Жанр: Драма
Елка для Ба
...азившее
всех сошедшихся у стола? Да, именно в таком поразительном молчании, как
молчат после сходки с женщиной, заканчивался обед. И никакой другой к
десерту музыки: только молчание.
Пусть продлится оно ещ„ немного, и на его фоне чуть продолжится, снова
выступит из него было прерванное генеалогическое повествование. Пусть теперь
молча выступит к нам из молчания скромный Ю.
Отъезд отца на уч„бу в Москву стал для его младшего брата тем же, чем для
Ди некогда был отъезд Бориса в Бельгию. Поскольку этим сказано вс„ и уже
давно сказано, повторяться нет нужды. Ю продолжал учиться в той же школе, и
освещавший е„ отблеск славы отъехавшего брата чуточку освещал и ему начало
дороги жизни. Очень скромный отблеск, он позволял Ю лишь уверенно держаться
на вторых ролях - не больше, но и не меньше того. Сам по себе он был бы
совсем незаметен, он и учился незаметно, и так же незаметно занимался
спортом и музыкой. В простом постоянстве простых занятий, в отличие от Sturm
und Drang отца, сменяющихся м„ртвыми паузами оцепенения, и сложился стиль Ю.
Войну он прожил с Ди и Ба в эвакуации. Вернее, при Ба, несмотря на то,
что где-то рядом находился и Ди. Его никогда не отрывало от Ба, как это
произошло с отцом, оберегало от внезапных перемен, и это помогло укрепиться
простому стилю Ю. В Омске ему стукнуло четырнадцать, он пош„л работать на
завод. Его частенько бивали, за то, что он был чужак: из Европы, из
интеллигентной нерусской семьи, сын начальства - Ди был начальником
госпиталя. Но Ю так же простенько и постоянно стал заниматься гантелями и
боксом, и вскоре отбил - в буквальном смысле - у желающих охоту сделать его
козлом отпущения. Ба и Ди понятия обо вс„м этом не имели. Вместе с ними Ю
вернулся в старый дом. Он починил окна и двери, наладил добычу продуктов и
угля. Он натирал полы и мыл посуду, и делал это, пока снова не появилась
домработница, которую он же и умудрился в то невозможное время раздобыть, а
потом и Изабелла, привлечь которую было не менее трудно, чем домработницу.
Спорт и скрипка отошли сами по себе, без трагедий, так же незаметно, как и
вс„ другое, что касалось Ю. Даже для Ба - совершенно незаметно. Без привкуса
трагедии она восприняла и то, что Ю поступил в педагогический институт в
этом же городке и опять-таки остался при ней. И без разочарования то, что
ему предстоит быть обыкновенным учителем литературы и языка в той же школе,
где он ещ„ недавно был учеником. И откуда, несмотря на все бурные события
последних лет, включая оккупацию, когда в этой же школе разместилось
отделение гестапо, ещ„ не выветрился дух его старшего брата: дух несбывшейся
надежды. Несмотря на вс„ это - без разочарования.
Ю было двадцать, когда он женился на Изабелле, своей однокласснице, и
вв„л е„ в дом незаметно и просто, ничуть не потревожив Ба. Ей не пришлось
отодвигаться и освобождать для вновь прибывшей жизненное пространство.
Впрочем, Изабелла уже давно бывала в нашем доме на правах подруги Ю. На его
образе жизни женитьба нисколько не сказалась, он продолжал таскать по утрам
гантели, а по вечерам - толстый том Пушкина. Он выработал себе учительский,
как это он себе представлял, голос: мягкие, ласкающие интонации, и такие же
манеры. Образцами ему послужили, конечно, Качалов и Ди. Кто отныне
сомневался в том, что Ю - душка? Ю - славный, Ю - добрый, Ю - честный, но
вс„ же... Нет, не стану уточнять значение этого "но", однако, нельзя не
заметить в н„м призвук сожаления о тех навсегда ушедших, безжалостно
отрезанных от всех временах, когда это "но" не было ещ„ полум„ртвым
реликтом.
Жизнь в этом реликтовом "но", продремавшая все годы войны в сво„м коконе,
пробудилась, когда в старый дом, в этот пытающийся воскреснуть мирок,
приехали мои отец и мать. Когда обнаружилась идущая полным ходом поляризация
элементов, когда-то бывших ипостасями единого. Нежные реликтовые растения,
тщательно оберегаемые в своих парниках и теплицах, в тайниках душ Ди и Ба,
со страхом и болью взирали на наступление молодой поросли нового времени,
агрессивной и беззастенчивой. Отступая перед этой беззастенчивостью, или
пытаясь умиротворить агрессию, реликты предлагали заключить мир, или, хотя
бы, временное перемирие. Они пытались приласкать новопришельцев, задобрить
их, вплести их или вплестись самим в новое единство - вс„ напрасно, все
усилия приводили лишь к обострению конфликта, к ускорению поляризации.
Моя мать послужила этой поляризации совершеннейшим катализатором, лучше
не найти. Если Изабелла росла под боком у Ба, и ничего особенно неожиданного
в е„ переселении к нам в дом не было: маленький сюрприз состоял лишь в том,
что невестой Ю поначалу считалась вовсе не она, а е„ сестра Жанна, в
сущности - какая вообще-то разница, то с матерью дело обстояло совсем иначе.
Она была телом совершенно инородным, в буквальном смысле. В конце концов, в
отношении к ней выработался некий принцип, но он скорей свидетельствовал об
отказе решать проблему, чем о победе той или другой позиции. Этот принцип -
осторожность, и ещ„ раз - осторожность. Таков был негласный девиз семьи в
этих отношениях. С матерью никто никогда не спорил. Кроме, разумеется, отца.
Ба, справедливо не рассчитывая на свои возможности в смысле исполнения
какого бы то ни было девиза, решила заменить его простым молчанием. И опять:
в буквальнейшем смысле. Я не помню, чтобы Ба когда-нибудь обратилась к
матери с вопросом. И я так же не припомню, чтобы мать обратилась с
чем-нибудь к Ба. И мать была в этом пункте очень, очень осторожна.
Осторожное молчание сторон особенно подч„ркивалось тем, что Жанна, сестра
Изабеллы, получила компенсацию за понесенные ею убытки в деле женитьбы Ю.
Хотя, конечно, с уверенностью утверждать, что это были именно убытки, а не
прибыль, не стал бы никто. С Жанной обращались подч„ркнуто по-родственному,
почти нежно. Мать понимала смысл этого молчаливого и, думаю, неосознанного
заговора против не„, но помалкивала: вс„ та же осторожность, но и куда
больше е„ мысли занимала графиня Шереметьева. Следы, оставленные хищными
когтями графини на сердце матери, были ещ„ свежи, хотя след самой графини
уже давно простыл. Может быть, именно поэтому мать легко упоминала е„ при
всяком удобном и неудобном случае, именно потому, что графиня осталась
далеко за кормой и этот риф стал абсолютно безопасным. Ко всему, Жанна была
для матери предметом, который нельзя понять - так как невозможно было себе
представить, что же, собственно, хочет это птичье существо, чего ему,
собственно, от жизни нужно. При самом предвзятом отношении - только одно: а
ничего. Вес„лый щебет, вот чего ей нужно от жизни, этой Жанне. А он и так у
не„ есть, она и так щебечет, и таким образом, вс„, что ей нужно - это она
сама, Жанна. Всякий решил бы то же, глядя на не„. Вот почему отношение к
этому вопросу матери было довольно вялым.
Тем не менее, глядя на подч„ркнуто т„плые отношения семьи с Жанной, мать
ощущала, пусть и вялые, уколы самолюбия. Виновника же искать долго не
приходилось, ведь в том, что Жанна вообще появлялась в доме, был виноват Ю.
Естественно, мать открыто невзлюбила его. И если ко всем другим она
применяла декларацию осторожности, и даже старалась поворачиваться к ним
своими лучшими сторонами - в том числе и лучше защищ„нными, то по отношению
к Ю она сняла с себя эти обязательства. Она обратила на него всю
свойственную ей агрессивность, и в этом нашла общий язык с отцом. Ведь и он
привык обращаться с Ю как с вечным младенцем, к тому же не имеющим того
врожд„нного преимущества, которым обладал сам отец: первородства. Когда они
были детьми - возможно, такие отношения могли выглядеть и мило. Но теперь,
честно говоря, отец обращался с Ю попросту недостойно грубо. Он этого не
замечал, а если замечал, то как следствие - ещ„ больше упорствовал в своей
грубости, испытывая понятное раздражение. Своей агрессивностью, направленной
только на Ю, мать как бы поддерживала право отца на его грубость. То есть,
как уже было сказано, она исправно исполняла роль катализатора в деле
разложения семьи, и катализатора эффективней не приходится желать.
По мере углубления поляризации, Ба вс„ больше подч„ркивала свою
собственную независимость от этого процесса, отодвигаясь вс„ дальше от всей
семьи в целом и отодвигая е„ от себя. Как и весь материальный мир. Вс„
заметнее становилось е„ снисходительное безразличие к его существованию. В
этом отодвигании от себя мира она употребляла способы милые, но комичные.
Например, выказывая полное пренебрежение неотъемлемому свойству мира -
движению времени - она решительно отказывалась менять свой лексикон. И,
резко отличаясь в этом от ж„н других врачей, по-прежнему говорила
"градусник" вместо "термометр", или "укол" вместо "инъекция". Под давлением
неизбежных обстоятельств - из ведомства Ди и Ю, низменно бытовых - по
первому пункту был вс„ же принят компромисс. И градусником стал называться
прибор для измерения температуры в комнате или за окном, а термометром -
устройство для определения температуры тела.
По второму пункту в компромиссах нужды не было, напротив, на н„м можно
было взять реванш и не только вернуть потерянное на первом - а и завоевать
новую линию обороны. Уступив в одном, продвинуться в другом на шаг впер„д,
то есть, по существу - назад. Тут сам Ди стоял на тех же позициях, и даже на
более радикальных, благодаря врожд„нной неприязни к ранящим человеческие
тела предметам, пусть даже и таким полезным, как шприцы. Чья польза,
впрочем, не была такой уж несомненной. Во всяком случае - такой, без которой
нельзя обойтись. Скептицизм на их сч„т усиливался и тем, что эти колкие
предметы непосредственно касались частей тела, самой природой отодвинутых в
места укромные. Подмышки и ягодицы - и сами вещи, и обозначающие их слова -
достаточно унижают самого их обладателя, что ж говорить о наблюдателях? Эти
части организма никогда не фигурировали в семейных разговорах, лишь иногда и
с трудом просвечивая в выражениях "под рукой" и "мягкие ткани". Имеющий
отношение к одной из мягких частей ж„сткий пипифакс тоже подвергся
некоторому смягчению, было принято произносить - правда, с тонкой усмешкой:
папир-факс. Даже в своей лечебной практике Ди редко прибегал к инъекциям,
поэтому реваншистское решение Ба исключить и слово "укол" из обихода не
вызвало его протестов. И когда ему, вс„ же, пришлось сделать мне прививку
против полиомиэлита - заболел кто-то из дворовых - то за операцией было
закреплено официальное кодовое наименование: "потерпеть маленькую
неприятность". Этот код был удачной находкой, так как мог охватить множество
внешне различных - а по внутренней непристойности равнозначных происшествий.
Учитывая вс„ это, трудно вообразить, какое же потрясение испытали Ба и
Ди, когда отец вдруг стал анатомом, нет, совсем жутко: патанатомом,
судмедэкспертом. А какое, когда они услыхали от него слово "жопка", правда,
смягч„нное до "попки"? Да, испытали, хотя и приложили к такому реультату
свои собственные усилия - но ведь о том не подозревая! Потому-то последствия
неосторожных усилий и оказались совершенно неожиданными. Вот откуда,
вообще-то, берутся все потрясения.
Слова, и особенно имена, играли в укладе дома, поддерживаемого Ба руками
Ди, роль, значение которой переоценить трудно. Неизменность языка хранила
драгоценный уклад, а постоянство уклада укрепляло уверенность в неизменности
и постоянстве всей жизни. Исключение было сделано для идиша: если на н„м и
говорили, то не при детях. Причины этого в общем-то ясны, распространяться
тут нечего, достаточно лишь сказать, что в то же исключение попал и
эсперанто, которым Ди тоже владел в совершенстве. Каким образом это
происходило, как слова могли оказывать влияние на жизнь, как конкретные
факты этой самой жизни не разрушили уверенности в е„ над„жности? Вот-вот,
как раз исключения и проливают свет на столь непростой вопрос. Ну и
уверенность в над„жности, конечно, тоже: ведь она сама была фактом той же
жизни.
Ну да, ведь она была порождением того же заповедника, из которого вышла в
жизнь сама Ба. Если, разумеется, е„ генеалогический блокнот был заполнен
фактами, а не ложными воспоминаниями. То есть, чужими, но принятыми на свой
сч„т воспоминаниями, взятыми из прочитанной в детстве книжки, или из той
прогулки с няней в киевских Липках, когда случайно наткнувшись на чей-то
запущенный сад, и роскошный особняк в этом саду, она подглядела за богатой
чугунной оградой недосягаемый чужой заповедник, который со временем стал е„
собственным: в памяти, лишь только в памяти... А владельцы заповедника - е„
родителями.
Возможно, эта утраченная собственность, как и весь блокнот, была лишь
особенностью устройства самой Ба, а не жизни. Как бы то ни было, а Ю перенял
от не„ эту особенность. И прежде всего - традиционный для Ба способ защиты
от наружных перемен: неизменность лексикона, несвойственный поколению Ю
консервативный склад речи. Когда мне случалось, забывшись, назвать его
просто Юрой, или, упаси Господи, дядей Юрой, он прежде всего внимательно
осматривал меня с ног до головы, потом останавливал взгляд на моей
переносице, брал своими железными пальцами мою руку повыше локтя, сдавливал
- жутко болезненный и сильнодействующий при„м, клянусь! - и чрезвычайно
задушевно вопрошал, придавая своему голосу качаловский излюбленный тембр: "И
так и что? У тебя что-то случилось, нет? Тогда зачем так грубить, не
понимаю. Послушай, никогда не следует отыгрываться на других, когда у тебя
неприятности." После этого он ещ„ крепче сжимал пальцы. Я корчился от боли,
но терпел: я уже тогда отлично понимал его. Да, он был прирожд„нный,
врожд„нный педагог. Как и Ди, только тот действовал без пальцев и пожатий:
когда его якобы случайно называли дедушкой или дедом, любимая каверза отца,
один только взгляд из-за очков - и этого бывало достаточно, чтобы отрезвить
каверзника. Точно так действовала и Ба, когда кто-нибудь говорил ей
"бабушка", или сам Ди грубо ошибался, обратившись к ней по имени: Бася. К
своему взгляду - так похожему на взгляд Ю или Ди в тех же обстоятельствах -
она присовокупляла и несколько слов. Всего несколько, но они стоили
судебного приговора виновному. "К сожалению, я переоценивала тебя,"
произносила она, "это будет мне уроком на будущее." О, это будущее! Господи,
что оно так им всем далось! Сколь напряж„нного внимания к себе ты требовало
от них, сколько в тебе уверенности... И никакой, увы, в тебя
проницательности. Как это ни горько сознавать - ровно никакой.
Может показаться, что я насмешничаю, рассказывая об этом, злословлю о
вещах, для некоторых - очень многих - читателей святых. Что ж, может и так.
Смеялся же я на похоронах Ба. Меня привезли туда из школы, я по дороге
догадался - в ч„м дело. В доме было полно народу, я расплакался и никак не
мог остановиться. Отец гладил мо„ темя, это было такой редкостью, что я и не
хотел останавливаться, искусственно подст„гивал свои рыдания, пока не впал в
истерику: уже лишь наполовину искусственную. Поэтому позже, на кладбище,
меня к могиле не взяли, а заперли в машине. Оставшись один, я перестал
плакать. Просто так сидеть мне быстро наскучило, и я стал заниматься
полезным делом, тренироваться: колотить биткой по монетке, эта игра была в
большом ходу в Большом дворе. Через минуту я развеселился вполне, даже и
хихикал. А когда в поле зрения попадало зеркальце заднего обзора, а в н„м -
моя косая физиономия с увеличенным до неприличия левым глазом, различные
ст„кла в очках были подобраны соответственно моим разнообразным врожд„нным
дефектам, я дико хохотал, высовывал своему отображению язык, и вообще корчил
ему подлые рожи, как запертая в клетку обезьяна. И опять не мог, и не хотел
остановиться, хотя меня никто теперь и не гладил. Совсем даже наоборот: я
отлично понимал, что меня не погладят по головке за такое поведение, и
поглядывал - не возвращаются ли от могилы наши. А когда увидел их -
веселиться перестал, и потому до вечера пользовался их необычно внимательным
ко мне отношением, то есть, исчерпал его полностью: назавтра его уже и след
простыл, потому что... потому что рак на следующий день не свистнул.
Итак, трюки, употребляемые Ди и Ба, чтобы как-то приладиться к новым
временам, оказались непригодными. А сами эти времена слишком сложными для
того, чтобы с ними легко можно было ужиться людям, начинавшим вместе с
временами старыми отступать в полубытие. Им оставалось лишь одно: чуточку,
то есть - благородным образом сопротивляться. Способы сопротивления
действительно были иногда очень благородны, вспомнить хотя бы скатертное
платье или красноречивые молчания. Но куда чаще эти молчания выглядели как
проклятья по неизвестному адресу. Как ожесточ„нные выпады в никуда с
желанием что-то опровергнуть. Но что же? А ничего... Не Жанну же Цололос,
сестру Изабеллы, не домработницу Валю же.
Сдавая новым временам позиции, Ба с Ди раньше принятого позволили мне
передвигаться по дому самостоятельно. Правда, были приняты меры
предосторожности, изобретательнейшая из них - предохраняющий от ударов
ватный бублик на голове, с ним я смахивал на одуванчик. Вот почему выражение
"дырка от бублика" имеет для меня нетрадиционное значение, ведь е„
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Из дальнего коридора за нами наблюдало зеркало. Мы обнаружили (поздней
ночью подобные открытия неизбежны), что в зеркалах есть нечто жуткое.
Х. Л. Борхес
... если вспомнить, например, что слухи на этот раз оказались частично
лживыми. Вместо тигров были медведи: медведица и два медвежонка. Конечно,
Жанна знала об этом заранее, но за столом благоразумно замолчала столь
важную деталь, способную разрушить самый хитроумный план. Хотя, казалось бы,
какая разница? И клетки стоят на том же месте, и кормят их в то же время...
Но благодаря этой уловке меня пронесло мимо рифа, столь неутомимого в своей
жажде разрушений.
Умолчание, простая обмолвка, или просто ложь, все они частенько
оборачиваются пользой для справедливости, правды и устойчивости дар„ной
Богом естественной иерархии: такая вот триединая пища для сердца и ума.
Пусть эта пища не соответствует вкусам какого-либо коня, дар„ному в зубы не
смотрят. Что может знать конь, в самом деле, даже и о своей-то личной
пользе? Только, что ему полезны трава и сено, потому они и приданы его
конюшне. Даже конюхи его - и те не подозревают, что по ночам, когда они
дрыхнут, какой-нибудь татарин Ахметов умыкает этого коня, и там, на воле, со
скрипучим седлом на холке или скользким бензиновым баком у ягодиц... конь
нарывается в чистом поле на ов„с и приобретает совсем иной взгляд на жизнь:
триединый.
Эге-е, да с воли совсем иначе смотрится и дом родной, родимая конюшня!
Эге-е ж, да она ведь тоже естественно триедина! Так же естественно, что
конь, приобретя новый опыт, теперь сознательно устраивает и в себе самом
такое же триединство, вырабатывает кодекс, помогающий ему избегать лишних,
наружных и внутренних конфликтов.
Беглец от конфликтов, беглец из собственного дома, лазутчик в миры иные,
он теперь свой парень в каждом из них, шпион, владеющий чужими секретами, а
никто и не подозревает о его роли соглядатая. Он - следователь, ведущий
следствие на самых выгодных условиях, ведь он может незаметно пользоваться
плодами чужих расследований, неосторожно выложенными перед ним где-нибудь за
завтраком, или между тренировками. Присутствие во всех мирах - и
независимость от них, пусть и ложная, бывают ли условия выгодней? Да,
независимость в этом случае и истинна - и ложна, то есть: истинна, потому
что ложна, как и всякая конская истина. А между тем, представляя в одном
мире - иной, в истине - ложь, сам лазутчик оста„тся вне всяких подозрений и
упр„ков. Разве что, наткнувшись на нечто странное в н„м и затруднившись
определить - что же это такое, кто-нибудь назов„т его дикар„м или крамольным
еретиком. И, между прочим, правильно сделает, хотя бы потому, что одним
махом избавится от всех затруднений.
Говорят, у специалистов по называнию, у специалистов речи нынче
трудности, потому что раньше они пользовались эзопием, если употребить
выражение Ди, а теперь, мол, можно и надо называть вещи прямо. Урод? Ну, так
и говори ему в лицо: урод. То есть - плюнь такому коню прямо в морду, а не
по обиходным траекториям сикось-накось. Убедись только прежде, из
предосторожности, что это именно конь, а не верблюд. Говорят также, что они,
специалисты, прежде виртуозно пользовались способом сикось-накось, но теперь
этот способ совершенно устарел, а способу честному, новому, литература не
научилась, потому что и не хотела обучаться. И вот, покуда теперь она
поневоле учится, искусство речи гибнет.
Но речь ведь всегда - эзопий. И совсем не обязательно прибегать к таким
экстремальным его формам, к каким прибегал Ди: эсперанто или совсем уж
древнееврейский. Коню хочется обставить себе конюшню и волю вне конюшни, как
ему нравится, а не кому-то другому. Ему хочется поправить, а то и совершить
акт прямого творения, и не можется, ног не хватает, вот он и совершает его
сикось-накось, при помощи голосовых связок. То есть, при помощи
маловразумительного ржания, не слишком внятного, с овсяной кашей во рту,
сказания... Точнее, не забывать если цели ржания, иносказания. А потом, для
облегчения дела, конь собирает технику таких ржаний-иносказаний в опыт, в
кодекс. Но и техника его, и кодекс - это техника и кодекс иносказания, и
значит - всегда эзопия. Что ж за трудности объявились вдруг сегодня у
специалистов по ржанию, хоть и убедились они, прежде, чем начинать ржать и
плеваться, что перед ними тоже послушный брат-конь, не вздорный верблюд? А
встречный ветер, который заносит их плевки в морду собственную, хотя
предназначались они - другой морде, чужой. Специалисты просто забыли
справиться, что за погода нынче на дворе, и отсюда их трудности. Но погода
ведь, бывает, меняется, и направление ветра тоже... Погодите, вот он подует
в затылок специалисту, побегут по его лопаткам мурашки, сердце вскипит
восторгом сладострастия - и трудностей как не бывало. Ну, а эзопий останется
тем же эзопием, плюйся им хоть сикось - хоть накось: прямых траекторий, как
известно, не существует. Не признавать этого... вот она где, дикая ересь.
Не потому ли тщетны попытки, подчас отчаянные, высказать правду о ком-то
прямо ему в рожу, не получив плевок в свою собственную, и виновата вовсе не
погода? Правы ли китайцы, утверждающие, что человеческое ржание, речь
заключает в себе и правду и ложь одновременно, и именно тем она отличается
от пения птиц - или это касается только китайской грамоты? Если они правы,
то ложь - такое же содержание речи, как и правда, они равноправны. А
поскольку содержание прежде всяких форм - то ложь причина речи, а не
следствие е„. Ложь изначальна, как и правда, то есть, божественна, она -
такая же ипостась Бога, как и истина. Так что же, она один из богов? Значит,
богов много, значит Бог - боги? События, возможно, сами решат этот вопрос,
без нашего ржания, так что не будем забегать впер„д. Уже то, что речь ищет и
находит для божественной ипостаси название, заставляет попридержать е„. Тем
более, если это название - дьявол, прямой плевок в лицо Божеству. Известно
ведь: дьявол отец лжи. При помощи простого вычитания, сделанного речью из
боги, ложь предста„т порождением дьявола, его воплощением, плотью - и
следует попридержать свою речь хотя бы тем, кто не забыл о происхождении
всякой божественной ипостаси из единства всех ипостасей. Всего лишь
придержать, не отрицать же то, что уже существует во плоти! Крамольной
дикостью было бы такое отрицание действительности: вычитание уже сделало
плотской саму речь, дало тело этому дьяволу, он получил плоть, и я тут о н„м
- по его подсказке - рассказываю. По подсказке техники и кодекса сказания?
Да, но копн„м глубже: их основы, синтаксиса речи. Это он - дьявольская
плоть.
В самом деле, руки-ноги, печень-сердце, и даже голова этой плоти, короче,
е„ последовательная связность, если даже и не осмысленность, - вс„ это члены
тела дьявола, то есть, содержащейся в речи лжи. Вовсе не правды, правда-то
как раз бессвязна, даже если и осмысленна. Обе они вместе - боги, выражают
собой их несказанную истину, включающую в себя и утверждение-правду, и
отрицание-ложь. А вычтенная из них ипостась, дьявол-синтаксис, бер„тся
высказать хотя бы часть этой истины: ложь, придавая именно ей утвердительное
значение. И это значит - превращает противоречивую всеобъ„мную истину в
однозначную правду, плоскую правду и только правду, то есть, опять же -
лж„т. Вот где кроется ответ на труднейший китайский вопрос: как это зеркало,
отражающая действительность речь способна - нет, не соответствовать
действительности, это-то совсем не трудно - способна искажать е„, каким
тонким средством она это делает? Мать ошибается лишь наполовину: ищешь
источник лжи - шерше ля
...Закладка в соц.сетях
