис. - Разумеется, мы должны что-то предпринять!
Адриан снова вскочил.
- "Хувер", "Риглиз", "Маджикот", "Бенсон энд Хеджез", "Персил", "Шейк энд Вак",
молочный шоколад "Нестле", - отрапортовал он и снова сел.
У него имелись смутные представления о том, что упоминать имена торговых марок в
передачах Би-би-си не разрешено.
- Спасибо, Адриан, - сказал президент, - этого довольно.
- Да, сэр, господин президент, сэр! - откликнулся Адриан.
Снова заговорил Тим Андерсон:
- Не думаю, что я ошибся, заметив...
- Если бы студент скомпрометировал себя подобным образом, - произнес Мензис, -
мы без колебаний отчислили бы его. Профессор Трефузис такой же член колледжа, как и
любой студент. Я заявляю, что устав колледжа от 1273 года, а также последующие статуты
от 1791 и 1902 требуют от нас, чтобы мы предпринимали меры дисциплинарного
воздействия против любого коллеги, запятнавшего доброе имя колледжа. Я вношу
предложение, чтобы наше заседание незамедлительно потребовало бы от профессора
Трефузиса освободить пост старшего тютора, и далее, я вношу предложение настоять на том,
чтобы он воздержался бы от любого активного преподавания в этом колледже на срок в один
год. По меньшей мере.
- Умелое использование сослагательного наклонения, - пробормотал Адриан.
- Нет, подождите, Гарт, - сказал президент. - Я уверен, все мы не меньше вашего
потрясены тем, что Дональд... Дональд... в общем, его поведением. Но не забывайте, где мы
с вами находимся. Это Кембридж. Здесь существует традиция мужеложства.
- Задомиты, они, знаете ли, повсюду, - запел дискантом девяностолетний заслуженный
профессор в отставке Адриан Уильяме. - Мне говорили, Виттгенштейн был задомитом. А
недавно я прочитал, что и Морган Форстер, вы помните Моргана? Сосед мой по
Королевскому. Он еще "Путешествие в Индию" написал и "Говардс Энд". Заявился
однажды в столовую в шлепанцах. Так я прочитал, что и этот был задомитом.
Поразительное дело! Ну да теперь-то, по-моему, все такие. Просто все и каждый.
Краснолицый статистик разгневанно ударил кулаком по столу.
- Только не я, сэр, только не я! - громко объявил он.
- Не думаю, что мы вправе безбоязненно не обсуждать диалектику геев в качестве
проявления энергического начала, а гомофобные ограничения, кои стимулируют
маргинализацию, как функционально реактивный дискурс, - поведал всем Тим Андерсон.
В углу оператор, совершенно не способный решить, на ком следует задержаться,
переводил камеру с одного конца стола на другой.
- Если позволите, - сказал Адриан.
Он только что вскрыл пачку сигарет и теперь смял целлофан с таким треском, что
стрела микрофона, как раз подъехавшая к нему, отскочила, будто напутанный жираф, в
сторону и долбанула Мен-зиса по башке.
Помощница режиссера, сжимавшая в руках пюпитр с зажимом, хихикнула и получила
от президента взгляд, преисполненный кромешного презрения.
Однако Мензиса так просто было не сбить:
- Факт остается фактом, магистр. Существуют законы. Гомосексуальные акты могут
совершаться только между взрослыми людьми, по обоюдному их согласию и в местах
индивидуального пользования.
- Доктор Мензис, разрешает ли закон публично испражняться? - спросил Адриан.
- Разумеется, нет!
- То есть если я проделаю это, мне предъявят обвинение?
- В грубой непристойности. Вне всяких сомнений, дело графа Оксфорда...
- Вот именно. Но арестуют ли меня, если я пристроюсь гадить в общественной
уборной?
- Не говорите глупостей.
- Другими словами, по закону общественная уборная является местом
индивидуального пользования?
- Вы опять извращаете мои слова, Хили.
- И опять-таки, они уже были извращенными. Городской сортир либо является местом
индивидуального пользования, либо таковым не является. Если он - место индивидуального
пользования, в котором разрешается гадить, то почему же он не является таким местом
индивидуального пользования, в котором можно совершать феллатио?
- А, так это было феллатио? - Президент, похоже, удивился.
- Да все что угодно.
- Интересно, и кто же кого обслуживал? Мензис чувствовал, что терпение его иссякает.
- Либо закон есть закон, либо нет! Если вы намереваетесь вести кампанию за
изменение закона, Хили, желаю вам всяческой удачи. Факт остается фактом: профессор
Трефузис запятнал доброе имя колледжа.
- Вы ведь всегда его не любили, верно? - не удержался Адриан. - Ну вот и получили
шанс. Он оступился. Пинайте его посильнее ногами.
- Господин президент, - сказал Мензис, - я внес на рассмотрение коллег предложение
лишить Дональда Трефузиса места старшего тютора и обязать его провести полный год за
пределами колледжа. И я требую поставить мое предложение на голосование.
- Господин президент, - вмешался Адриан, - доктор Мензис, разумеется, не забыл, что
никакое предложение не может ставиться на голосование, за изъятием тех случаев, когда
лицо, внесшее его на основании положения nem con, ne plus ultra на рассмотрение
присутствующих, получает в удостоверение такового положения поддержку некоего второго
лица.
- Э-э... совершенно верно, - сказал президент. - Я так думаю. Имеется у нас второй
поддержавший?
Молчание.
- Повторяю вопрос. Имеется ли у нас кто-либо, поддерживающий предложение
доктора Мен-зиса о том, чтобы освободить Дональда Трефузиса от его обязанностей по
колледжу на срок в один год?
Белые как мел щеки Мензиса покрылись крохотными багровыми точками, что сходило
у него за румянец.
- Безумие, полное безумие! Колледж еще пожалеет об этом.
- Благодарю вас, доктор Мензис, - сказал президент.
Он повернулся к телевизионщикам:
- Заседание окончено. А теперь попрошу вас уйти, поскольку у нас имеются еще
один-два касающихся колледжа частных вопросов, не представляющих для вас никакого
интереса.
Телевизионщики молча собрали свое оборудование. Режиссер, покидая комнату,
прожег Адриана яростным взглядом. Его помощница, та, что с пюпитром, подмигнула
Адриану.
"А вот этой я угодил", - подумал Адриан.
- Так вот, - сказал президент, когда телевизионная команда удалилась. - Простите, что
задерживаю вас, но сегодня утром я получил от профессора Трефузиса письмо. Думаю, вам
стоит с ним ознакомиться.
И он вынул конверт из внутреннего кармана пиджака.
"Генри, - начал читать президент. - Сильно опасаюсь, что ко времени, когда Вы будете
читать это, моя опрометчивость уже станет Вам известной. Думаю, прежде всего мне следует
принести глубочайшие извинения за то, что поставил Вас и колледж в неловкое положение.
Не буду обременять Вас оправданиями, отрицаниями или объяснениями причин. У
меня, однако, нет и тени сомнения, что с моей стороны будет разумно спросить у Вас, не
могу ли я воспользоваться своим правом на годовой отпуск с целью проведения научных
изысканий. Я в любом случае собирался попросить отпуск, поскольку моя книга о Большом
Фрикативном Сдвиге требует, чтобы я посетил Европу в поисках материалов для
исследования. Могу ли я, вследствие этого, воспользоваться данной возможностью, чтобы
попросить Вашего разрешения оставить Кембридж сразу после вынесения приговора,
который, я уверен, даже в худшем случае не навлечет на меня ничего более неприятного, чем
небольшой штраф, а в лучшем - выговор суда?
Возможно, Вы будете так добры, Генри, что сообщите мне о Вашем решении по
возможности быстро, поскольку мне еще многое необходимо уладить. Пока же остаюсь
Вашим, испытывающим всяческое раскаяние, добрым другом Дональдом".
- Да, - произнес наконец Мензис, - сколько во всем этом иронии. Похоже, профессору
Трефузису можно приписать, по крайней мере в некоторых отношениях, большую, нежели у
его коллег, пристойность.
- Подставляй задницу, жирный коротышка! - выкрикнул Кордер.
- Алекс, - сказал Адриан, - игра уже закончилась. Телевизионщики ушли.
- Да знаю, - ответил Кордер, набивая кейс бумажными останками заседания. - Это уж
я от чистого сердца.
В маленькой спальне Полосатая Ночная Рубашка разговаривал с Плотной Курткой.
Магнитофонную запись этого разговора прослушал Темно-Серый Костюм. Ему было
жаль Плотную Куртку, которому приходилось возиться с обломками великолепного некогда
ума.
Старый дурак мямлил что-то о сыре и ветчине.
- Все хорошо, дедушка, ты бы отдохнул.
- Сыр Штеффи в холодильнике, понимаешь? - пронюнил Полосатая Ночная Рубашка.
- Ну правильно, - успокоил его Плотная Куртка. - Конечно, в холодильнике.
- А твой в кладовке.
- В кладовке, верно.
- Явчера виделся с Боженькой, он такой добрый. По-моему, я ему понравился.
- Знаешь, я правда думаю, что тебе стоит поспать.
Голос у Плотной Куртки был совсем расстроенный. Темно-Серый Костюм услышал,
как старик расплакался.
- Я сказал ему, Мартин, что не срал уже две недели. А он говорит: "На небесах тебе
это не понадобится". Ведь добрый, правда?
- Очень. Действительно, очень добрый.
- Бери два разных сыра. Всегда два разных. Один для мышки, другой для холодильника.
- Хорошо.
- И ветчины немного тоже не повредит. С яичными клецками и красной капусткой.
Только сахара не надо.
- Поспи.
Темно-Серый Костюм услышал, как Плотная Куртка поднимается с кровати.
Услышал, как он целует Полосатую Ночную Рубашку. Услышал шаги. Услышал...
сдавленный шепоток? Темно-Серый Костюм увеличил усиление до максимума.
- Мартин! Мартин! - хриплый, требовательный шепот старика.
Шаги Плотной Куртки остановились у двери.
- Зашей это в подкладку куртки!
Так старый прохвост все-таки пребывает в здравом уме! Темно-Серый Костюм
потянулся к блокноту и составил шифровку для Лондона.
Глава седьмая
Переходя реку по Мосту сонетов - на прямом пути от Дома президента к квартире
Дональда Трефузиса во Дворе боярышника, - расстроенный Адриан с силой прихлопывал по
каждому каменному шару, что расположены вдоль всего этого благородного сооружения.
Ему ненавистны были воспоминания о заседании, о наслаждении, с которым Гарт Мензис
зачитывал статью из "Кембридж ивнинг ньюс", о непристойном веселье, которое перло из
физиономий команды Би-би-си. Все они смеялись над Трефузисом.
Ад и расплавленное дерьмо, сказал себе Адриан, уж кто-кто, а Дональд...
Подрабатывать в чайной, так это называют в Америке. Секс на скорую руку в
общественной уборной.
- Плохие новости, Адриан, - сообщил ему этим утром президент. - Дональд подался в
сор-тирные ковбои и влип. Говорит, что в десять тридцать должен предстать перед судом.
"Ивнинг ньюс", разумеется, напишет об этом. А нас завтра должны показывать по
национальному телевидению. И что нам, черт подери, теперь делать?
Адриан вспоминал, как он, распаренный после крикета, валялся летними вечерами на
диване Дональда. И те недели, когда они в пору прошлогодних каникул делили один на
двоих гостиничный номер то в Вене, то во Флоренции, то в Зальцбурге. Да старик даже к
плечу Адриана ни разу не прикоснулся. А с другой стороны, с чего бы он стал прикасаться?
В университете пруд пруди долговязых томных первокурсников, куда более аппетитных, чем
Адриан. Не исключено к тому же, что Дональд склоняется в своих вкусах скорее к
Орто-ну чем к Одену . Возможно, только анонимный грубый перепих его и распаляет.
Оно конечно, живи и жить давай другим, но лучше бы ему было лапать Адриана, чем
преклонять колени перед каким-нибудь сальным шоферюгой, у которого имя Леви Стросс
ассоциируется единственно с джинсами, а отсосав у него, выблевывать после и свою
репутацию, и карьеру, и образ жизни.
Для Адриана это было последнее университетское лето, но, когда бы он ни шел по
мосту и чем бы ни была занята его голова, он всякий раз не отказывал себе в удовольствии
окинуть взглядом Парки - зеленую вереницу лужаек и ив, раскинувшуюся вдоль реки за
колледжами. Когда на Кем опускалась вечерняя дымка, несуразная красота этого места
повергала Адриана в глубокое уныние. Уныние, вызванное тем, что он находил себя
неспособным должным образом на нее откликаться.
Было время, когда сочетание присущих природе и человеку совершенств заставляло его
поеживаться от наслаждения. Теперь же той частью Адриана, что отвечала за чувства,
завладели дела человеческие и долг дружбы, а природа и разного рода абстракции остались
ни с чем.
Дональд Трефузис, уринальный Ураниец, сор-тирный содомит. Кто бы мог подумать?
Адриана, который и сам был не чужд сексуального авантюризма, прелести обращенной
в эротический салон общественной уборной не пленяли никогда. Был один случай - вскоре
после его изгнания из школы, - когда у него схватило на автобусной станции в Глостере
живот и ему пришлось забежать в мужскую уборную.
Сидя в кабинке и ласково понукая свою толстую кишку к действию, он вдруг увидел
записку, которую кто-то просовывал сквозь неприятно большую дырку в стенке, отделявшей
его от смежной кабинки. Адриан принял записку и прочитал ее - руководствуясь скорее
невинным духом гражданственной участливости, нежели чем-то еще. Вдруг там терпит
затруднения какой-нибудь горемычный инвалид?
"Люблю молодые болты", - гласила записка.
Адриан потрясенно взглянул на дырку. Записку заменил в ней глаз. Адриан, не сумев
придумать в таких обстоятельствах ничего другого, а может, и просто потому, что уродился
дураком, улыбнулся. Победительной улыбкой, каковую сопроводило дружеское, отчасти
покровительственное подмигивание: то был род сияющего ободрения, с каким человек
принимает неумелые каракули от только-только научившегося ходить малыша.
В соседней кабинке тут же зашаркали, переступая, ноги, звякнула о бетонный пол
пряжка ремня, и после недолгой паузы в дыру просунулся большой, изрядно возбужденный,
призывно подрагивающий пенис.
Махнув рукой на гигиену и чувство комфорта, Адриан рывком натянул штаны и в
панике сбежал. Следующие полчаса он мотался по Глостеру в поисках места, где можно
было бы подтереться, - рискнуть воспользоваться еще какими-либо общественными
удобствами Адриан не решался. И по сей день он никакого обаяния в уборных не
усматривал. Один запах чего стоит. А уж риск., но, наверное, в риске-то, полагал Адриан, все
и дело.
И тем не менее Трефузис, каким Адриан знал его, человек с поразительно белыми
волосами и ирландскими, особой прочности куртками с заплатами на локтях, Трефузис -
поклонник Элвиса Костелло и водитель "вулзли", Трефузис - отчаянный болельщик и
полиглот, - невозможно было вообразить его давящимся спермой какого-нибудь водилы.
Это все равно что нарисовать в воображении картину, на которой мастурбирует Малкольм
Маггеридж или заходятся в восторге соития Дэннис и Маргарет Тэтчер. Однако, трудно
себе их представить или нетрудно, такого рода события все-таки происходят -
предположительно.
Адриан заскакал на одной ноге, пересекая лужайку Двора боярышника, -
предосторожность, заученная им еще в школьные времена.
- Хили, вы что, читать не умеете? - обычно кричали ему вслед сторожа.
- О да, сэр. Очень хорошо умею, сэр.
- Вы разве не видели, там ясно написано: "По траве не ходить"?
- Я не хожу, сэр. Я прыгаю.
- Нечего тут ум свой показывать, мальчишка.
- Хорошо, сэр. Вам какую глупость лучше показать, сэр? Полную или вполне
достаточную?
Он взлетел по лестнице и стукнул по дубовой двери Трефузиса. Двери в квартирах
колледжа были двойные, и если дубовая, внешняя, оказывалась закрытой, стучать в нее,
требуя, чтобы тебя впустили, означало проявлять невоспитанность. Но Адриан решил, что
нынешние обстоятельства оправдывают нарушение приличий.
Из-за двери донеслась приглушенная ругань.
- Дональд, это я, Адриан. Не впустишь меня? Послышался вздох, скрип половиц, дверь
отворилась.
- Ну ей-богу, ты что, дуба признать не способен?
- Прости, я подумал...
- Я знаю. Знаю, что ты подумал. Входи, входи. Я записываюсь.
- О, извини.
Нерегулярные выступления Дональда по радио, "беспроводные эссе", как он их
называл, в последнее время принесли ему скромную славу, лишь распалявшую обиду людей,
подобных Гарту Мензису. Адриану трудно было поверить, что после всего случившегося
прошлой ночью и этим утром Трефузис способен хотя бы помыслить о продолжении своих
выступлений. Однако тот уже перематывал магнитофонную ленту.
- Присядь, - сказал Трефузис. - Там на столике есть довольно занятное
"Батар-Монтраше", можешь налить пару стаканов.
Разлив по стаканам вино, Адриан тронулся по либраринту к кабинету, вмещавшему
Дональда, его письменный стол, компьютер и магнитофон. Кабинет этот находился в середке
комнаты и представлял собой внутреннее святилище площадью не более чем в шесть
квадратных футов и футов восьми в высоту, построенное исключительно из книг,
большинство которых было, судя по всему, на румынском языке. Имелась даже дверь.
Когда-то она составляла часть декорации в студенческой постановке "Травести" , очень
понравившейся Трефузису. Режиссер-постановщик, Бриджит Арден, ученица Трефузиса,
преподнесла ему дверь в подарок Поначалу ее удерживали в стоячем положении - как и на
сцене - особые противовесы, но потом выросшие вокруг штабеля книг придавили дверь, и
теперь она стояла на месте так прочно, что лучше и не придумаешь.
Одно из преимуществ этого странного внутреннего помещения, как уверял Трефузис,
состояло в том, что оно образовывало великолепную звуконепроницаемую камеру, в которой
очень удобно записывать выступления по радио. Адриан же считал, что оно потворствует
присущей Трефузису агорафобии или, по меньшей мере, клаустрофи-лии, в наличии коих у
себя Дональд никогда бы не признался.
Когда Адриан на цыпочках вошел с двумя стаканами вина в кабинет, Трефузис говорил
в микрофон:
- ...а поскольку это затруднение, во всех его благородных, монументальных
пропорциях, теперь уже известно вам благодаря достойным усилиям прессы, я до поры до
времени избавлю вас от описания его безвкусных подробностей, хоть и надеюсь поделиться
с вами оными - непредвзято, прямо и мужественно - еще до того, как закончится год. А пока
я, если позволите, прерву эти беспроводные эссе и отправлюсь посмотреть мир. Когда же
мне станет ясно, что он собой представляет, я, будьте уверены, дам вам об этом знать - тем,
кому сие интересно, разумеется; прочим останется лишь строить догадки. Тем временем
если вы были с нами, то продолжайте быть и даже не думайте с этим покончить.
Трефузис вздохнул и положил микрофон.
- Да, все это очень печально, - сказал он.
- Куда пристроить вино? - спросил Адриан, оглядываясь в поисках свободного места.
- Я бы попробовал в горло, милый юноша, - ответил Трефузис, забирая стакан и
отхлебывая из него. - Ну-с, полагаю, ты пришел рассказать мне о заседании?
- Это было возмутительно, - сказал Адриан. - Мензис жаждал твоей крови.
- Миляга. Как глупо с его стороны, ее там и не было вовсе, все время оставалась здесь,
струясь в моем теле. Пришел бы и попросил. Он сильно страдал?
- Во всяком случае, моя тактика ему удовольствия не доставила.
Трефузис в тревоге взглянул на него:
- Ты ведь не сказал ничего лишнего? Адриан описал ход заседания. Трефузис покачал
головой.
- Ты вел себя как очень глупый мальчишка. Полагаю, письмо мое Клинтон-Лейси
зачитал?
- Да, оно, пожалуй, выбило почву из-под ног Мензиса. Однако в нем не было
необходимости, Дональд, никто не хотел твоей отставки. Зачем ты его написал?
- У сердца свои резоны.
- И будь поосторожнее с Мензисом. Готов поспорить, на следующий год он
постарается помешать твоему возвращению.
- Глупости, нас с Гартом просто-таки переполняет любовь друг к другу.
- Он твой враг, Дональд.
- Ничуть не бывало, - сказал Трефузис. - И не будет им, пока я его так не назову. Он
может страстно желать этого, может встать предо мной на одно колено и молить об
открытой враждебности в самых насильственных ее проявлениях, однако для стычки, как и
для случки, необходимы двое. Я сам выбираю себе врагов.
- Ну, если ты так говоришь...
- Я так говорю. Адриан отпил вина.
- Маслянистое, верно? И ваниль, как запоздалый сюрприз.
- Да, да, великолепно... м-м...
- Ты хочешь что-то спросить? Мо
...Закладка в соц.сетях
