Жанр: Драма
Лжец
...м конце площадки Фруд выбросил вверх руку и
наклонился, завязывая шнурок.
- Прошу прощения! - крикнул он. - Я мигом. Эллис вернулся на свою отметку и
застыл в ожидании.
- Все в порядке, Фруд? - спросил Адриан.
- Да, сэр, спасибо. Просто не хотел запутаться в них во время перебежки.
- Разумно. - Адриан уронил руку. - Игра! - гаркнул он.
Эллис пустил навесной мяч, который Фруд легко отбил за границу поля. Стоявший
слева от Фруда полевой игрок смерил Эллиса свирепым взглядом: мяч едва не снес ему
голову.
Адриан показал счетчику очков четыре пальца.
- Очков было шесть, - сообщил от своей калитки Хьюго.
- Виноват?
- Очков было шесть!
- Ты уверен?
- Конечно, уверен! Мяч ушел по воздуху.
- Ну, если ты уверен, - сказал Адриан, показывая счетчику шесть пальцев. - Я просто
не хотел приписывать нам две лишние пробежки. Очков было шесть, счетчик! - грянул он,
как раз когда Эллис вышел на позицию для броска. Рев Адриана так ударил несчастному по
ушам, что Эллис уронил мяч. Адриан поднял его и отдал Эллису.
Второй мяч Эллиса, брошенный "большим отскоком", был отбит направо - четыре
очка.
- Вот видите? - сказал Адриан. - Уже на два очка меньше.
Следующий мяч, пролетев над всей площадкой, ушел от биты Фруда к дальнему
правому полевому игроку.
- Пару раз обернуться успеем, - крикнул Фруд своему партнеру.
"Гений!" - думал Адриан, пока они перебегали от калитки к калитке и обратно, даром
что дальний полевой игрок, изумленный тем, что у противника вообще появилась
возможность перебежки, даже не сумел остановить мяч.
Но Эллиса так просто было не сбить. Следующий свой мяч он закрутил до того лихо,
что после его отскока Колвилл едва не впоролся в столбик калитки.
Адриан выступил вперед и похлопал ладонью по площадке.
- Следите после броска за ногами, - сказал он Эллису. - Нельзя выбегать в
пространство между калитками. Так вы взрыхляете грунт, а это на руку боулеру противника.
Возможность эта настолько перепугала Эллиса, что Адриан мог бы подумать, будто тот
и впрямь пытался смухлевать.
- Мне страшно жаль, сэр, - сказал Эллис. - Я не хотел...
- Да я и не сомневаюсь, дорогой мой, что вы не хотели. Это лишь предупреждение,
только и всего. Уверен, больше такого не повторится.
Следующий мяч Эллиса прошел так далеко от калитки, что принес Колвиллу столько
же очков, сколько четыре перебежки.
После еще трех серий катастрофических бросков Эллис ушел с поля, смаргивая слезы и
отмахиваясь от приветственных кликов своих столпившихся у края поля болельщиков.
Крикет, подумал Адриан. Очень закаляет характер.
После крушения Эллиса исход игры ни у кого уже сомнений не вызывал. Боулер,
сменивший его, был толков, но скоро выдохся. Были испробованы самые разные, все более
фантастические и сумасбродные варианты: игроки, запускавшие мяч по высокой дуге,
игроки, с силой раскручивающиеся, точно мельницы, бросая мяч недалеко, но с большим
отскоком, игроки, чей мяч совершал два отскока, прежде чем достигнуть середины
площадки, - все без толку. Открывающие заработали сто двенадцать, а у пришедших им на
смену Райса и Хупера последняя победная перебежка пришлась в аккурат на шесть часов,
отбиваемых церковными часами Нарборо.
Адриан наблюдал за происходившим, приподняв брови и бесстрастно улыбаясь. Хьюго
бурлил, кипел и сверкал глазами, по временам бросая жалкие взгляды на каменную фигуру
своего директора, сидевшего на раскладной трости рядом с профессором Трефузисом.
- Поучительный вышел матч, - сказал Адриан, когда они с Хьюго выдергивали из
земли столбики. - На какой-то миг мне показалось, что игра у нас и впрямь не складывается.
- Не могу понять, что за дьявольщина случилась с Эллисом, - сказал Хьюго. - Я ведь и
правда думал, что он самый талантливый игрок школы. Едва ли не надежда Англии.
- Он еще молод. Думаю, тут проблема темперамента. Я пытался успокоить его,
советовал вести игру в естественном для него стиле, но он был слишком испуган. Не
выгоняй его, он приобрел сегодня хороший опыт.
- Когда я с ним покончу, опыта у него прибавится.
Игроки Нарборо, потные и едва переставляющие от усталости и поражения ноги,
смотрели из проема дверей, как их противники уходят с поля. Хьюго стоял среди них,
потягивая пиво из баночки.
- Троекратное ура в честь Чартхэм-Парка, - крикнул Молтхаус, капитан, поднимая
руку и пытаясь изобразить небрежную галантность. - Гип-ип.
- Ра-а! - промямлил Нарборо.
- Гип-ип!
- Ра-а!
- Гип-ип!
- Ра-а.
- Троекратное ура в честь Нарборо-Холл, - гаркнул раскрасневшийся, торжествующий
Хупер, кулаком протыкая воздух. - Гип-гип!
- Ура! - взревел Чартхэм.
- Гип-гип-гип!
- Ура!
- Гип-гип-гип-гип!
- УРА!
- Ну что же, до свидания, Хьюго. Увидимся на ответном матче.
- Мы вас в порошок сотрем.
- Конечно, сотрете.
Адрианом вдруг овладело безумие. Сердце его гулко забилось, он наклонился и
прошептал Хьюго на ухо:
- А знаешь, я ведь не спал.
- Что?
- Той ночью, в Харрогите. Я вовсе не спал. В лице Хьюго проступила досада:
- Черт, а то я не знал. Совсем уж за идиота меня принимаешь.
Адриан, приоткрыв рот, уставился на него, потом:
- Ты полный... законченный... ты... К нему подошел Трефузис.
- Итак, молодой человек, вы заработали для меня тысячу фунтов. Вот вам две сотни,
моя начальная ставка.
- Нет, ну право же, - сказал Адриан. - Я не могу.
- Разумеется, можете. - Трефузис сунул ему в ладонь пачку банкнот. - Потрясающая
демонстрация мастерства.
- Да, ребята они неплохие, не правда ли? - Адриан любовно взглянул на свою команду,
которая усаживалась в микроавтобус.
- Нет-нет-нет. Я про вас!
- Профессор?
- Я знал, что человек, способный столь искусно закамуфлировать совершенную им
покражу чужих сочинений, способный с такой убедительностью и редкостным блеском
изрыгать столь благовидную и плохо продуманную дребедень, ни за что меня не подведет.
Вы истинный гений словоблудия и обмана. Я буду с нетерпением ждать нашей встречи в
ближайшем триместре.
Глава десятая
- Ничего себе! - вымолвил Трефузис, когда Адриан закончил. - Неужели я прямо так и
сказал? "Вы гений словоблудия и обмана"? Правда? Да еще и при первом знакомстве.
Грубость какая.
- Я воспринял это иначе.
- Ну разумеется.
Трефузис покопался правой рукой в водительском бардачке, нашел овсяное печенье с
инжиром, внимательно оглядел его, сдул клочок какого-то пуха и отправил печенье в рот.
- Боже мой, Адриан, - с набитым ртом пробормотал он, - я услышал гораздо больше,
чем рассчитывал. А скажи...
- Да?
- Та девушка, экономка из Чартхэма...
- Клэр? Что вы хотите узнать?
- Вы действительно?.. Я насчет жира, футбольного насоса, джема, мочи и тому... и так
далее... вы действительно все это делали?..
- Ну да, - ответил Адриан. - Разве тут есть что-нибудь необычное?
- Так-так, необычное. "Необычное" - это не то слово, которое я бы... - Трефузис в
смятении покрутил ручку на дверце, опуская стекло.
- Как бы там ни было, - сказал Адриан, - это все.
- Молодые люди порой создают у меня впечатление, что я и не жил никогда.
- Но наверняка же у тебя имеется опыт схожего характера.
- Как ни удивительно, нет. Схожего характера? Нет. Я понимаю, это чрезвычайно
странно, и однако же нет, не имеется.
- Ну, не считая разве что...
- Не считая чего, дорогой мальчик?
- Не считая, ты же знаешь... той ночи в кембриджской уборной.
- Чего-чего? А... ну да, конечно. Не считая этого, да, разумеется. - Трефузис
удовлетворенно покивал. - Ну-с, если я не впадаю в большее, нежели Господь Бог,
заблуждение, наша станция обслуживания находится вон за тем углом. А! Вот она. Бензин и
лимонный чай, я полагаю. Машине не помешает заправка, а нам не помешает закуска, хо-хо.
Пока машина сворачивала с дороги, Адриан, как и многие английские
путешественники до него, дивился опрятности и трогательному порядку, царящему на
континентальных заправочных станциях. Цвета "евро" могли быть чрезмерно яркими и
примитивными, однако лучше эта блестящая чистота, чем грязноватое убожество
английских придорожных заправок Как им удается сметать весь сор и сохранять покраску в
подобной свежести? Все чистенько и аккуратно - от висящих по стенам горшочков с
геранью до кровли из веселой желобчатой черепицы, предлагающей затененную стоянку
измученным жарой, усталым путникам... Тут взгляд Адриана привлек некий металлический
отблеск. Он изумленно ахнул.
В конце того самого ряда машин, в который Трефузис, неумело маневрируя,
пристраивал свой "вулзли", стоял зеленый БМВ с английскими номерами и наклейкой "ВБ".
- Дональд, смотри! Это их!
- И я на это надеюсь. Я очень старался быть точным.
- О чем ты старался?
- И не забывай, частица "это" требует именительного падежа.
- Что?
- Ты сказал "это их". Имея в виду, разумеется, "это они". - Трефузис потянул на себя
ручной тормоз и распахнул дверцу машины. - Впрочем, это всего лишь несносное
педантство. Кто, пребывая в здравом уме, говорит "это они"? Никто. Ну так что же? Будешь
сидеть в машине или вылезешь наружу и послушаешь, как я упражняюсь в люксембургском?
Они снесли подносы с булочками и чаем к столику у окна. Двое из БМВ сидели на
другом конце кафе, в отделении для некурящих.
- Заговаривать с ними не стоит, - сказал Трефузис, - однако приятно знать, что они
здесь.
- Кто они?
- Они зовутся Нэнси и Саймон Хескет-Харви, один мой давний друг любезно
предоставил их нам в компаньоны.
- Значит, они на нашей стороне?
Трефузис не ответил. На миг задумавшись о чем-то, он вверх-вниз подергивал в своем
стакане пакетик с заваркой.
- После войны, - наконец вымолвил он, - у Хэмфри Биффена, Элен Соррел-Камерон,
математика по имени Бела Сабо и у меня появилась идея.
- Наконец-то, - произнес Адриан. - Вот она, правда.
- Это уж ты сам решишь. Мы вместе работали над "Энигмой" и проникались все
большим интересом, каждый по-своему, к возможностям языка и машин. Бела очень хорошо
сознавал, что в Британии и Америке уже открылся путь к тому, что ныне именуется
вычислительной техникой, и что рано или поздно появится возможность лингвистического
программирования цифровых машин. Работа Тьюринга в Блетчли показала, что старая,
созданная еще Холлерином система перфокарт скоро отойдет в прошлое. За
алгоритмическими математическими языками низкого уровня последуют интеллектуальные
модульные языки уровня более высокого, а те в конечном счете приведут к созданию
эвристических машин.
- Эвристических?
- Способных учиться на собственных промахах, действующих, подобно людям,
методом проб и ошибок. Мой интерес ко всему этому был не математическим и не так чтобы
социальным. Меня не путало, что машины станут умнее людей, что они в каком-то смысле
"возьмут верх". Однако я очень интересовался разработкой новых языков.
- Вследствие того, что все существующие ты уже выучил и боялся заскучать.
- Очаровательное преувеличение. После войны Бела вернулся в Венгрию, Хэмфри, как
тебе известно, женился на леди Элен и стал школьным учителем, а я остался в Кембридже.
Однако мы продолжали работать, когда представлялась такая возможность, над нашей идеей
языка высокого уровня, на котором смогут изъясняться и машины, и люди. Наша мечта
заключалась, видишь ли, в том, чтобы создать международный язык наподобие эсперанто,
который был бы одновременно и lingua franca общения человека и машины.
- Однако идеальное решение состояло бы, наверное, в том, чтобы научить машину
говорить по-английски?
- Ну, весьма и весьма опасаюсь, что именно это и произойдет. Мы не могли, конечно,
предугадать появление микропроцессора, или, возможно, мне следовало сказать - нам не
хватило воображения, чтобы предсказать его появление. Стоимость вычислений каждые
десять лет уменьшалась в миллион раз. Просто изумительно. Это означает, что теперь ты
можешь за один фунт купить средства обработки данных, которые в семьдесят первом
обошлись бы тебе в миллион фунтов.
- Разве это плохо?
- Чудесно, попросту чудесно. Однако мне от этого проку мало. Сейчас в компьютерах
работают дюжины языков. "Кобол", "Форт", "Си", "Лисп", "Суперлисп", "Фортран",
"Бейсик", "Паскаль", еще десятки жалких уродов. Теперь вот появился "Вавилон". Он еще
покажет себя, как только стоимость вычислений снова понизится. К концу столетия мы
получим компьютеры, распознающие уже существующие человеческие языки.
- Так в чем проблема?
- О, никакой проблемы не существует. Решительно никакой. Мы потратили тридцать
лет, ковыряясь в том, что оказалось пустой породой, только и всего. Тут нет ничего
особенного. Жизнь в науке, как говорится. Я рассказываю об этом, чтобы ты лучше
представил себе мои отношения с Сабо. Мы с ним поддерживали связь, понимаешь? Он из
Будапешта, я из Кембриджа.
Адриан сказал, что понимает.
- Пару лет назад Сабо сделал занятное открытие. За прошедшие годы его интересы все
больше смещались с чистой математики в сторону электроники, акустической техники и
разного рода иных вспомогательных дисциплин. Венгры очень сильны по этой части. Тот
разноцветный кубик, с которым все теперь играют, он ведь тоже венгерский. Полагаю,
возможность говорить на языке, понятном очень немногим, и делает мадьяр такими
экспертами по числам, формам и размерностям. Сейчас имеется даже венгерский математик,
который приблизился к достижению того, что некогда считалось абсолютно невозможным.
Он стоит на пороге решения задачи о квадратуре круга. Или это называется круглотурой
квадрата? В общем, одной из них.
- Венгр - это единственный, кто способен войти за тобой во вращающуюся дверь и
выйти из нее первым, - процитировал Адриан.
- Вот именно. Сабо как раз из таких скользких типов. В семидесятые он работал над
проблемой заикания, в порядке эксперимента проигрывая заикам их собственную речь.
Похоже, если человек через долю секунды слышит только что сказанное им, то при переходе
к тому, что он собирается сказать следом, заикание его исчезает.
- Какой замысловатый метод.
- Замысловатый? Ну, как скажешь.
- Нет, просто я думаю, что расхаживать повсюду в наушниках и с диктофоном - это
как-то не очень практично.
- Тоже верно. Лечение трудноосуществимое. Однако опыты в этой области привели
Белу к тому, что вылилось в очень и очень плодотворные исследования речевых центров
мозга. Пуще всего Белу заинтересовала ложь, или, так сказать, говорение того, чего нет.
Ему хотелось выяснить, что происходит в мозгу, когда человек говорит неправду; понять, к
примеру существует ли разница между враньем, сбоем памяти и созданием вымысла - в
общем, между всем, что так или иначе сводится к говорению того, чего нет. То есть человек
может сказать: "Мне придется поработать сегодня допоздна, дорогая", или "По-немецки
зубок чеснока называется ein Zwiebel", или "Жил некогда легендарный дракон по имени
Джеффри, который кормился штанами". Все это можно рассматривать как примеры лжи.
Говорящий на самом деле не собирается работать допоздна, напротив, он собирается
отправиться к любовнице и предаться с ней разнузданности плоти. Это ложь альфа-типа. Во
втором случае мозг человека прекрасно знает, что Zwiebel есть на деле немецкое
обозначение лука, а словом, которое он пытается нащупать, является Schnittlauch, однако
сознанию не удается в данный миг получить доступ к этой информации. Утверждение, будто
ein Zwiebel - это немецкое название чесночного зубка, составляет, таким образом, ложь
бета-типа. И наконец, никакого легендарного, питавшегося штанами дракона по имени
Джеффри никогда не существовало и, более того, говорящий об этом знает: искусство лжи
гамма-типа. Альфа-тип, первая разновидность вранья, - ложь нравственного, если угодно,
толка - выводит из равновесия сознание говорящего и вполне может быть обнаружена с
помощью машины, именуемой полиграфом, два других типа лжи со всей определенностью
обнаружены быть не могут.
- Наши друзья уходят, - сообщил Адриан.
Двое из БМВ направлялись к выходу.
- Превосходно! - отозвался Трефузис. - Это означает, что за нами действительно
следят.
- Что ты хочешь сказать?
- Если Нэнси и Саймон оставляют место нашего рандеву первыми, это знак того, что
мы не одни. Если бы они дали уйти первыми нам, это означало бы, что за нами никто не
присматривает.
- Московские правила, Джордж. Всегда московские правила.
- Прошу прощения?
- Неважно. Так кто же нас преследует?
- Полагаю, мы это выясним. Допивай свой чай со всевозможной стремительностью.
Нам не следует слишком сильно отставать от них.
Когда они вышли на автостоянку, БМВ там уже не было. Трефузис открыл
водительскую дверцу "вулзли", Адриан тем временем озирался в поисках машины,
готовящейся устремиться в погоню.
- Никаких подходящих кандидатов я не наблюдаю, - сообщил он.
Трефузис нагнулся, поднимая что-то с земли. Потом распрямился, держа в руке
продолговатый, сложенный вдвое листок бумаги, который и передал через крышу "вулзли"
Адриану.
- Это было засунуто под дверцу. Что там написано?
Адриан развернул листок и расправил его на крыше машины.
- Думаю, это код или, скорее, шифр. Что-то из них. В любом случае, для меня это
чистая тарабарщина. Взгляни.
Адриан перевернул листок и показал его Трефу-зису.
- Юная Нэнси удалась в свою маму, - сказал тот. - Это написано на волапюке.
- На чем?
- На волапюке. Весьма глупый международный язык, выдуманный лет по меньшей
мере сто назад очаровательным господином по имени Иоганн Шлейер. "Vol" на его языке
означает "мир", a "puk" - "говорить". Знай он, что по-английски это "рвота", был бы
поосмотрительнее в выборе слов.
- И что там сказано?
- Похоже, за нами следуют две машины, одна - зарегистрированный во Франции синий
"Лимон Би-Икс", что бы сие ни значило, другая - белая швейцарская "Ауди-четверка".
- Я думаю, имелись в виду "ситроен би-икс" и "ауди кватро".
- Да, пожалуй, смысл написанного именно таков. Ну что же, известие бодрящее, ты не
находишь?
- Какое? То, что за нами следят?
- Именно.
- Да мы же в этом чертовом драндулете и без того бросаемся всем в глаза.
- Надеюсь, что так. Элемент неожиданности имеет первостепенное значение.
- Элемент неожиданности?
- Точно! - просиял Трефузис, уже выезжавший на автостраду и разворачивавший
машину в сторону Германии. - Он-то самое неожиданное и есть.
Стаккатовый наплыв летящих навстречу автомобилей напомнил Адриану бесконечные
детские поездки на побережье. Он не отрывал тогда взгляда от запястий держащего руль
отца или подсчитывал четвероногих в полях, мимо которых проезжала машина, - овца либо
корова давали единицу, лошадь - двойку, - то и дело позевывая в кружащем голову облаке
тошноты. Был и такой прием: он ритмично закрывал уши руками и открывал их, чтобы
услышать посвист каждой пролетавшей мимо машины.
Теперь Адриан снова проделал это.
- Далеко еще, пап?
- Почему люди, едущие в автомобиле, обязательно задают этот вопрос? -
поинтересовался Трефузис.
- Он напоминает им времена их юности.
- Хм!
- Как бы там ни было, - сказал Адриан, - мы говорили о лжи.
- Говорили. Будь умницей, раскури мне сигарету.
Адриан извлек из портсигара Трефузиса сразу две, раскурил обе и протянул одну
водителю.
Трефузис наполнил легкие дымом "Золотого листа".
- Мы можем с достаточной уверенностью утверждать, - сказал он, - что животные не
врут. В этом и спасение их, и погибель. Вранье, вымыслы и лживые предположения
способны создавать новые человеческие истины, из которых затем вырастают технология,
искусство, язык - все, что является отличительными признаками Человека. Слово "камень",
к примеру, это не камень, но оральная совокупность горловых, зубных и губных звуков или
описательное расположение чернильных пятен на белой поверхности, однако человек делает
вид, будто это и вправду тот предмет, на который оно указывает. Каждый раз, когда
человеку хочется сообщить другому человеку нечто о камне, он может воспользоваться
словом вместо самого предмета. Слово воплощает предмет в сознании того, кто это слово
слышит, и оба они, говорящий и слушающий, оказываются способными представить себе
камень, не видя такового. Они могут метафорически или метонимически выразить все
качества камня. "Я окаменел, у него камень за пазухой, камень с души свалился, за ним как
за каменной стеной, пробный камень" - все что угодно. Более того, человек может взять
камень и назвать его оружием, пресс-папье, ступенькой крыльца, драгоценностью, идолом.
Он может наделить камень функцией, может обладать им.
- Но ведь когда птица использует пруток, чтобы свить гнездо, разве она не делает то же
самое?
- Птицы собирают ветки для гнезд примерно так же, как мы расширяем легкие десять с
чем-то раз в минуту, чтобы втянуть воздух или, в нашем случае, табачный дым. Это
механизм целиком и полностью инстинктивный, - во всяком случае, такова надежная
информация, полученная мной от знающих людей. Животные не обладают присущей
человеку способностью лгать.
- Отрицательной способностью Китса?
- До определенной степени, да. В наших мозгах то и дело образуются и затем
отправляются на хранение связи. Это слово обозначает вот эту вещь, этот факт
действительно имел место, этот опыт пережит на самом деле - устанавливаются "что" и
"которые" относительно всего на свете. Таким образом, я спрашиваю тебя: "Что ты сейчас
пил?" - а ты отвечаешь: "Лимонный чай", поскольку между лимонным чаем и недавним
актом питья, совершенным тобой, существует связь. А если ты намереваешься мне соврать,
ты думаешь "лимонный чай" - с этим ты ничего поделать не можешь по причине
существования все той же связи, - однако подыскиваешь мысленно какое-то другое слово и
отвечаешь, скажем, "яблочный сок". Теперь устанавливается связь между недавним
процессом питья, лимонным чаем и яблочным соком. Однако наиболее прочная связь
возникает между питьем и лимонным чаем, потому что она истинна. Связь между питьем и
яблочным соком также существует, поскольку ты сам ее создал. Однако существует она
лишь за счет связи с лимонным чаем. Ты поспеваешь за мной?
- Как пантера.
- Подробности лжи запомнить труднее, чем подробности правды, поскольку
существующие в сознании связи между первыми слабее. Сам акт вспоминания буквально
таков: это повторная сборка составных элементов чего-то. Если они иллюзорны, произвести
подобную умственную реконструкцию, естественно, труднее.
- То есть твой друг Сабо установил, что происходит в мозгах врунов, и изобрел некое
подобие детектора лжи, так, что ли?
- Нет-нет. Он сделал куда больше. Он изобрел дефлектор лжи!
Адриан следил за тем, как табачный дым засасывается в маленькое оконце на дверце
автомобиля. Где-то в глубине его сознания зарождалась пугающая мысль, что ему отведена в
этой поездке роль большая, нежели просто пассажира и наблюдателя.
- Дефлектор лжи? - повторил он.
- Предположим, что все правдивое соединено в мозгу нервными связями типа А, а все
лживое - связями типа Б.
- Хорошо.
- Представь себе машину, не позволяющую мозгу создавать связи типа Б. Человек, на
которого воздействует такая машина, оказывается попросту неспособным солгать.
- А, вот, значит, что изобрел твой друг Сабо?
- Так он, во всяком случае, утверждал. Адриан с минуту поразмышлял.
- Существует вид лжи, - сказал он, - которую произносишь... которую люди
произносят... так часто, что начинают и сами в нее верить. Как быть с ней?
- До какой бы степени ты ни верил сознательно в то, что говоришь, мозг твой все равно
знает правду и соответственно устанавливает связи. Ты можешь вообразить, например, что,
отдыхая в Сардинии, стал свидетелем того, как банда из двенадцати человек, вооруженных
автоматами и ручными гранатами, ограбила банк, ты можешь, всем па горе, повторять эту
байку на каждом званом обеде, на который твои опрометчивые друзья имели оплошность
тебя пригласить, так что в конце концов и сам окончательно уверуешь в свои россказни. И
тем не менее мозг, придавленный мертвым невральным грузом твоей убежденности, все
равно будет прекрасно знать, что на деле бандитов было двое, а на вооружении у них
состояли водяной пистолет и стреляющее шариками ружье. Твой мозг, видишь ли, тоже был
там и зарегистрировал правду.
- Я понимаю. Понимаю.
- Сабо уверяет, что его машина является в той же мере устройством для оживления
памяти, в какой и для предотвращения вранья. Она с такой же легкостью помогает человеку
вспомнить, как по-немецки называется "зубчик чеснока", с какой вытягивает из него правду
о том, где он находился в тот или иной вечер.
- Bay.
- Ва, как ты справедливо отметил, у. Или, как говорят грузины, "вах!".
- Да, но ты-то как ко всему этому причастен?
- В том, что касается создания машины, никак. Мы с Белой переписывались
десятилетиями, чуть больше года назад в его письмах появились упоминания о разработке
"Мендакса", как он причудливо обозначил плод своих интеллектуальных чресел. В прошлом
июле Иштван Молтаи, его друг, скрипач, покинул Венгрию, чтобы принять участие в
Зальцбургском фестивале. Бела доверил ему пачку касающихся "Мендакса" документов.
Идея состояла в том, что Молтаи передаст документы мне. Встречу мы назначили в доме
Моцарта на Гетревдегассе. По-видимому, кто-то либо следил за Молтаи, либо перехватил
письмо, в котором Бела обговаривал со мной подробности этого свидания. Молтаи был
самым неприятным образом убит всего в десяти ярдах от нас, как оба мы имеем причины
помнить.
- Документы он тебе так и не передал?
- Молтаи проявил разумную предосторожность, оставив для меня пакет у портье отеля
"Золотой олень". Пакет содержал пачку написанных от руки нот. Дуэт для фортепиано и
скрипки. Музыка была какофонична до крайности, однако ноты ее отвечали буквам, которые
образовывали текст на классическом волапюке.
- Так ты его забрал?
- Ты, возможно, помнишь, как нас в прошлом году ограбили при возвращении в
Англию?
- Они утащили твой кейс!
- Да, верно.
- Но, Дональд, если позволишь мне спросить...
- Да?
- Почему ты не отправил документы по почте или еще как-нибудь? Если они решились
перерезать человеку горло на глазах у всех... я к тому, что
...Закладка в соц.сетях
