Елка для Ба

Борис Фальков
Елка для Ба
[издательство ВАГРИУС, www.vagrius.com]
Несколько слов об авторе:
Фальков Борис Викторович, 1946, Москва. Член германского центра международного ПЭН-Клуба.
Автор многих романов ("Тарантелла", "Моцарт из Карелии", "Трувер", "Щелкунчики" и др.),
повестей и новелл ("Глубинка", "Уроки патанатомии", "Десант на Крит", "Бомж и графиня СС" и др.),
стихотворений и поэм ("Простой порядок"), статей и эссе. Переводился на немецкий,
эстонский, английский, финский.
Фальков Борис Викторович, 1946, Москва. Член германского центра
международного ПЭН-Клуба. Автор многих романов (Моцарт из Карелии, Трувер,
Щелкунчики, Тарантелла и др.), повестей и новелл (Глубинка, Уроки
патанатомии, Кот, Десант на Крит, Бомж и графиня СС, и др.), стихотворений и
поэм (Простой порядок, Возвращ„нный Орфей), рассказов, статей и эссе.
Переводился на немецкий, эстонский, английский, финский. Романы "‚лка для
Ба" и "Горацио" целиком публикуются впервые.
Джон Глэд, "Россия за границей":
Стиль Фалькова более соответствует латиноамериканской традиции, чем
русской, хотя его иронические сыскные романы имеют предшественников в
фантастических аллегориях Николая Гоголя и Михаила Булгакова.
Вениамин Каверин:
Это проза изысканная и музыкальная. И лежит она несколько в стороне от
основного пути русской литературы.
Нойе Цюрихер Цайтунг:
Последний роман Бориса Фалькова - своего рода музыкальное многоголосие в
прозе. Точнее говоря, литераризация контрапунктической фуги. "Полифония в
романе" Бахтина становится у Фалькова "Полифонией как роман", ибо две столь
различные формы выражения как музыка и литература буквально приведены в
созвучие.
Франкфуртер Аллгемайне Цайтунг:
Эта книга (Миротворцы) напряж„нное, искусно сработанное и несмотря на
позднюю публикацию ошеломляюще актуальное произведение. Сила автора в
независимом обращении с литературной традицией, в остром слухе на фальшивые
ноты в Истории, и в умной композиции. Его роман можно читать на многие лады:
как антиутопию и как плутовской роман, как детектив и как сатиру.
Литературная Газета:
Повесть сия (Десант на Крит) принадлежит к тому роду литературы, которая
видит чуть дальше и глубже, нежели так называемый "чистый" реализм.
Борис Гаспаров:
Очень хороший языковый вкус, ровный, объективный тон рассказа (Моцарт из
Карелии) хорошо оттеняет его фантастичность. Лейтмотивы заплетены с большим
мастерством, симфоническое построение формы проведено так строго и с такой
интенсивностью, что в качестве аналогии вспоминаются разве что "Симфонии"
Андрея Белого.
Сергей Юрьенен:
Фальков пош„л дальше Солженицына по крайней мере в одном - в
многоголосии. Это человек-оркестр. Принцип полифонии он осуществил с
полнотой, которой я в современной литературе не знаю.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Мы засиделись, увлеч„нные спором о том, как лучше написать роман от
первого лица, где рассказчик о каких-то событиях умалчивал бы или искажал
их, и впадал бы во всяческие противоречия, которые бы позволяли некоторым -
очень немногим - читателям угадать банальную или жестокую подопл„ку.
Х. Л. Борхес

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На Ба было дневное платье, скатертное. В его двуслойной конструкции
просвечивала та же идея, что и в двойной скатерти на овальном обеденном
столе.
Но не только чистая идея: нижний слой платья, блестящая ш„лковая
подкладка, так же просвечивал сквозь верхний, как и подкладка скатерти, и
обе подкладки ничем не отличались от тр„х чехлов на подушечках в спальне. А
на верхних этажах обеих конструкций сплетались те же фиолетовые и рыжие
анемоны, складываясь в кружевные узоры, в хвойные кустики, подобные деревцам
на заузоренном морозом стекле. Или наоборот, оттаявшей у печки „лке. Тельца
цветов покрывала одинаковая хвойная ш„рстка, превращавшая эти экземпляры
флоры в представителей фауны, то ли в маленьких мышек, то ли в крупных пч„л.

Между мышками и пч„лами - развешанными по лапкам „лки игрушками - как раз и
просвечивал, сквозил переливчатый электрический туманчик. С одной хвойной
иголочки на другую, а потом и на лепестки анемонов, перескакивали искорки
энергии, накопленной на нижнем этаже конструкции: на ш„лковой, всегда
наэлектризованной подкладке цвета кофе, сильно разбавленного молоком.
Достаточно было увидеть вс„ это, чтобы понять: в недал„ком прошлом дом
располагал минимум тремя такими скатертями. Наволочек же и платьев,
соответствующих уровню пристойной - то есть, скромной - роскоши,
достигнутому незадолго до войны упорными усилиями, у Ба не было совсем. И
верно, все эти наволочки и платье, именно в такой последовательности,
породились одним всплеском фантазии в одну особенно грустную послевоенную
неделю, когда, разбирая в бессч„тный раз барахло, пережившее оккупацию и
эвакуацию, Ба наткнулась на комплект двуслойных скатертей, оценила дубликаты
как роскошь по нынешним временам нескромную и разглядела в них контуры
других, недостающих дому вещей. И, значит, контуры своего ближайшего
будущего. А поглаживая их, эти махровые анемоны, хвойные шкурки мышек и
пч„л, она осознала, что е„ прошлое осталось в прошлом. И ещ„ неизвестно - в
чь„м.
Второй свидетель этого прошлого, вечернее платье из сплошного синего
бархата, недвижимо провисев всю войну во чреве пузатого шкафа, так и остался
на своих плечиках, объятый нафталинными парами и тьмой. Обнаружив его после
возвращения из странствий по Волге на Кавказ, потом в Омск, и после
нескольких лет в Омске - назад, домой, Ба, измученная годами непрерывных
перемен, немедленно поддалась надеждам. Этот лукавый символ постоянства, это
мерцавшее в объявших его глубинах шкафа т„мносинее существо подкрепило
упования Ба на то, что и многое другое, составлявшее довоенную жизнь,
осталось так же неизменным. По меньшей мере - не изменило Ба. Она погладила
рукав платья, и он ответил ей обнад„живающим шорохом. Этот знакомый звук был
тихим обещанием, что и вс„ остальное пристойно-основательное прошлое, со
всеми его осознанными действиями и их предсказуемыми последствиями, со
сложившимся укладом дома и семьи, обязательно верн„тся из своей временной
эвакуации и снова станет настоящим. И потому Ба не применила к платью свою
фантазию, а ограничилась тем, что лишь вынесла его на веранду проветриться,
и через день вернула обратно в шкаф. Вот почему на тахте в столовой не
появились подушечки с синими бархатными наволочками, несмотря на то, что
упования на возвращ„нное постоянство довольно скоро превратились в прах,
откуда они и вышли: обещание оказалось ложью.
Конечно, в ч„м-то, увы - немногом, оно должно было исполниться: кто бы
решился поверить ему без каких-нибудь доказательств, пусть и косвенных?
Только не Ба. И вот, к комнатам дома, послужившего гостиницей для офицеров
обеих воюющих армий, действительно вернулись их прежние функции. Их заселили
прежние жильцы, расположились в старом порядке сильно поредевшие вещи. Снова
появилась домработница. Только вот... случая надеть то самое вечернее платье
так и не представилось все последующие семь лет. И все эти семь лет на Ба
было платье дневное, скатертное, двуслойное. А то синее прошлое продолжало
висеть в нафталинном дыму, время от времени появляясь на веранде как
символ... но чего же, вс„ тех же надежд? Если прошлое так упрямо не желало
становиться настоящим, тогда - надежд на что? Это не связанное с прошлым
новое настоящее, так быстро принятое другими, что их поведение походило на
измену, Ба не признала своим. И потому, поколебавшись, решила признать
другое: что прошлое, представлявшееся общим, было лишь е„ личным прошлым. А
если так, то и настоящее - личное дело каждого. А общее настоящее... может
быть, оно и существует, поскольку кто-то настаивает на его наличии, и в
числе настаивающих - близкие люди, только оно совсем не так существенно,
чтобы о н„м заботиться. Вот так.
Но ведь какое-то настоящее, пусть и личное, было необходимо и Ба, чтобы
оставаться в наличии самой. Если его отрицать совсем, то порвутся всякие
связи с близкими, порв„тся сама связь врем„н, чего Ба вовсе не желала,
совсем наоборот. И потому, не желая заботиться об общем настоящем, столь
жалком, что его существование зависело от чьей-то там уверенности в н„м, она
подменила его тем, чь„ наличие зависело только от е„ собственной
уверенности: подменила собою. Вс„ настоящее стало для не„ она сама, Ба. А
мечты и надежды... Что ж, она окончательно переместила их в отдал„нное
будущее, к чему уже успела частично привыкнуть загодя, за время странствий.
Переместила в ту область, которая не может разочаровать, так как плавно и
безостановочно отодвигается по мере приближения к ней, подобно линии
горизонта, никогда не достижимая, если, конечно, принять меры
предосторожности. А это, принимать меры предосторожности, Ба умела: надежды
она позволила себе настолько неопредел„нные, чтобы с ними можно было иметь
дело, не опасаясь разочарований. Не без, разумеется, л„гкой скуки, но что
поделаешь, если так.

Если я так желаю, сказала бы она сама, не имея причин останавливаться на
полуфразе. То есть, не подозревая, что кроме желаний существует и некое
позволение: да, на вс„ это отдал„нное будущее Ба было отпущено, увы, всего
семь лет.
Подозрения на этот сч„т появились у не„ слишком поздно, и потому ничто не
помешало скатертным анемонам перерасти на платье и наволочки, вырасти в этот
смелый и благозвучный аккорд, имеющий только пару изъянов: отсутствие
консонирующих штор на окнах и покрывала на тахте. Что же, нельзя было
временно чем-нибудь укрыть голые рамы и мышиный баракан? Нет и нет, даже в
сво„м новом, с примесью л„гкой скуки мире Ба не могла допустить появления в
е„ доме гадких временных тряпок. Это было бы равносильно допущению
собственной временности, согласию с жалкой тряпичностью своего
существования. Равносильно новой эвакуации через Кавказ в Омск, или отказу
от домработницы, то есть, существованию лишь наполовину. Допустимо ли по
доброй воле столь безоговорочное признание своего собственного
полусуществования? Тряпочки свели бы к ничему все тщательно наводимые на
будущее узоры, а ведь именно в узоры сплетались вокруг Ба и в ней прошлое и
будущее, подобно тому, как сплеталась в кружева флористая фауна е„
скатертного платья. В просветах узоров мелькали искорки прошлого, неуловимые
туманчики будущего, согласно аккомпанирующие подлинному настоящему,
единственному, имеющему зримую плоть: ей самой, Ба.
Она и держалась так, словно только она и была наделена плотью, а все
остальные имели сомнительные основания претендовать на материальность,
словно призраки, по определению ею обдел„нные. К этим призракам Ба, впрочем,
относилась вполне снисходительно: к Ди и обоим сыновьям, к более дальним
родственникам и друзьям, к любимым композиторам, и даже к домработнице.
Конечно, все они вряд ли заслуживали полного поворота в их сторону е„
изящной головки, украшенной аккуратно вылепленными завитками
табачно-пепельных волос, и прямого на них сине-серого взора. Только
полуповорота были достойны они, только мимол„тного взгляда, но вс„ же
достойны. Точно так же мимол„тно отражался в полированной стенке
удостоенного этим "Беккера" е„ припудренный полупрофиль, ведь Ба никогда не
смотрела на клавиатуру, играя, словно и к клавиатуре лишь снисходила. Да,
такое неясное выражение профиля, которое иначе не определить, только как
плавное снисхождение к инструменту, бюстикам на его верхей крышке, к самой
музыке, к слушателям, и дальше - ко всему тому, что могло отразить или
запечатлеть е„ полунадменный лик: к сверкающим настенным тарелочкам, к
ложечкам и чашкам в буфете, чистеньким очкам Ди, гран„ному чайнику, укладам
иных жизней в других домах, а при укладке волос в парикмахерской - к
зеркалам, ко всему миру, в который действительно было впечатано е„
бесконечно повторяющееся изображение, ибо все вещи этого мира, его величины
и мелочи, сами его времена существовали лишь потому, что окружали Ба. Все
они были лишь постольку, поскольку служили зеркалом для Ба.
И они покорно признавали это, и послушно отражали е„. Что ещ„ им
оставалось делать? Ведь все они обожали Ба, и должны были каждый день
доказывать ей сво„ обожание способом, который бы она приняла. Только дом и
бархатное платье были освобождены от этой обязанности, но синее чудо
постоянно находилось в глубочайшей утробе шкафа, а дом... дом и сам требовал
своей доли обожания, даже от самой Ба. И она ежедневно отдавала требуемое,
клятвенно заверяя свою верность ему. Клятвой служило двуслойное платье с
мышками и пч„лами, сотвор„нное из того, что было неотъемлемой частью дома,
из покрывала алтаря его столовой: из скатерти, некогда облекавшей обеденный
стол, подобно приросшей к нему защитной шкурке. Это скатертное платье теперь
было второй кожей самой Ба, и потому на ней ежедневно шуршали анемоны, а под
ними прошмыгивали искорки атласной подкладки, и над ними всегда покачивалась
справа-налево головка Ба, вылитая копия той, врезанной в брошку на е„ груди:
слоновая кость и серебро. Да, и в маленьком перстне на пальце то же
отражение, тот же профиль, и в кафельной печи, и вся она словно замороженное
отражение, вся ледяная, но и чуточку сентиментальная, достойная пара Шуберту
- вс„ же, как-никак, это Шуберт сочинил музыку для сегодняшнего обеда - вся
окутана л„гким туманчиком пудры, такие клюквы в сахаре эта Ба и этот Шуберт,
столь же неловко-сентиментальный, со своими увечными нескончаемыми
кадансами, со своей неловкой наружностью, вот и его бюстик в галерейке на
верхней крышке "Беккера" среди других: Моцарт, Бетховен, Чайковский, чуть
поотставший от них Пушкин, все они - только белые бюстики на ч„рной крышке,
стоят слониками на счастье, и такие несчастные аккорды под пальцами, под
намеренно наивными мелодиями, и сам Шуберт, преднамеренно-наивный...

- Явная патология, - пробормотал отец. - Увяз в пустяках, как муха в
варенье. И выбраться не может. Это уже область не музыкальной интерпретации,
а медицинской, каким бы скверным мошенничеством она ни была. Я имею в виду
психиатрию.
- Дело в том, что музыка тогда ещ„ подчинялась очень строгим правилам
композиции, - мягко заметил Ю. - А Шуберту было в них уже тесно. Отсюда его
попытки преодолеть ж„сткие стесняющие правила, вот эти его боже-е-ественные
длинноты, которые ты называешь не музыкой... Но, я думаю, ты опоздал. Ты в
этом деле не первый, я так думаю, и потому успокойся.
- Ты ду-у-умаешь, - с язвительностью, утяжел„нной застывающим в тембре
голоса металлом, протянул отец. - А я думаю, тебе тоже тесно, только в
ж„стких правилах мышления, и потому ты пытаешься мышление преодолеть, то
есть, вообще отменить. Но без мышления то... то, что ты ду-у-умаешь, ты
вовсе не думаешь, а так, сбалтываешь. Да, ты просто сболтнул какую-то
расхожую дрянь. Где ты е„ вычитал, а? А... Понимаю. Не зря ты постольку
шуршишь газеткой в гальюне, вот откуда твои мысли, вот от каких занятий, в
которых ты увязаешь ежедневно и надолго.
- Мои мысли - от занятий музыкой, - возразил Ю. - Пусть и не столь
долгих, как этого бы хотелось.
- Не столь долгих, как dort...
- Осторожней с выражениями, между нами дети, - напомнил Ди.
- Это не идиш, - возразил отец. - Ладно, если тебе так больше нравится,
будем пользоваться эсперанто.
- В указанных обстоятельствах это ничуть не разумней, - воспротивился Ди.
- И в не указанных тоже, - дополнила Изабелла.
- Ну, если уж мы такие бдительные... - разв„л руки отец, - употребим язык
вашего Пушкина, а то мы с этими предосторожностями опять съехали с темы:
там, пардон, в сортире. Теперь разумно? Отлично, так теперь послушайте -
мысли моего брата от занятий музыкой! Упражнения на скрипке заставили его
мыслить, а не шуршание пипифаксом... пардон, папирфаксом, снова пардон!
Бра-атец, пора же, наконец, понять, что мысль - это верная оценка трезвых
фактов. Какая же трезвость была в твоих этих упражнениях с фанерным ящичком,
в пилении конским хвостом по воловьим жилам, а? Скорее следует огорч„нно
признать, что ты был вс„ то время смертельно пьян. Невменяем, болен. Как и
твой Шуберт. А ты глянь-ка трезво на этот факт, посмотри этому факту,
Шуберту, в лицо. Вон он, стоит на пианино. Что? Как ты трезво оценишь этого
явно нетрезвого человека, не знаешь? Так я тебе скажу как патолог: урод он.
Обыкновенный урод, говорю я тебе. Если желаешь, я тебе подробно объясню, что
такое урод с точки зрения другой, добротной медицины. С точки зрения той е„
области, которая ещ„ не стала мошеннической.
- Но уже стала криминальной, - сказала мать, - ведь это твоя область, не
так ли? Конечно, в этой области ставят диагноз добротно. Да и лечат так же,
излечивают навсегда, особенно успешно от иллюзий.
- Чья бы корова мычала, - усмехнулся отец.
- Ты вс„ можешь объяснить, - сказал Ю. - А зачем?
- Мальчики, - укоризненно вставил Ди.
- А затем, что посмотри на себя, братишка! Ты сам сказал: длинноты. Но
это не больше, чем словечко для смягчения факта, нет, для смямления. Это
какая-то дурная поэзия, и она от твоей застарелой привычки тереться около
литературы, мямля. Вот-вот, на деле все эти твои длинноты именно мямление,
непреодолимое, неудержимое заикание, говоря по-человечески... А теперь
посмотри на портрет этого человека, неужели ты не видишь: у него на роже
написано, что он мямля! Неужели ты не видишь теперь связи между его
заиканием в музыке и его наружностью? Что, не нравится, понимаю. А если я
назову этот дефект прямо, тебе понравится? Косноязычие, вот что написано у
него в нотах и на его роже. И косномыслие, следовательно. А если на роже -
то от рождения, а вовсе не от заня-я-ятий. От занятий у него больные почки,
это тоже там написано, но совсем от других занятий, и это излечимо. А
врожд„нные болезни - неизлечимы, неисправимы. Стало быть, кто он?
Врожд„нный, неисправимый урод. И никакими длиннотами, или вашими
объяснениями по поводу каких-то особых талантов, этого не исправишь. Это
следует, наконец, признать и занести в протокол. Лучше - вскрытия, поскольку
этот протокол окончательный и закроет тему. Понял? А вот скажи, филолог,
ведь и по-вашему, по-филоложьи урод означает тему закрытую: что ж, мол,
таким уж он уродился, ничего не поделаешь, нет? Не так?
- Странно, - несколько в сторону заметила Изабелла, - почему это на
других славянских наречиях врода означает красоту, а по-русски...
- Между нами реб„нок, - вставил Ди. - Помните.
- Я помню, - отмахнулся отец. - И говорю именно по-русски, чтоб хотя бы
этот реб„нок меня правильно понял, если уж не понимают взрослые люди,
сбивающие его с толку. Я говорю: урод. То есть, указываю факт, а не ду-умаю.

И этим трезвым фактом даю исчерпывающее объяснение вопроса. Урод есть факт
несгибаемый, неисправимый, врожд„нный, как линия жизни. Уродство - это
судьба. Что, нет? Тогда я приведу вам лилипута, и вы ему сообщите, что его
уродство - не судьба его, а так, излечимый пустячок, вроде триппера.
Посмотрим, что он на это скажет.
- Приведи, приведи, - сказала мать. - За ручку.
- И приведу, - пообещал отец. - А пока лилипута нет, возьм„м вместо него
вашего Шуберта, объект не менее удобный. Поскольку его-то сюда за ручку не
привед„шь, пойд„м к пациенту на дом: Вена, Бидермайер, дворцы в парках,
завитки в золоте, цветы в корзинках, музыка в корзинках, красивые женщины в
корзин...
- Графини, - уточнила мать.
- Как хочешь. Но какая разница, какого они происхождения, если воздух
пахнет не озоном, а пудрой, духами, подмышками, вином. Если исчезают без
следа фимиамы, ещ„ недавно воскуряемые старым идолам: Гайдну, Моцарту,
Сальери, Бетховену. Да, из каждого дома ещ„ доносится их музыка, е„ ещ„
поигрывают и послушивают. Но танцуют уже под другую музыку! И вообще, теперь
предпочтительно не сидеть и слушать, а танцевать. И в каждом саду, где
танцуют, уже звучит музыка иная, там вста„т во весь рост новый кумир, кумир
нового времени. И все старые дряхлые полум„ртвые идолы поникают, готовые к
тому, что вот-вот их вынесут на свалку, свалят кучей в общую могилу... Дадим
портрет этого кумира времени: белое жабо, ещ„ белее зубы, лаковые
ч„рно-синие волосы и глаза, глянцевые усы и ботинки, осиная талия и
подвижная попка, едва прикрытая крылаткой, сверкающий пробор по линеечке,
сверкающая улыбка всем, даже лошадям. И даже лошади отвечают ему улыбкой,
ведь он не какая-то там полуживая кляча, а абсолютно живой жеребчик,
свеженький кумир! Узна„те портрет? Ой, какая талия, какой упоительный задик,
как хищно он держит наманикюренными пальчиками за глотку сво„ оружие -
скрипку...
- Бабу, - поправила мать. - Очередную графиню.
- Узнал? Отвечай!
- Конечно, - пожевал губами Ю. - Это Сандро Сандрелли. Но какое он имеет
отношение к скрипке? Это что, метафора?
- Ну вот, - шл„пнул ладонью по столу отец, - ты и попался. Запомни свои
слова. Действительно, прич„м же тут Сандрелли, в Вене-то, в начале прошлого
века! То, что ты ляпнул, братец, поду-у-умав, выдало тебя с головой. Нет,
это не Сандрелли, конечно. Это Штраус, самый первый из Штраусов и очень
юный. Это он вертит обтянутой жопкой во всех садах и парках, в клубах новых
фимиамов, среди вееров и улыбок женщин, со следами губной помады на щеках.
- На щеках... - усмехнулась мать. - Теперь это так называется.
- Хорошо. С этим портретом вс„ ясно. Теперь портрет второй, то же время,
тот же город - но совсем другая обстановка. Глухая нищая комнат„нка. Пыль,
паутина. Воняет плесенью. Скреб„тся мышь. Очки свисают с носа, как сопли.
Толстый зад не влезает в кресло, пришлось отломать подлокотники. Волосы
пегие, завивка их не бер„т. Зато успешно расширяет плешь. Живот потный,
мокрое бель„ скручивается под толстым сюртуком вер„вочками и режет
расплывшееся мучное тело. Ноют почки и стреляет печень. Тошнит. Ну, кто этот
парень, отвечайте?
- Похоже на меня, - миролюбиво усмехнулся Ди. - И кончим с этим.
- Нет, это Шуберт, и ты прекрасно его узнал, как и все прочие. Итак, что
видит Штраус, всегда и везде? Среди благоухающих цветов смеющиеся рты
прекрасных дам и девушек, ещ„ не дам...
- Дам, дам, с чего бы это им: не давать, - сказала мать.
- Оставь, наконец, свои пошлости! - вспылил отец. - А что носится перед
глазами Шуберта? Ага, да-да: он самый, этот самый Штраус. И ничего больше.
Потому что Шуберта, в отличие от его учителей - Моцарта, Бетховена - не
успевшего стать ничьим кумиром, уже отволокли в общую с ними могилу, на
помойку. И не посмотрели, что, опять же в отличие от его учителей, он ещ„
как будто жив. И на его, подч„ркиваю - на предназначавшееся ему место
водрузили неграмотного хама, слободского скрыпаля, и открыли этим хамом свой
девятнадцатый век. Не им, Шубертом, а хамом. Не гордым Наполеоном в
треуголке, как лживо представляют нам смущ„нные правдой обожатели века, его
пропагандисты, а налакированным местечковым скрыпал„м в крылатке, в
считанные годы размноженным по всей Европе тысячами своих паганинящих
двойников.
- В крылатке, - мечтательно произнесла Изабелла, - в белых перчатках...
Без этого нельзя его и представить, этот прекрасный век. Это его second
skin.
- Итак, чего хочет Шуберт? Он хочет быть Штраусом. А Штраус? Хочет
оставаться лишь самим собой. Потому он приумножает себя и приумножает, и
только себя: Штраус раз-два - под полечку, Штраус раз-два-три - под вальсок,
отец-сын Штраус - снова под полечку, дух святой Штраус под вальсок, и так
далее! Он размножается по всей Европе, порождая повсюду бесчисленных
детей-скрыпалей, а Шуберт не порождает и у себя дома никого, даже простого
ученика. Вот в ч„м ключ к секрету: он только бесконечно потеет и заикается,
но не порождает ничего и никого. Как и всякий другой урод-лилипут.

- The key of secret.
- Брось свои идиотские кваканья! Ей Богу, лучше б ты изучала идиш, может,
когда пригодится... В Америке, вон, все на н„м говорят - пригодилось же? Но
пока мы ещ„ тут, я говорю вам по-русски: Шуберт не в силах породить никого,
не в силах стать Штраусом. Что за ч„рт, да разве есть что-нибудь легче, чем
порождать то, что выскрипывает-выпиливает своей пилочкой тот? Помилуйте, нет
ничего легче. И тому доказательством вот эта гора листков, исписанных
Шубертом вальсками, полечками и дивертисментами духа святого. То, что
сочиняет Штраус, может навалять любой мальчишка левой грязной ногой, никогда
не знавшей обуви, не то что гармонии и контрапункта! Можно валять это каждый
день и в сто раз больше. Для этого ничего не нужно: ни выдумки, ни
настроения, ни мысли, ни подлинного изящества решений, ни серь„зности или
юмора. Нужны только общие места - и вс„. Нужно, собственно, одно общее
место, китч. Да труд ли это? Да сколько угодно, пожалуйста!.. Заметьте, так
оно вс„ и есть. Шуберт абсолютно прав: для такого дела ничего не нужно,
кроме нахальства. И то, не ахти какого особенного, самого общего. И он, и мы
все это знаем. И вот, Шуберт забывает, что вс„ это он уже проделывал
множество раз и накопил ту бумажную кучу в углу. Он снова садится и в
который раз начинает строчить. Чего тянуть, если впереди цветы, а они, как
известно, вянут быстро. Надо спешить, ибо и помада быстро стирается с
хохочущих губ, и сами улыбки - штука стремительно преходящая. И вот, этот...
человек, впитавший в себя всю предварившую его музыкальную и прочие
культуры, познавший драму, комедию и фарс, магию музыки, трагедии мелодий и
ритмов, садится за стол с целью вс„ это забыть. Забыть, чтобы свалять общее
место: китч, китч, китч.
- Ты ведь тоже квакаешь, - ехидно заметила Изабелла. - Что, даже идиотом
позволено быть только тебе?
- Отстань. Итак, Шуберт начинает, скажем, дивертисмент. После пойдут
полька и сверхмодный вальс. А вот и первые фразы, ничем не отличить от
Штрауса. Это даже и не фразы, а так, полуфабрикат болтовни ни о ч„м, о
погоде или о как поживаете. Вот тут чуть подправить, уж очень тупо. Нет, за
пределы тональности не выходить. Вот тут связка, вот тут... Ч„рт! Модуляция
слишком остра и сложна, в пустом вопросе "как дела" может появиться слишком
конкретный смысл! Разбавить водичкой, удлинить? Нет, опасно, совсем вон.
Никому не нужное усложнение, неуместно осмысленный ответ на абсолютно
формальный вопрос. Пусть будет совсем без связки, простой стык двух
эпизодов, никаких ответов вообще. Хорошая погода, как поживаете, и сразу:
как поживаете, погода очень хороша. Дьявол! В этом стыке упрятан настоящий
парадокс, конфликт! Только вслушаться в него - какая драма в этом безличном
диалоге, какая трагедия в смирившихся с бессмысленностью жизни героях! В
этом простом стыке реплик прячется сама смерть. Стой, стой, непослушная
рука, или душа, кто вас разбер„т, куда вы меня вед„те? Никаких трагедий! Но
куда там: рука или душа сами собой начинают выводить такое, от чего можно
прийти в отчаяние. Они загоняют автора в тупик. Подчиняются только себе, не
слушаются ничьих приказов. Да мозг уже и не желает отдавать никаких
приказов, он сам опьян„н терпкой свободой происходящего. Ему тоже так
нравится. Он в тумане... Немедленно остановить вс„ это! Поздно. Дело уже
приобрело ненужное, то есть, привычное направление. Как вчера и всегда. И
опять на бумаге после первых фраз вполне заобеденного дивертисмента вдруг
появляется тень, двойник, угловатый силуэт - и сдавленный голос Моцарта, а
под ручку с ним в аккомпанементе Бетховен, и, Боже, откуда-то взялся минор.
На этом миноре, на этой пугающей очевидности, наш толстяк вс„ же
спохватывается, спешно переделывает его на мажор. Но у этого мажора такие
закорючки, такая фактура, что хуже любого минора: повеситься можно от
отчаяния и тоски. Если срочно не помолиться, или лучше - выпить. Толстяк
наливает полный стакан, привычно опрокидывает его в глотку, как заправский
алкаш, продрожав пару секунд всем телом... А что? Пока усваивается вино, он
в отупении смотрит на содеянное, а потом бросает его в угол, на уже
скопившуюся там кучу точно такого же барахла. Ибо порвать работу нет сил.
Он-то знает, что работа сделана хорошо! Но задача была другая. Не хорошо
следовало работать, а так, как нужно. Соответственно желанию достичь
определ„нной цели: биргартена. А не Олимпа или Парнаса. Вот какая должна
быть э-эта рабо-о-та! Что ж, он бер„т чистый лист и начинает вс„ сначала,
успокаивая себя: ладно, то была соната, после допишем е„, и это будет лучшая
соната в мире. А сейчас - снова попробуем польку, или вальс. И он начинает
снова, и вс„ снова повторяется, он снова запутывается в тр„х деревьях.

Тупик.
- Откуда ты вс„ это взял? - спросил Ю. - Где ты про это читал?
- Из жизни, братец, из такой вот книжки, не слыхал про такую? Так услышь.
Шуберт начинает снова, и снова обязательно попадает в тупик. Понимаешь?
Обязательно, по непреодолимой сути жизни таких, как он. По сути своей от
рождения неспособный к общим местам, только к сугубо личным, способный
только к специфически его, шубертовской роли и деятельности, и эта
способность подтверждается всем его обликом и образом существования, он
обреч„н быть противоположностью общим местам. Как ни старается стать общим
местом. Попытки стать этим общим местом мы найд„м в любом его сочинении, и
это разгадка тому, что называется загадкой Шуберта. Что приводит в тупик
хорошо воспитанных исследователей, пытающихся измерять его привычными,
приличествующими Парнасу мерками. В итоге эти приличные исследователи не
могут решить, причислять ли Шуберта к романтикам или нет. Как будто это
имеет какое-либо значение! Шуберт не есть романтик, не есть классик, он есть
- неудавшийся, изуродованный, измордованный безуспешными отчаянными
операциями китч. В этом его особенность, специфика его дара. Все его
достижения вполне соответствуют его персональной жизненной задаче, он
соответственно этой задаче выглядит, жив„т и вообще урожд„н. Стало быть, он
- урод. И что же? Он плачет, сознавая это. А мы, слушая его музыку, куда
чаще сме„мся над тривиальностью его мелодий, над детской угловатостью его
форм, или скучаем на бесконечно длинных боже-е-е-ественных кадансах.
- Неправда, есть люди, которые тоже плачут, - сказал Ю. - Например,
плакал я, когда...
- Плачут люди, похожие на Шуберта как минимум в одном. То есть, тоже
уроды, но по-своему. Спроси-ка, плакала когда-нибудь Ба, играя Шуберта?
- Не надо е„ отвлекать, - предупредил Ди. - Не надо е„ спрашивать.
- Да, спрашивать не надо, - согласился отец. - Достаточно посмотреть со
стороны. Ведь она и сейчас играет Шуберта, нет? И судя по выражению е„ лица,
она вовсе не собирается плакать. Зато сам Шуберт плачет, корчится в
безуспешных попытках создать успешный китч, старается вернуться в исходную
тональность, завязает в бесконечных модуляциях и связках, как в завязках
своего ужасного белья. А перед глазами у него вс„ тот же лаковый дьявол с
белоснежными зубами и жабо. И красной помадой на щеках. И Шуберт сда„тся:
сегодня. Он переносит следующую попытку на завтра. А назавтра, когда каданс
занимает на бумаге вдвое больше места, чем сама мелодия - он понимает, что
пропал. Он пь„т стакан за стаканом сво„ кислейшее вино, оно не помогает. Он
впадает в панику. Он бросается к зеркалу, сжимая виски, и видит там себя.
Это зрелище так далеко от того, в белом жабо, что он сам себе говорит вслух:
ты окончательно пропал, урод. И это правда: он окончательно пропал. Хотя
признание этой правды мало что меняет в его жизни. Это признание всего лишь
- до завтра, до следующего раза, до очередной попытки. Эх, братец, посмотри
и ты в зеркало, посмотри ты на этот бюст! И тебе тоже прид„тся признать эту
правду. Спроси себя, если так легко делать это дело, валять общие места, как
это уда„тся делать мне на моих уроках литературы, почему же оно не давалось
в родственной области - в музыке - тому, так похожему на меня толстяку, в
щеке которого непременно останется ямочка, если туда вжать палец? И честно
ответь: потому что он другим уродился, он другой урод. Вот это будет честно.
Урод хочет, и очень хочет перестать быть уродом, или хотя бы стать другим
уродом, так он сам себе надоел, а нельзя, не может. По непреодолимому факту
своего, не чужого рождения. Полистай Ломброзо, увидишь, что ничего нового я
не придумываю. Такие вещи известны давно. Специфический тип соответствует
специфическому применению, употреблению. Это ты употребляешь газетку не по
назначению, а природа так не поступает. Она отпечатывает на лице Шуберта, на
его теле, на всей его жизни, не стирающиеся от употребления буковки - а
неизгладимые атрибуты, неотъемлемое приданое. Она прида„т ему от рождения
индивидуальные биологические особенности, меты, высекает личные
антропологические стигматы. Их легко увидеть в любом зеркале. И понять, что
из всего этого следует.
- Из всего этого последовало то, что он теперь Франц Шуберт, - проговорил
Ю, и покраснел. - И его знают все. А твоего Ломброзо не знает никто. То
есть, его вовсе теперь нет.
- Ты ничего не понял! Чтобы кто-то кого-то знал, им достаточно жить в
одном квартале, и вовсе не нужно что-либо делать! А наш урод - иной случай,
он что-то делать вс„ же обязан. Но, и в этом ключ к секрету, он может
сделать куда больше и лучше, а требуется не больше и не лучше, а именно
столько и именно настолько плохо, насколько нужно. И кем же он в таком
специфическом деле оказывается? Вс„ тем же уродом. В этом деле, для которого
Шуберт считал себя превосходно приспособленным, достаточно, и даже слишком
наученным, вне всяких сомнений одар„нным, он оказался не Францем Шубертом, а
обыкновенным маленьким человечком, смешной уродливой мелочью, да просто
никем! Пойми, в этом деле, которое он хотел сделать, он действительно
оказался мельче распоследней козявки, бездарнее свадебного местечкового
лабуха Ивана Страуса! Если хочешь, бездарнее даже тебя, ибо тебя в этом деле
ещ„ нужно проверить, несчастный ты недоучившийся скрыпаль, у тебя, стало
быть, ещ„ остаются шансы...

Отец уже кричал, и Ди предостерегающе засверкал очками. С их ст„кол
соскочили, и тут же подскочили к "Беккеру" зайцы, чтобы затем вспрыгнуть,
конечно же, на руки Ба. Ответом на это было заикание в и без того неловкой
шубертовской модуляции, вызванное крохотным заплетанием пальцев. Не
указанную в нотах, самостоятельно образовавшуюся паузу заполнили своим
шепотком анемоны скатертного платья, и им ответили шелестом подсвеченные
красной неоновой рекламой листья ч„рного тополя за открытым окном. Но этим и
был исчерпан отзвук на допущенную отцом неoсторожность, в сущности -
непристойную, опасения бдительного Ди оказались на этот раз преувеличенными.
Пепельно-табачная головка Ба так и осталась обращ„нной к нам полупрофилем,
правда, измен„нным досадливой гримаской - но лишь немножко, чуть-чуть.
Да и не нам адресовалась эта гримаска, не в нашу сторону был отправлен
снисходительно-укоряющий синий взор. Этой милости удостоился подлинный
виновник заикания, придумавший столь неловкую модуляцию, точнее - скромный
его бюстик на крышке "Беккера", а не мы, случайные свидетели маленького
конфуза. И дело было вовсе не в отпущенном на эту операцию времени: пауза
продлилась вполне достаточно, чтобы успеть послать этот взор отцу, а потом и
всем нам.
И в заключение - персонально мне, так, на всякий случай... Впрок, на
будущее.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пожалуй, можно воспользоваться этой паузой, чтобы под прикрытием ш„пота
анемонов пошептаться самим. Нет, не о будущем, конечно. Наоборот - о
прошлом. Можно послушать, о ч„м переш„птываются листья другого тополя, шум
его и сегодня заставляет сжиматься сердце: фамильного, генеалогического
древа. Гинекологического, не преминул бы уточнить отец, оттого, мол, сердце
и сжимается.
Корнем древа ради cправедливости следует назвать прадедушку Илью
Борисовича, справедливости лишь формальной, для чистоты совести, не больше.
Прадедушка умер ещ„ до войны, не подозревая о том прошлом, которое стало
прошлым позже - и о котором мы теперь готовимся пошептаться. До двадцать
шестого года Илья Борисович держал метизную лавку, был коммерсантом,
согласно рассказам Ди, не любившего слово "лавочник". Человек, давший
отчество Илье Борисовичу, был выходцем из Прибалтики. Или Восточной Пруссии?
Неплохо бы уточнить эту географию, она могла бы поведать нам то, что
необходимо знать о почве, в которую погружены корни семьи. Жаль, что из
семейной легенды, вернее - из умолчаний в ней, можно извлечь только одно,
что пра-прадедушка вообще-то был. По крайней мере, преисполненные значения
паузы, прослаивающие легенду, намекают на возможность его бытия. Но эти
нам„ки - вс„, что выпускают из своих глубин умолчания старинных легенд. Сво„
главное содержание они хранят стойко, крепко объяв его своими т„мными
водами: до самой его сути, до души. Ну, а теперь уж и подавно никто не
заполнит этих пауз задушевными звуками, никто не заговорит по душам, не
разъяснит умолчаний и ничего больше не уточнит. Сделать это просто некому:
поздно.
У самого Ильи Борисовича было два сына. Старший, Борис, в начале века
организовал отряд самообороны и, кажется, пристрелил лавочника-мясника,
прожившего бок о бок с метизной лавкой двадцать лет и вдруг возглавившего
толпу, явившуюся погромить соседа. По словам Ди, в этом случае слова
"лавочник" не избегавшего, у его старшего брата был большой наган. Когда же
занавес после конституционных праздников опустился, Борис нелегально
перебрался в Бельгию, а после и в Америку. В конце тридцатых оттуда
неожиданно приехала его тамошняя жена, к которой с тех пор прочно
прилепилась кличка "американка". Она поселилась в Москве, сообщив, что Борис
просто сош„л с ума, но уточнить диагноз отказалась. Впрочем, никто и не
настаивал: даже Ди. Прадедушка, дождавшись этого известия, умер. А Ба вообще
избегала вступать в отношения с американкой. Но и без уточнений все
прекрасно понимали, что дело вовсе не обязательно касалось сумасшедшего
дома, реплика американки могла означать, к примеру, что Борис стал есть
свинину.
Кроме этой ненад„жной свидетельницы, не было никого, кто бы подтвердил,
что Борис продолжает существовать в том же смысле, в каком существуют другие
члены семьи: реально. Но несмотря на это - в жизни дома он продолжал играть
значительную роль, верней, в этой жизни ему отводилось значительное место,
как если бы он, совершенно бесплотный, мог вообще занимать какие-то места.
Это делалось, наверное, на тот случай, когда б и он вдруг вернулся в эту
жизнь, обр„л плоть и заявил претензии на отпущенный ему кусок пространства.
Роль бесплотного Бориса выглядела неадекватно весомой, особенно в сравнении
с абсолютно никакой ролью прадедушки, которого все эти годы до возвращения
американки можно было видеть и, если захотеть, то и пощупать. Даже в
сравнении с ролью самого Ди, его младшего брата. Что до косвенных
свидетельств существования Бориса, пусть где-то там за горизонтом, пусть
призрачного, но хоть какого-то его бытия - то ведь даже письма, приходившие
поначалу из Бельгии, а потом и из Америки, прочитывались Иль„й Борисовичем в
одиночестве и сразу после этого сжигались. Почему? И опять - умолчание,
пауза. И попробуйте сказать, что это не выразительная пауза.

Здесь и я выразительно перевожу дыхание, чтобы не упустить ни капельки
того умиления, с которым приступаю к самому Ди. Глава вторая, и третья, и
всякая другая, включая последнюю: потому что я по-прежнему люблю тебя, Ди.
Нет, не по-прежнему: больше, чем прежде, ведь я и сам стал больше, чуточку -
да вырос.
Возможно, о, вполне возможно, что все дарования Ди исчерпывались
упорством и усидчивостью. Но кто скажет, что этого мало, глядя на то, какую
работу делают эти природные качества в соединении с нажитым умением смиренно
обожать свои кумиры? Ди с детства оттачивал это сво„ умение, смиренное
обожание, а оселком, конечно же, послужил старший брат. Смирение одного и
уверенное превосходство другого, на этом стояло вс„ равновесие дома и мира,
а его никто не желал колебать и через сорок лет. Если и предпринимались
когда-нибудь попытки нарушить это равновесие, то память о них давно
похоронили в самых глубоких шкафах, в секретнейших ящиках душ сам Ди и,
конечно, посвящ„нная в секрет Ба. Должное отношение к Борису оберегалось ими
обоими подобно самому важному и самому хрупкому бюстику: ни одна пылинка,
никакая сумеречная тень не должна была упасть на него. Этот бесплотный
бюстик оставался непорочно белым, даже отец, любитель проверить на зуб
репутацию какого-нибудь кумира, оставлял его в покое. Почему так? Вопрос,
может быть, преждевременно коснулся другого секретного ящика, упрятанного в
душе отца. Настолько секретного, что он и сам не подозревал о существовании
этого ящика, как, впрочем, кажется - и о существовании самой души. Это
сказано более туманно, чем можно бы, но туман ведь и существует для того,
чтобы рассеиваться.
А может быть, исключительная, почти жениховская непорочность облика
Бориса принуждала и отца отказываться от своих любимых привычек. Ведь
принуждала же она бездушные предметы, самые гадкие из них, например, тот же
наган, слово почти исключ„нное из лексикона Ди, или зауряднейший столовый
нож, который он брал в руки с очевидной неприязнью, потому что считал такие
предметы воплощением отвратительнейших человеческих свойств - прежде всего
злобы, принуждала же она и эти мерзкие предметы к преображению, когда они
являлись в связи с обожаемым старшим братом. Тогда и сами их названия
звучали иначе, без обычного привкуса негодования: тв„рдо и холодно, но уже
не вполне чуждо.
Пусть исчезновение Бориса и ослабило чуточку смирение Ди, зато прибавило
его обожанию торжественности, и тем укрепило его. С этим исчезновением смысл
существования, сфокусированный в старшем брате, не только не потерял
ценности, но и перен„сся на конкретные мелочи самой жизни, то есть, как бы
неприятно ни звучало это слово, в быт. Ведь обожание Ди направлялось теперь
не узким лучом снизу вверх в одну точку - но многими лучами и во все стороны
света, так как перенеслось на старые вещи в доме, так или иначе связанные с
отсутствующим кумиром. На вещи, в которых навсегда поселился его дух.
Поскольку же в некоторых вещах трудно заподозрить присутствие какого-либо
духа, а для реалиста-медика Ди такое подозрение в адрес м„ртвой материи
было, кажется, попросту невозможно, и поскольку направленное во все стороны
обожание опасно распылялось, теряя необходимую концентрацию, то вскоре он
перен„с вс„ сво„ внимание на одну вещь - но поистине королевскую среди всех
вещей - и на ней снова сфокусировал лучи обожания: разумеется, на Ба.
Нисколько не выйдя при этом за пределы, очерченные образом старшего брата.
Да, и это сказано чуточку более туманно, чем следует. Но ведь многое
прояснится уже скоро, может быть - увы, слишком скоро.
Ясно, смиренное обожание брата, и после - Ба, так осмысливало
существование Ди, что ему не приходилось задаваться вопросом о смысле жизни.
Зачем бы это? Если он и без решения такой задачи знал, что представляет
собой этот смысл. И не только знал: без особых усилий его имел. Нет, задача
Ди была совсем другой, ему надлежало лишь не потерять давно найденный
драгоценный смысл.
Ну, а сама по себе эта его жизнь... Что ж, ничего особенного: как у
многих. Вместо того, чтобы стать раввином, как поначалу предполагалось, Ди
закончил коммерческое училище и собирался пойти служить, если повез„т - в
банк. Но новые выстрелы из наганов, соединившиеся с выстрелами винтовочными
и пулем„тными, открыли возможность поступить в университет. В марте
семнадцатого Ди поехал в республиканский Петроград и там четыре месяца
просидел на полуконспиративной квартире приятеля, скрываясь от мобилизации
Керенского. За эти четыре месяца у него сложилось понимание того печального
факта, что у семьи нет других надежд на будущее, кроме него: Борис, вместо
того, чтобы вернуться в новую Россию, двинулся в противоположном
направлении. Потому-то в некую белую ночь Ди потихоньку ускользнул из
военной столицы на ещ„ тихий юг, в Крым. Там он и поступил в университет,
просуществовавший ровно столько, сколько нужно было, чтобы Ди его окончил,
сразу два факультета, математический и медицинский. Он положил себе два часа
в сутки на сон, и сумел выполнить это условие. На жизнь зарабатывал уроками,
лавка Ильи Борисовича уже не приносила доходов, а если и приносила, то в
Симферополе от них было мало проку: между Крымом и лавкой прол„г фронт
гражданской войны, и не один. Вот эти-то два нюанса - осознанная роль
старшего в семье и вытекающая отсюда ответственность за существование других
е„ членов - привели к тому, что Ди без колебаний выбрал из двух дипломов
диплом врача. Должность учителя математики вряд ли бы прокормила его одного.

И соответствующий документ навсегда ул„гся в нижний ящик письменного стола,
на самое дно, чтобы не смутить невзначай его хозяина ностальгией. Ди любил
математику.
А медицину - вряд ли. Хотя те же качества, которые делали его именно Ди,
а не кем-нибудь другим, сделали его и прекрасным педиатром. Несколько
поколений детишек прошли через его кабинет и руки в родном городке, куда он,
разумеется, вернулся. Он занял прочное место среди местных врачей, а скоро и
первое. Он стал знаменитостью, и этим пользовались все члены его семьи, и я
сам, когда мне хотелось в кино, звонил директору кинотеатра и просил
оставить на наше имя, имя доктора, билет. Билет всегда ждал меня в кассе.
Сами излеченные дети, вырастая, не забывали Ди. Неудивительно, ведь все они
- корчащиеся от болей, агрессивные, депрессивные - умолкали, стоило ему лишь
коснуться их пальцами, стоило ему только появиться на пороге кабинета.
Умолкали и непременно выздоравливали. Потому что он обычно ограничивался
естественными при„мами лечения: диетой, режимом, ну и уговорами - своим
мягким низким голосом. Постоянный поток пациентов в домашнем кабинете давал
семье тв„рдую финансовую основу существования, а служба в туберкул„зном
диспансере - приносила Ди ощущение социальной определ„нности, и, что не
менее важно, относительной безопасности. Несмотря на то, что он был активным
эсперантистом, аресты обошли его. Он даже написал на эсперанто роман о
докторе Заменгофе и впоследствии издал его в журнале "Nuntempa Bulgaria". Он
умер во время работы, составляя эсперантский идиоматический словарь. То
есть, вводя в дистиллированное изобретение свод косвенных нечистых выражений
- ферментов и бактерий, ввергающих всякий невинный, лабораторный, райский
язык в брожение болезненной жизни и греховной истории. Он делал свою работу
один, два десятка лет подряд, не находя себе поддержки ни в ком, разве что в
праотце Адаме. И, возможно, пал жертвой этого божественного труда, как пали
труженики из навязанной мне Изабеллой книжки "Охотники за микробами":
безумцы и счастливцы, привившие себе чуму.
Но вс„ это случилось куда позже, в дал„ком будущем, а тогда, в двадцатых,
из Крыма Ди вернулся уже женатым, вместе с Ба. И в тот же день прадедушка
Илья Борисович удалился на задний план дома, да так, что вскоре никто не мог
уже и припомнить, в какой комнате он прежде ночевал. Вс„ его последующее
существование осталось в памяти домашних лишь постольку, поскольку оно было
связано с исчезнувшим Борисом. С письмами из Америки, и со вполне ожидаемым
последствием этих писем: с арестом прадедушки в тридцать шестом году.
Неожиданным было лишь то, что Илья Борисович вернулся из заточения на третий
день, небритый и мрачный. Так и не рассказав толком, зачем его брали, а
главное - почему отпустили, он через два года умер.
Смерть Ильи Борисовича отделила пролог от собственно пьесы, как упавший и
снова поднявшийся занавес: предысторию от истории. Занавес, не порвавший
связи между ними, напротив, объединивший их. Единство поддерживалось
стойкими и неизменными качествами Ди, подобно тому, как это иногда уда„тся
надел„нным такими же качествами авторам пьес. Ну и, конечно, незримым духом
Бориса, витавшим в доме повсюду, но предпочтительно - над головкой Ба.
Уверен, уже в представлении их детей, отца и Ю, этот ореол, полуобраз
дяди над головкой их матери, был неотделим от не„. Дети не могли знать иной,
лиш„нной этого сияющего нимба Ба. Я думаю, они всегда ощущали - а Ди,
конечно же, постоянно подпитывал такое ощущение своим обожанием - стоящие за
Ба тени недосягаемого для них прошлого. Она казалась им старше, чем на самом
деле была. Сужу и по себе. То есть, не то что - старше, а к Ба никем и не
прилагались возрастные мерки, как не прилагаются они к пусть и старинному,
но раз и навсегда прекрасно сработанному, вечно сияющему ювелирному изделию.
Чей внутренний смысл куда весомей его, пусть и прекрасных, но вс„ же
наружных свойств. Смысл этот заключается в полном симбиозе внутреннего и
наружного, в его устойчивом постоянстве. И потому - ничего удивительного,
что Ди всячески поддерживал в умах домашних образ вечного сияющего другого
симбиоза, в котором вся Ба была воплощением невидимого внутреннего смысла
дома, его блуждающего духа, Бориса. Да, тому беглецу опять повезло: не
каждому духу, и тем более - прилетающему из какого-то американского
сумасшедшего дома, доста„тся такая плоть.
Мой отец родился вскоре после того, как Ди и Ба приехали из Крыма, а Ю на
восемь лет позже. Эта новая пара, может быть и созданная-то в надежде на
продолжение успешной политики симбиоза, не оправдала ожиданий. Она изменила
запланированное содержание первого акта пьесы и ускорила е„ переход ко
второму.

Взаимоотношения внутри этой пары заполнили собой совершенно новую,
качественно иную страницу домашней истории. Ведь то были отношения,
противостоящие всем объединительным усилиям Ба, и следовательно - Ди. Братья
воплотили в себе начало поляризации того, что до сих пор так стремилось к
единству, начало разложения едва успевшего установиться порядка. Сыграла
свою роль разница в восемь лет? Родись Ю лет на пять раньше - не свелась ли
бы неизбежная поляризация к пустым формальностям? Кто знает... Одно ясно:
получив фору, отец восемь лет пользовался нераздел„нным вниманием Ба, и это
стало основой будущей поляризации. Ведь ко дню рождения Ю у отца уже
сложилось представление о себе как о легитимном преемнике властных прав не
столько Ди, который их, по-видимому, не так уж много и имел, сколько прав
Ба: прав е„ наследника в сношениях с духами дома, и прежде всего - с
Борисом. Это право перворожд„нного невольно, инстинктивно признавалось
всеми, включая Ю. И потому с началом разложения в семье сложились две новые
пары, разрушившие обычную схему сосуществующих поколений, их составили Ба и
отец, Ди и Ю. И в то время как Ба готовила отца к деятельности поистине
духовной - включая французский и немецкий языки, Ю как-то естественно
оказался приставленным к службе быта, поскольку конкретные жизненные заботы
принадлежали ведомству Ди. Конечно, в таком описании семейной диспозиции
есть-таки доля лукавства, за каждым е„ пунктом стоит маленькая оговорка,
некая таинственная неясность. Например, почему вс„ же именно Ю стал играть
на скрипке, а отец - увы. Но именно оговорки и неясности делают м„ртвые
схемы живыми.
Итак, отец с самого начала получил преимущество перед Ю. И что бы после
ни происходило, он этого не забывал, и не давал забыть другим. Даже свои
несчастья он использовал, чтобы напомнить всем о сво„м врожд„нном
преимуществе, освещая их так, что они сами становились очередным его
преимуществом. Делал он это необычайно ловко, подобно умелому фокуснику,
превращающему неприятную пустоту ящика - в приятного голубя или зайчика.
Продемонстрировать сво„ умение он был готов в любой час суток, на любой
сценической площадке. Но в конце концов любимой его сценой стала наша
столовая комната, а излюбленным часом - тот, когда вся семья собиралась к
обеду за овальным столом. Сценой, разумеется, вынужденно любимой: боюсь,
другой у него к тому времени просто не осталось. Но не стоит забегать
впер„д...
Из своего преимущества в восемь лет отец несомненно извлекал выгоды и в
школе, где они с Ю учились. Со своей стороны это же мог бы делать и сам Ю,
ведь отец был с первого до последнего класса отличником, больше, чем
отличником - надеждой школы. Ему прочили великое будущее. О, опять оно -
будущее, вечно путается под ногами!.. Но вс„ же кое в ч„м эти надежды
оправдались, ведь к сорок третьему году из одноклассников отца осталось в
живых лишь трое, и среди них - он. Хотя и не вполне в целости, но вс„ же в
живых. Ю мог бы извлекать из репутации старшего брата выгоды, однако,
случилось совсем наоборот: на отца возлагались поистине все надежды, и на
долю Ю не осталось ни одной. Любопытно было бы глянуть на обоих братьев во
время большой перемены, но, кажется, это нелегко было проделать. Есть
подозрения, что там они никогда не встречались. А если и встречались - то
даже не здоровались. Известно ведь, к примеру, что отец намеренно
задерживался по утрам и выбегал из дому к первому уроку впритык, чтобы не
идти в школу вместе с маленьким Ю.
Вне школы отца учили немецкому, французскому и музыке. Музыка отпала
первой. Ба обнаружила в отце не только обычное упрямство, или какие-нибудь
частные дефекты дарования. Нет, он продемонстрировал, так сказать, полную
свою дефективность, в потрясшем Ба объ„ме, действительно уникальном: от
врожд„нного отсутствия слуха - до неспособности скоординировать самые
примитивные движения. Конечно, оправившись от потрясения, Ба приложила бы
все усилия к отцу и, может быть, чего-нибудь бы добилась от него. Но тут, к
счастью, на свет появился Ю. И через три-четыре года вс„, что касалось
музыки, перешло к нему. Кроме одного, кроме преувеличенных надежд насч„т его
музыкального будущего. Потрясение, испытанное Ба при обнаружении врожд„нного
музыкального уродства старшего сына, оставило после себя пусть и живописные,
но руины: Ба словно бы надорвалась в своих усилиях выстроить отцу
определ„нное будущее. И это, в свою очередь, подорвало усилия судьбы Ю. Ведь
Ба занималась с ним игрой на пианино довольно вяло, лишь по инерции, а
вскоре перестала совсем. И его инструментом стала скрипка, а учителем -
старая местечковая знаменитость, некий свадебный скрипач.

Вторым отпал французский. Выяснилось, что за пять лет обучения
француженка - барыня из бывших, жившая в соседнем доме - не смогла привить
отцу даже самые элементарные навыки речи. Для Ба это был второй удар. Не
замедлил последовать и третий: немецким отец овладел быстро и превосходно,
мог часами читать наизусть Шиллера и Г„те. Немец-эмигрант, коминтерновец,
сумел сделать то, чего не сумела барынька из бывших. Этот третий удар был
столь мощным, что Ба задумалась о причинах такой неиссякаемости источника
ударов. И пришла к выводу, что виновником по меньшей мере последней неудачи
был не совсем искорен„нный обычай е„ с Ди иногда говорить на идише. Она
немедленно приняла меры, чтобы хотя бы в будущем не получать ударов с этой
стороны, и с тех пор в доме говорили только по-русски, во всяком случае -
при детях.
Но барыня-неудачница вс„ же дала отцу кое-что, и этого никто не мог
отрицать, хотя с точки зрения Ба оно вовсе не было тем, что считается
полезным. Она разбудила в отце честолюбие, и прежде всего - рассказами о
своей прежней жизни в больших столичных городах, жизни бурной и блестящей,
только и достойной называться жизнью. Собственно, ни о ч„м другом
"француженка" и не умела говорить: с чего бы ни начинались уроки, она
немедленно сбивалась на эту тему. После таких разговоров у отца появилось
стремление стать не только первым парнем школы или городка, но и чем-то
большим. Границы жизни, до тех пор очерченные пределами местечка,
раздвинулись. Отец стал подумывать о сво„м будущем всерь„з, и в н„м сразу
проявилась ж„сткость. Он быстро приобр„л уверенную манеру держаться, вдруг
повзрослел, почувствовал себя утонч„нней своих родителей-провинциалов, и
даже на Ба посматривал несколько сверху вниз, будто уже глядел на не„ из той
столицы, куда только собирался переселиться. Естественно, замечая эту вс„
возраставшую его чужесть, и Ба вс„ дальше и дальше отодвигалась от него, и
вс„ ближе придвигалась к Ю. Зато девочки-ровесницы стали сходить от отца с
ума.
Ди отреагировал на такие перемены по-своему, попыткой приблизиться к
старшему сыну, занять место, оставленное Ба. Это удалось ему без труда, так
как он не спорил с новыми мечтами сына, а наоборот, придал им конкретные
очертания: в буквальном смысле слова. Он подсунул моему отцу свои альбомы,
те самые, которые аккуратно в„л по вечерам у себя в кабинете. В альбомах
содержались тщательно нарисованные самим Ди тысячи красочных картинок,
изображавших внутренние органы человеческого тела, здоровые и больные,
целиком и в разрезе. Качество рисунков было несопоставимо со всеми
существовавшими учебниками анатомии: Ди рисовал прекрасно. К рисункам
прилагались и комментарии, очень внятные и выполненные превосходным
почерком. Альбомы были произведением поистине художественным, и кто, как не
отец, мог бы это по достоинству оценить? Ведь он и сам неплохо рисовал, и с
удовольствием не только рассматривал, но и копировал рисунки Ди. С другой
стороны, крепко привитые барынькой растиньяковские мечты, и это сладкое
слово "Москва", не сходящее с уст, вечно звучащее по радио и фигурирующее в
заголовках газет, и в приложение ко всему - сознание своего преемственного
старшинства в семье, обеспечивающего свободу выбора... Взятое вместе, вс„
это определило отцу и будущую профессию, и место обучения. Он закончил
школу, тв„рдо зная, что и где будет делать. И с этим знанием уже не спорил
никто. Даже, по видимости - погрузившаяся теперь в воспитание младшего сына,
Ба.
Отъезд в Москву прош„л почти торжественно, ничто не предвещало разрыва -
в семье или судьбе. Но это был именно разрыв. Отъезд пров„л ж„сткую черту
подо всем, что осталось позади, в прошлом. Собственно, впервые в жизни отца
оно появилось: личное прошлое. Нет-нет, виновных искать не надо, их не было.
Были лишь участники. Всем им отъезд отца представлялся победным посольством
маленького городка в столицу государства, в высшие сферы бытия. А на деле он
стал вариантом эмиграции с неизбежным из не„ возвращением. Видно, эта штука
- эмиграция и, в той или иной форме, возвращение - врожд„нное семейное
свойство, воплощаемое в жизнь, пусть и своим особым способом, хотя б одним
представителем каждого поколения рода. Отец, без сомнения, наш„л бы что ещ„
добавить по этому поводу, если б глянул и на себя глазами своего Ломброзо: с
точки зрения врожд„нного сходства, а не приобретенных различий.
Ещ„ на вступительных экзаменах он стал лидером курса. А после первого
года - институтской знаменитостью. Его прекрасная память, уверенная манера
держаться - ж„сткая, с привкусом металла, но достойная, редкая тогда
внешкольная подготовка, вс„ это завоевало ему уважение преподавателей и,
опять же, девушек. Не следует преуменьшать значение последнего
обстоятельства для репутации лидера. Через год он крепко стоял на ногах в
сво„м кругу, и никто не сомневался, что ему уже приготовлено место на
кафедре института. Он сам нисколько в том не сомневался. Он даже стал
подбирать у букинистов свою будущую библиотеку, имея в виду квартирку,
которую ему дадут от института, когда прид„т время... Но, увы, куда скорее
пришло время совсем иное. Отец не успел съездить домой на каникулы после
первого курса. Началась война.

Он сразу же подал заявление об отказе от брони и с просьбой об отправке
на фронт. Такой поступок был очень естественен, как естественно было не
сообщить о н„м Ди и Ба. От брони отца не освободили, зато зачислили в
вечернюю группу, занимавшуюся изучением радиoаппаратуры, взрывных устройств
и немецкого языка. В этой группе он тоже быстро стал лидером. Продолжая дн„м
сидеть на лекциях в институте, он писал там вс„ новые и новые заявления, но
их не замечали, пока не было объявлено московское добровольческое движение.
Вот когда вспыхнула зв„здная минута отца: он стал застрельщиком движения в
институте. Но, в отличие от других застрельщиков, он отправился на передовую
с первым же отрядом, и через три дня уже лежал в медсанбате, имея пулевое и
два осколочных ранения. Он потерял ногу, вытаскивая с ничейной земли
м„ртвого приятеля, который через двадцать лет оказался живым и, главное,
невредимым. Началось его скитание по госпиталям. Четыре месяца прошли в
переносах его неподвижного тела из операционной в перевязочную и назад. Он
никогда не терял сознания, не умел, эта благословенная врожд„нная
способность не была ему свойственна. Привитые ему француженкой навыки не
производили на хирургов и сест„р впечатления, да и как он мог их
использовать, если был неподвижен? Зато он использовал другие свои качества.
Он комментировал все операции, производимые с его телом, перевязки, и нельзя
сказать, что вмешиваясь в этот эзотерический процесс, он приобретал приязнь
других его участников. Совсем наоборот, его очень невзлюбили. Сказать, что
эта нелюбовь к нему персонала была вредной для его здоровья или, скажем,
бесполезна - также нельзя. По крайней мере, он сам впоследствии утверждал,
что только эта неприязнь помогла ему выжить. Им меньше занимались, ему не
мешали, он был предоставлен самому себе. Своим знаниям и своему инстинкту.
В эти четыре месяца он утратил все признаки домашнего и другого
внешкольного воспитания. Из тембра голоса полностью исчезли остатки
мягкости, унаследованной от - или, точней, привитой Ди. Остался только
металл. Согласные он стал выговаривать так, словно записывался на пластинку.
Новое его лицо было больше похоже на маску, с глубоко врезанными морщинами и
неподвижными складками. Очки он потерял ещ„ в окопах, и решил не носить их
больше. Да и что значил небольшой врожд„нный дефект в сравнении с
новообрет„нным? К тому же у него начался парадонтоз. Постоянное преодоление
болей воспитало в н„м привычку к постоянному же проявлению воли,
непрерывному усилию жить, словно тяжело работать. Можно сказать, он стал
ходить в жизнь, как на работу. Готовность и желание сразиться, таковы стали
его отношения с жизнью. Он смотрел на не„ сквозь прицел, направленный на вс„
- и потому в никуда, ни на что конкретное, и воля заработала на саму себя,
на почти художественное - потому что бесцельное - проявление характера. Даже
победа над привычкой к морфию, заработанной в госпиталях, была таким
проявлением, не для выздоровления это делалось - для приложения воли к особо
трудной задаче. Он и проделал это без посторонней помощи, одиноким усилием
воли, такой вот художественный акт творения из ничего. Между тем, как уже
известно, его природные художественные способности были склонностью к
обыкновенному рисованию.
Из Омска, куда эвакуировались родители, приходили регулярные и спокойные
письма. Он отвечал редко, понимая, что эти письма приходят совсем из другой
жизни, забытой им и отпавшей от него, ненастоящей, подобной жизни в
какой-нибудь Африке или Америке, может быть, из не жизни вообще. Тот же
взгляд на вещи касался и семьи, да, родители представлялись ему отпавшей,
оторванной е„ частью, и тоже не совсем настоящей. Вс„ случившееся с ним отец
рассматривал как непоправимый разрыв с ними. То есть, разрыв со всем тем
наивным, что могло существовать лишь до войны, и теперь лишилось права на
существование. Писать этому наивному, на ту сторону, правду о войне и о
теперешней жизни? Нет, он не мог. А врать не хотел. Поэтому он очень редко
отвечал на письма. Тут бы следовало заметить: не потому ли и призрачный
Борис так редко писал Илье Борисовичу из своей Америки? Ну да Бог с ними, с
замечаниями.
Ди компенсировал молчание старшего сына перепиской со своими коллегами,
врачами госпиталей, по которым тот скитался. Они многое сообщили Ди, но вс„
же - далеко не вс„. И потому неожиданный, без предупреждения, приезд моего
отца в старый дом, куда незадолго до того вернулись и Ди с Ба, прин„с им
новые, унылые неожиданности: вид постаревшего на десять лет сына, его
проваленные щ„ки, упорное молчание, не последней причиной которого был
парадонтоз, молчание, вдруг прерываемое раздражительным металлическим
кл„котом, скрипучий протез в чрезмерно широкой штанине, ах, все эти
мучительные подробности неизбежного! Но Ди удавалось делать вид, что ничего
особенного не случилось, могло быть хуже. Его очки были преисполнены вс„ тех
же, довоенных мягких зайчиков. Ба обдумывала проекты, связанные со вторым
комплектом парадной скатерти. Ю путался под ногами со своими гигантскими
десятикилограммовыми гантелями... Вс„ это продлилось пять дней. А на шестой
отец уехал в Москву, доучиваться.

В институте он застал совсем новых людей. Из тех добровольцев, которых он
в сво„ время подбил отказаться от брони, почти никто не вернулся. Книги его
пропали. Как, впрочем, пропала из старого дома и библиотека Ди. Кроме его
альбомов. Кому они нужны? Девушки-однокурсницы уже успели окончить институт,
по-военному ускоренно. Заво„вывать снова лидерство? После того, что
случилось, это было невозможно. Протез ему сделали топором. Первые годы отец
предпочитал ходить вовсе без него, на костылях, пока не достал более или
менее усовершенствованное приспособление. Денег не было совсем. Он добывал
их продажей папирос врассыпную, и однажды его сволокли за спекуляцию в
участок. Что же, вс„ это отписывать домой, Ди и Ба? Ну - нет. Он совсем
перестал писать. Но учился по-прежнему ровно, хотя и без всяких дум о
будущем. В госпиталях он приучился пить спирт и курить. На этой почве,
очевидно, он сош„лся с девушкой, крупной блондинкой с гитарой. Но девушка
вдруг вышла замуж за проезжего малого, нелегально заночевавшего в их
общежитии. Малый прозывался Шереметьевым и утверждал, что он прямой
наследник графов. Возможно, этим он и привл„к блондинку. Они немедленно
поженились, и граф тут же исчез. Блондинка, кажется, пыталась что-то с собой
сделать, потом оставила гитару и вскоре институт. Незаметно для себя отец
сош„лся с другой девушкой, студенткой другого курса, на год младше, на
глазах которой проходил роман с графиней. Эта девушка сочувствовала отцу,
была на его стороне сломавшегося треугольника, сочувствие и легло в
фундамент впоследствии ревнивой е„ любви к нему. А стропилами этой любви
стали романтические костыли.
Студентка младшего курса, будущая моя мать, приехала из Якутска. По е„
утверждению, впрочем, не приехала, а пришла в Москву пешком с фанерным
чемоданчиком, косичками и надеждами поступить в оперетту. Е„ бабка прожила
жизнь в глухом скиту, а бабкина дочь, которой стукнуло двадцать, когда и до
скита докатилась гражданская война, неосторожно вынесла за оградку ведро
воды партизанам, попросившим попить. Через полчаса она тряслась на крупе
лошади командира отряда, неизвестно - на чьей стороне воевавшего. Два года
спустя отряд рассыпался, командир пропал без вести навсегда, а его подруга,
моя бабка, с годовалой девочкой на руках осела в Якутске. Там она занималась
театральной самодеятельностью от Наробраза, и приохотила к этому делу свою
дочь - мою мать: к тому и другому делу, как впоследствии выяснилось.
Фанерный чемоданчик не успел добраться до московской оперетты, началась
война. Тогда он круто изменил направление и появился в при„мной медицинского
института. Привычка же к Наробразу возобновилась после получения диплома,
когда мать, приехав с отцом в его родной городок, стала работать в
Горздраве.
Вс„, что составило отцовскую биографию после встречи с матерью, было
последовательной сдачей позиций: мо„ рождение, скромная защита диплома,
вместо кафедры - распределение на работу в провинцию. И в два сч„та он
оказался там же, откуда некогда так блестяще стартовал, в нашем старом доме.
Он получил место в областной судебной экспертизе и ожесточ„нно заметался по
районам, вскрывая чуть ли не каждый день обнаруживавшиеся в глубинке трупы.
У него появились уважительные причины для неявки к семейному обеду, и даже к
ужину. Таким образом, и Ба пришлось отдать врагу свою очередную позицию
обороны, часть традиции, совместные ежедневные собрания за столом - но не в
воскресенье, о, нет! Эту позицию она защищала бы до последней капли крови.
К счастью, этого не потребовалось. Отец и сам не собирался заходить так
далеко. Он и без того стал воплощением вызова домашнему порядку. Не говоря
уже о матери, свалившейся на голову Ди и Ба без малейшего предупреждения, то
есть - прямо за общий стол, сам отец являлся теперь туда, не переодеваясь.
Карманы его не очень чистого, а прежде, по уверениям Ю, очень элегантного,
пиджака топырились, потому что всегда были наполнены какой-то дрянью:
гайками, мундштучками, п„рышками, зажигалками... Крошками табака. Он всегда
таскал при себе трофейный браунинг, очень маленький и красивый, нигде не
зарегистрированный. И финский нож в ножнах, очень большой. Он объяснял это
тем, что глубинка не выказывала любви к судебным органам и не встречала их
оркестром. Ба молча сносила и это. Для матери браунинг был настоящим
кошмаром. Но она молчала не всегда.
Тот же браунинг служил мне иначе: воплощением некой мечты, возможно,
наследственной. Свято место, которое занимал в семейном пантеоне призрачный
наган исчезнувшего Бориса, время от времени пытались захватить вещи более
реальные, чем он, и потому законно претендовавшие на это место. Все эти
агрессивные вещи одним своим присутствием утверждали, и не без оснований,
что призрачность - штука подозрительная, что она есть не более, чем простая
пустота. Такие утверждения обладают большой степенью неотразимости, и я в
том убедился, когда мне однажды удалось заполучить в руки этот самый
браунинг. Поразительная, отнюдь не призрачная тяжесть его тяж„лого тельца -
на вид такого крохотного! - заставила меня упереть локоть в бедро. В тот
день убийственная машинка последний раз фигурировала открыто - вещью среди
других вещей: чашек, ложек, тарелочек... После этого она со света ясного
исчезла. А вскоре отец сдал браунинг в прокуратуру, и призрак нагана Бориса,
было утесн„нный в своей полноте, снова занял подобающее ему место:
царствующее.

День, когда я заполучил в руки браунинг, вне всяких сомнений был день
воскресный и, кажется, майский. Обед длился больше обычного, уже часа три,
потому что пришли гости: городской прокурор, очень толстый и вечно потный, с
женой. Отец с прокурором пили спирт. Наблюдая это, Ди объявлял о сво„м
присутствии особенно мягкими репликами. Уголки губ Ба опускались вс„ ниже по
мере того как графин со спиртом пустел. Спор между отцом и прокурором
начался, когда домработница Валя убирала грязную посуду, а Ба ушла на кухню
готовить десерт.
Тема спора была - чей пистолет лучше. У прокурора был также незаконный
трофейный "Вальтер". Спорщики отчаянно орали и жестикулировали.
Малороссийский акцент прокурора, оскорбительный для уха Ба нюанс, очень
быстро переш„л и к отцу. Мать с уже не каменным - стальным лицом смотрела в
одну точку, в пустоту между спорящими. Я крутился возле мужчин, благо мой
педель Ю на минутку вышел, точнее - возле пистолетов. В разгаре спора они
появились на столе, началась неизбежная демонстрация вещественных
доказательств, разборка-сборка, щ„лканье... Прокурор опасно побагровел и
зашмыгал носом. Он устал, исчерпал все свои доводы и, грустно оглядывая
комнату в поисках новых, заметил меня. Ему показалось, что я и есть
последний, решающий довод.
- Стрельнуть хочешь? - спросил он, отдуваясь.
Отец лишь криво ухмыльнулся. Таким аргументом взять его было нельзя.
- Толстый дебил, - сказала мать. - И худой дебил.
- Просто напились, - возразила прокурорша.
Обе они не предприняли ничего, что могло бы прервать развитие событий. Ба
начала резать пирог.
- Пусть щ„лкнет, - сказал отец, - ничего.
- Вот именно, - сказал прокурор. - Что ещ„ можно сделать такой хлопушкой?
Эта игрушка, дамы, для вас. Щ„лкать орешки.
С издевкой глядя на отца, он перед„рнул затвор и подал мне отцовскую
машинку. Отец промолчал. Я вцепился в браунинг обеими руками, он оказался
неожиданно тяж„лым.
- Давай в форточку, - сказал прокурор.
За форточкой на лайковом небе сияло солнце, похожее на брошку Ба, лежащую
на ладони, обтянутой тонкой перчаткой. От солнца расходились концентрические
зел„ные круги. Я не успел поднять руки в нужную позицию, так как
непроизвольно раньше времени нажал спуск. Пистолет вырвался из моих пальцев
и тупо ударился в пол. Щелчок выстрела был не такой громкий, как этот удар.
В стекле под форточкой появилось отверстие, окруж„нное лучиками - второе
солнышко, нарисованное наивной детской рукой.
Ослепл„нный двумя солнцами, подлинным и искусственным, я задохнулся от
прилива короткого страшного счастья, и чуть не заплакал, осознав, что
счастье это непоправимо. Нет, не в смысле непоправимости содеянного -
разбилось стекло, нарушен покой дома, вс„ это пустяки. Случилось вовсе не
это. Просто я сразу понял, что мне никогда больше не представится такой
случай, а этот, подаренный судьбой с такой великолепной снисходительностью,
вмиг ут„к сквозь пальцы: в буквальном смысле, я сам выпустил его из рук. Вот
что на самом деле произошло.
Я мог бы заплакать и глядя на то, с каким отвращением Ди завертел в руках
столовый нож. Мать расценила мою гримасу по-своему. Остальные тоже. Ба
положила ладонь на мо„ темя. Но в полной жуткого содержания паузе,
наступившей после выстрела, чужая тень пронеслась над столом, прекрасная
железная тень, одна на всех. И е„ тяж„лое дыхание учуяли все. И на сумрачные
лица сидящих и стоящих вокруг стола легли сумерки е„ крыльев.
Я мог лишь молча подозревать, что нас объединило одно и то же чувство.
Молча, потому что это подозрение, эту аллегорию, нет, этот
железно-прекрасный символ нельзя было перевести на язык слов. Тяжесть
аппаратика, несоизмеримая с его величиной, ж„сткая отдача после невинного
щелчка, волшебный восход второго солнышка, вспыхнувшего на таком расстоянии
от ч„рной дыры дула, сладкая дрожь в коленях, и главное - мо„ собственное
увеличение в размерах, да, я сам мгновенно увеличился до размеров взрослого
человека, ещ„ больше, удивительно, как меня могла вмещать эта комната! Я
слышал уже е„, лопающейся по швам, предсмертный храп. Как это можно
высказать словами? А то, что весь город, с его людишками размером не больше
муравь„в, а над ними один лишь я, мощный, потрясаемый сладкой дрожью - как
высказать это? Одно только смущало, омрачало сладость послевкусия выстрела:
следовало, вс„ же, нажимать спуск вовремя. Ну да поздно, следующего раза не
будет. Вс„ позади. Теперь только молчать и плакать в молчании... Такая
мелочь, вс„ же, этот щелчок. Откуда же взялось странное молчание, поразившее
всех сошедшихся у стола? Да, именно в таком поразительном молчании, как
молчат после сходки с женщиной, заканчивался обед. И никакой другой к
десерту музыки: только молчание.

Пусть продлится оно ещ„ немного, и на его фоне чуть продолжится, снова
выступит из него было прерванное генеалогическое повествование. Пусть теперь
молча выступит к нам из молчания скромный Ю.
Отъезд отца на уч„бу в Москву стал для его младшего брата тем же, чем для
Ди некогда был отъезд Бориса в Бельгию. Поскольку этим сказано вс„ и уже
давно сказано, повторяться нет нужды. Ю продолжал учиться в той же школе, и
освещавший е„ отблеск славы отъехавшего брата чуточку освещал и ему начало
дороги жизни. Очень скромный отблеск, он позволял Ю лишь уверенно держаться
на вторых ролях - не больше, но и не меньше того. Сам по себе он был бы
совсем незаметен, он и учился незаметно, и так же незаметно занимался
спортом и музыкой. В простом постоянстве простых занятий, в отличие от Sturm
und Drang отца, сменяющихся м„ртвыми паузами оцепенения, и сложился стиль Ю.
Войну он прожил с Ди и Ба в эвакуации. Вернее, при Ба, несмотря на то,
что где-то рядом находился и Ди. Его никогда не отрывало от Ба, как это
произошло с отцом, оберегало от внезапных перемен, и это помогло укрепиться
простому стилю Ю. В Омске ему стукнуло четырнадцать, он пош„л работать на
завод. Его частенько бивали, за то, что он был чужак: из Европы, из
интеллигентной нерусской семьи, сын начальства - Ди был начальником
госпиталя. Но Ю так же простенько и постоянно стал заниматься гантелями и
боксом, и вскоре отбил - в буквальном смысле - у желающих охоту сделать его
козлом отпущения. Ба и Ди понятия обо вс„м этом не имели. Вместе с ними Ю
вернулся в старый дом. Он починил окна и двери, наладил добычу продуктов и
угля. Он натирал полы и мыл посуду, и делал это, пока снова не появилась
домработница, которую он же и умудрился в то невозможное время раздобыть, а
потом и Изабелла, привлечь которую было не менее трудно, чем домработницу.
Спорт и скрипка отошли сами по себе, без трагедий, так же незаметно, как и
вс„ другое, что касалось Ю. Даже для Ба - совершенно незаметно. Без привкуса
трагедии она восприняла и то, что Ю поступил в педагогический институт в
этом же городке и опять-таки остался при ней. И без разочарования то, что
ему предстоит быть обыкновенным учителем литературы и языка в той же школе,
где он ещ„ недавно был учеником. И откуда, несмотря на все бурные события
последних лет, включая оккупацию, когда в этой же школе разместилось
отделение гестапо, ещ„ не выветрился дух его старшего брата: дух несбывшейся
надежды. Несмотря на вс„ это - без разочарования.
Ю было двадцать, когда он женился на Изабелле, своей однокласснице, и
вв„л е„ в дом незаметно и просто, ничуть не потревожив Ба. Ей не пришлось
отодвигаться и освобождать для вновь прибывшей жизненное пространство.
Впрочем, Изабелла уже давно бывала в нашем доме на правах подруги Ю. На его
образе жизни женитьба нисколько не сказалась, он продолжал таскать по утрам
гантели, а по вечерам - толстый том Пушкина. Он выработал себе учительский,
как это он себе представлял, голос: мягкие, ласкающие интонации, и такие же
манеры. Образцами ему послужили, конечно, Качалов и Ди. Кто отныне
сомневался в том, что Ю - душка? Ю - славный, Ю - добрый, Ю - честный, но
вс„ же... Нет, не стану уточнять значение этого "но", однако, нельзя не
заметить в н„м призвук сожаления о тех навсегда ушедших, безжалостно
отрезанных от всех временах, когда это "но" не было ещ„ полум„ртвым
реликтом.
Жизнь в этом реликтовом "но", продремавшая все годы войны в сво„м коконе,
пробудилась, когда в старый дом, в этот пытающийся воскреснуть мирок,
приехали мои отец и мать. Когда обнаружилась идущая полным ходом поляризация
элементов, когда-то бывших ипостасями единого. Нежные реликтовые растения,
тщательно оберегаемые в своих парниках и теплицах, в тайниках душ Ди и Ба,
со страхом и болью взирали на наступление молодой поросли нового времени,
агрессивной и беззастенчивой. Отступая перед этой беззастенчивостью, или
пытаясь умиротворить агрессию, реликты предлагали заключить мир, или, хотя
бы, временное перемирие. Они пытались приласкать новопришельцев, задобрить
их, вплести их или вплестись самим в новое единство - вс„ напрасно, все
усилия приводили лишь к обострению конфликта, к ускорению поляризации.
Моя мать послужила этой поляризации совершеннейшим катализатором, лучше
не найти. Если Изабелла росла под боком у Ба, и ничего особенно неожиданного
в е„ переселении к нам в дом не было: маленький сюрприз состоял лишь в том,
что невестой Ю поначалу считалась вовсе не она, а е„ сестра Жанна, в
сущности - какая вообще-то разница, то с матерью дело обстояло совсем иначе.
Она была телом совершенно инородным, в буквальном смысле. В конце концов, в
отношении к ней выработался некий принцип, но он скорей свидетельствовал об
отказе решать проблему, чем о победе той или другой позиции. Этот принцип -
осторожность, и ещ„ раз - осторожность. Таков был негласный девиз семьи в
этих отношениях. С матерью никто никогда не спорил. Кроме, разумеется, отца.

Ба, справедливо не рассчитывая на свои возможности в смысле исполнения
какого бы то ни было девиза, решила заменить его простым молчанием. И опять:
в буквальнейшем смысле. Я не помню, чтобы Ба когда-нибудь обратилась к
матери с вопросом. И я так же не припомню, чтобы мать обратилась с
чем-нибудь к Ба. И мать была в этом пункте очень, очень осторожна.
Осторожное молчание сторон особенно подч„ркивалось тем, что Жанна, сестра
Изабеллы, получила компенсацию за понесенные ею убытки в деле женитьбы Ю.
Хотя, конечно, с уверенностью утверждать, что это были именно убытки, а не
прибыль, не стал бы никто. С Жанной обращались подч„ркнуто по-родственному,
почти нежно. Мать понимала смысл этого молчаливого и, думаю, неосознанного
заговора против не„, но помалкивала: вс„ та же осторожность, но и куда
больше е„ мысли занимала графиня Шереметьева. Следы, оставленные хищными
когтями графини на сердце матери, были ещ„ свежи, хотя след самой графини
уже давно простыл. Может быть, именно поэтому мать легко упоминала е„ при
всяком удобном и неудобном случае, именно потому, что графиня осталась
далеко за кормой и этот риф стал абсолютно безопасным. Ко всему, Жанна была
для матери предметом, который нельзя понять - так как невозможно было себе
представить, что же, собственно, хочет это птичье существо, чего ему,
собственно, от жизни нужно. При самом предвзятом отношении - только одно: а
ничего. Вес„лый щебет, вот чего ей нужно от жизни, этой Жанне. А он и так у
не„ есть, она и так щебечет, и таким образом, вс„, что ей нужно - это она
сама, Жанна. Всякий решил бы то же, глядя на не„. Вот почему отношение к
этому вопросу матери было довольно вялым.
Тем не менее, глядя на подч„ркнуто т„плые отношения семьи с Жанной, мать
ощущала, пусть и вялые, уколы самолюбия. Виновника же искать долго не
приходилось, ведь в том, что Жанна вообще появлялась в доме, был виноват Ю.
Естественно, мать открыто невзлюбила его. И если ко всем другим она
применяла декларацию осторожности, и даже старалась поворачиваться к ним
своими лучшими сторонами - в том числе и лучше защищ„нными, то по отношению
к Ю она сняла с себя эти обязательства. Она обратила на него всю
свойственную ей агрессивность, и в этом нашла общий язык с отцом. Ведь и он
привык обращаться с Ю как с вечным младенцем, к тому же не имеющим того
врожд„нного преимущества, которым обладал сам отец: первородства. Когда они
были детьми - возможно, такие отношения могли выглядеть и мило. Но теперь,
честно говоря, отец обращался с Ю попросту недостойно грубо. Он этого не
замечал, а если замечал, то как следствие - ещ„ больше упорствовал в своей
грубости, испытывая понятное раздражение. Своей агрессивностью, направленной
только на Ю, мать как бы поддерживала право отца на его грубость. То есть,
как уже было сказано, она исправно исполняла роль катализатора в деле
разложения семьи, и катализатора эффективней не приходится желать.
По мере углубления поляризации, Ба вс„ больше подч„ркивала свою
собственную независимость от этого процесса, отодвигаясь вс„ дальше от всей
семьи в целом и отодвигая е„ от себя. Как и весь материальный мир. Вс„
заметнее становилось е„ снисходительное безразличие к его существованию. В
этом отодвигании от себя мира она употребляла способы милые, но комичные.
Например, выказывая полное пренебрежение неотъемлемому свойству мира -
движению времени - она решительно отказывалась менять свой лексикон. И,
резко отличаясь в этом от ж„н других врачей, по-прежнему говорила
"градусник" вместо "термометр", или "укол" вместо "инъекция". Под давлением
неизбежных обстоятельств - из ведомства Ди и Ю, низменно бытовых - по
первому пункту был вс„ же принят компромисс. И градусником стал называться
прибор для измерения температуры в комнате или за окном, а термометром -
устройство для определения температуры тела.
По второму пункту в компромиссах нужды не было, напротив, на н„м можно
было взять реванш и не только вернуть потерянное на первом - а и завоевать
новую линию обороны. Уступив в одном, продвинуться в другом на шаг впер„д,
то есть, по существу - назад. Тут сам Ди стоял на тех же позициях, и даже на
более радикальных, благодаря врожд„нной неприязни к ранящим человеческие
тела предметам, пусть даже и таким полезным, как шприцы. Чья польза,
впрочем, не была такой уж несомненной. Во всяком случае - такой, без которой
нельзя обойтись. Скептицизм на их сч„т усиливался и тем, что эти колкие
предметы непосредственно касались частей тела, самой природой отодвинутых в
места укромные. Подмышки и ягодицы - и сами вещи, и обозначающие их слова -
достаточно унижают самого их обладателя, что ж говорить о наблюдателях? Эти
части организма никогда не фигурировали в семейных разговорах, лишь иногда и
с трудом просвечивая в выражениях "под рукой" и "мягкие ткани". Имеющий
отношение к одной из мягких частей ж„сткий пипифакс тоже подвергся
некоторому смягчению, было принято произносить - правда, с тонкой усмешкой:
папир-факс. Даже в своей лечебной практике Ди редко прибегал к инъекциям,
поэтому реваншистское решение Ба исключить и слово "укол" из обихода не
вызвало его протестов. И когда ему, вс„ же, пришлось сделать мне прививку
против полиомиэлита - заболел кто-то из дворовых - то за операцией было
закреплено официальное кодовое наименование: "потерпеть маленькую
неприятность". Этот код был удачной находкой, так как мог охватить множество
внешне различных - а по внутренней непристойности равнозначных происшествий.

Учитывая вс„ это, трудно вообразить, какое же потрясение испытали Ба и
Ди, когда отец вдруг стал анатомом, нет, совсем жутко: патанатомом,
судмедэкспертом. А какое, когда они услыхали от него слово "жопка", правда,
смягч„нное до "попки"? Да, испытали, хотя и приложили к такому реультату
свои собственные усилия - но ведь о том не подозревая! Потому-то последствия
неосторожных усилий и оказались совершенно неожиданными. Вот откуда,
вообще-то, берутся все потрясения.
Слова, и особенно имена, играли в укладе дома, поддерживаемого Ба руками
Ди, роль, значение которой переоценить трудно. Неизменность языка хранила
драгоценный уклад, а постоянство уклада укрепляло уверенность в неизменности
и постоянстве всей жизни. Исключение было сделано для идиша: если на н„м и
говорили, то не при детях. Причины этого в общем-то ясны, распространяться
тут нечего, достаточно лишь сказать, что в то же исключение попал и
эсперанто, которым Ди тоже владел в совершенстве. Каким образом это
происходило, как слова могли оказывать влияние на жизнь, как конкретные
факты этой самой жизни не разрушили уверенности в е„ над„жности? Вот-вот,
как раз исключения и проливают свет на столь непростой вопрос. Ну и
уверенность в над„жности, конечно, тоже: ведь она сама была фактом той же
жизни.
Ну да, ведь она была порождением того же заповедника, из которого вышла в
жизнь сама Ба. Если, разумеется, е„ генеалогический блокнот был заполнен
фактами, а не ложными воспоминаниями. То есть, чужими, но принятыми на свой
сч„т воспоминаниями, взятыми из прочитанной в детстве книжки, или из той
прогулки с няней в киевских Липках, когда случайно наткнувшись на чей-то
запущенный сад, и роскошный особняк в этом саду, она подглядела за богатой
чугунной оградой недосягаемый чужой заповедник, который со временем стал е„
собственным: в памяти, лишь только в памяти... А владельцы заповедника - е„
родителями.
Возможно, эта утраченная собственность, как и весь блокнот, была лишь
особенностью устройства самой Ба, а не жизни. Как бы то ни было, а Ю перенял
от не„ эту особенность. И прежде всего - традиционный для Ба способ защиты
от наружных перемен: неизменность лексикона, несвойственный поколению Ю
консервативный склад речи. Когда мне случалось, забывшись, назвать его
просто Юрой, или, упаси Господи, дядей Юрой, он прежде всего внимательно
осматривал меня с ног до головы, потом останавливал взгляд на моей
переносице, брал своими железными пальцами мою руку повыше локтя, сдавливал
- жутко болезненный и сильнодействующий при„м, клянусь! - и чрезвычайно
задушевно вопрошал, придавая своему голосу качаловский излюбленный тембр: "И
так и что? У тебя что-то случилось, нет? Тогда зачем так грубить, не
понимаю. Послушай, никогда не следует отыгрываться на других, когда у тебя
неприятности." После этого он ещ„ крепче сжимал пальцы. Я корчился от боли,
но терпел: я уже тогда отлично понимал его. Да, он был прирожд„нный,
врожд„нный педагог. Как и Ди, только тот действовал без пальцев и пожатий:
когда его якобы случайно называли дедушкой или дедом, любимая каверза отца,
один только взгляд из-за очков - и этого бывало достаточно, чтобы отрезвить
каверзника. Точно так действовала и Ба, когда кто-нибудь говорил ей
"бабушка", или сам Ди грубо ошибался, обратившись к ней по имени: Бася. К
своему взгляду - так похожему на взгляд Ю или Ди в тех же обстоятельствах -
она присовокупляла и несколько слов. Всего несколько, но они стоили
судебного приговора виновному. "К сожалению, я переоценивала тебя,"
произносила она, "это будет мне уроком на будущее." О, это будущее! Господи,
что оно так им всем далось! Сколь напряж„нного внимания к себе ты требовало
от них, сколько в тебе уверенности... И никакой, увы, в тебя
проницательности. Как это ни горько сознавать - ровно никакой.
Может показаться, что я насмешничаю, рассказывая об этом, злословлю о
вещах, для некоторых - очень многих - читателей святых. Что ж, может и так.
Смеялся же я на похоронах Ба. Меня привезли туда из школы, я по дороге
догадался - в ч„м дело. В доме было полно народу, я расплакался и никак не
мог остановиться. Отец гладил мо„ темя, это было такой редкостью, что я и не
хотел останавливаться, искусственно подст„гивал свои рыдания, пока не впал в
истерику: уже лишь наполовину искусственную. Поэтому позже, на кладбище,
меня к могиле не взяли, а заперли в машине. Оставшись один, я перестал
плакать. Просто так сидеть мне быстро наскучило, и я стал заниматься
полезным делом, тренироваться: колотить биткой по монетке, эта игра была в
большом ходу в Большом дворе. Через минуту я развеселился вполне, даже и
хихикал. А когда в поле зрения попадало зеркальце заднего обзора, а в н„м -
моя косая физиономия с увеличенным до неприличия левым глазом, различные
ст„кла в очках были подобраны соответственно моим разнообразным врожд„нным
дефектам, я дико хохотал, высовывал своему отображению язык, и вообще корчил
ему подлые рожи, как запертая в клетку обезьяна. И опять не мог, и не хотел
остановиться, хотя меня никто теперь и не гладил. Совсем даже наоборот: я
отлично понимал, что меня не погладят по головке за такое поведение, и
поглядывал - не возвращаются ли от могилы наши. А когда увидел их -
веселиться перестал, и потому до вечера пользовался их необычно внимательным
ко мне отношением, то есть, исчерпал его полностью: назавтра его уже и след
простыл, потому что... потому что рак на следующий день не свистнул.

Итак, трюки, употребляемые Ди и Ба, чтобы как-то приладиться к новым
временам, оказались непригодными. А сами эти времена слишком сложными для
того, чтобы с ними легко можно было ужиться людям, начинавшим вместе с
временами старыми отступать в полубытие. Им оставалось лишь одно: чуточку,
то есть - благородным образом сопротивляться. Способы сопротивления
действительно были иногда очень благородны, вспомнить хотя бы скатертное
платье или красноречивые молчания. Но куда чаще эти молчания выглядели как
проклятья по неизвестному адресу. Как ожесточ„нные выпады в никуда с
желанием что-то опровергнуть. Но что же? А ничего... Не Жанну же Цололос,
сестру Изабеллы, не домработницу Валю же.
Сдавая новым временам позиции, Ба с Ди раньше принятого позволили мне
передвигаться по дому самостоятельно. Правда, были приняты меры
предосторожности, изобретательнейшая из них - предохраняющий от ударов
ватный бублик на голове, с ним я смахивал на одуванчик. Вот почему выражение
"дырка от бублика" имеет для меня нетрадиционное значение, ведь е„
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Из дальнего коридора за нами наблюдало зеркало. Мы обнаружили (поздней
ночью подобные открытия неизбежны), что в зеркалах есть нечто жуткое.
Х. Л. Борхес
... если вспомнить, например, что слухи на этот раз оказались частично
лживыми. Вместо тигров были медведи: медведица и два медвежонка. Конечно,
Жанна знала об этом заранее, но за столом благоразумно замолчала столь
важную деталь, способную разрушить самый хитроумный план. Хотя, казалось бы,
какая разница? И клетки стоят на том же месте, и кормят их в то же время...
Но благодаря этой уловке меня пронесло мимо рифа, столь неутомимого в своей
жажде разрушений.
Умолчание, простая обмолвка, или просто ложь, все они частенько
оборачиваются пользой для справедливости, правды и устойчивости дар„ной
Богом естественной иерархии: такая вот триединая пища для сердца и ума.
Пусть эта пища не соответствует вкусам какого-либо коня, дар„ному в зубы не
смотрят. Что может знать конь, в самом деле, даже и о своей-то личной
пользе? Только, что ему полезны трава и сено, потому они и приданы его
конюшне. Даже конюхи его - и те не подозревают, что по ночам, когда они
дрыхнут, какой-нибудь татарин Ахметов умыкает этого коня, и там, на воле, со
скрипучим седлом на холке или скользким бензиновым баком у ягодиц... конь
нарывается в чистом поле на ов„с и приобретает совсем иной взгляд на жизнь:
триединый.
Эге-е, да с воли совсем иначе смотрится и дом родной, родимая конюшня!
Эге-е ж, да она ведь тоже естественно триедина! Так же естественно, что
конь, приобретя новый опыт, теперь сознательно устраивает и в себе самом
такое же триединство, вырабатывает кодекс, помогающий ему избегать лишних,
наружных и внутренних конфликтов.
Беглец от конфликтов, беглец из собственного дома, лазутчик в миры иные,
он теперь свой парень в каждом из них, шпион, владеющий чужими секретами, а
никто и не подозревает о его роли соглядатая. Он - следователь, ведущий
следствие на самых выгодных условиях, ведь он может незаметно пользоваться
плодами чужих расследований, неосторожно выложенными перед ним где-нибудь за
завтраком, или между тренировками. Присутствие во всех мирах - и
независимость от них, пусть и ложная, бывают ли условия выгодней? Да,
независимость в этом случае и истинна - и ложна, то есть: истинна, потому
что ложна, как и всякая конская истина. А между тем, представляя в одном
мире - иной, в истине - ложь, сам лазутчик оста„тся вне всяких подозрений и
упр„ков. Разве что, наткнувшись на нечто странное в н„м и затруднившись
определить - что же это такое, кто-нибудь назов„т его дикар„м или крамольным
еретиком. И, между прочим, правильно сделает, хотя бы потому, что одним
махом избавится от всех затруднений.
Говорят, у специалистов по называнию, у специалистов речи нынче
трудности, потому что раньше они пользовались эзопием, если употребить
выражение Ди, а теперь, мол, можно и надо называть вещи прямо. Урод? Ну, так
и говори ему в лицо: урод. То есть - плюнь такому коню прямо в морду, а не
по обиходным траекториям сикось-накось. Убедись только прежде, из
предосторожности, что это именно конь, а не верблюд. Говорят также, что они,
специалисты, прежде виртуозно пользовались способом сикось-накось, но теперь
этот способ совершенно устарел, а способу честному, новому, литература не
научилась, потому что и не хотела обучаться. И вот, покуда теперь она
поневоле учится, искусство речи гибнет.
Но речь ведь всегда - эзопий. И совсем не обязательно прибегать к таким
экстремальным его формам, к каким прибегал Ди: эсперанто или совсем уж
древнееврейский. Коню хочется обставить себе конюшню и волю вне конюшни, как
ему нравится, а не кому-то другому. Ему хочется поправить, а то и совершить
акт прямого творения, и не можется, ног не хватает, вот он и совершает его
сикось-накось, при помощи голосовых связок. То есть, при помощи
маловразумительного ржания, не слишком внятного, с овсяной кашей во рту,
сказания... Точнее, не забывать если цели ржания, иносказания. А потом, для
облегчения дела, конь собирает технику таких ржаний-иносказаний в опыт, в
кодекс. Но и техника его, и кодекс - это техника и кодекс иносказания, и
значит - всегда эзопия. Что ж за трудности объявились вдруг сегодня у
специалистов по ржанию, хоть и убедились они, прежде, чем начинать ржать и
плеваться, что перед ними тоже послушный брат-конь, не вздорный верблюд? А
встречный ветер, который заносит их плевки в морду собственную, хотя
предназначались они - другой морде, чужой. Специалисты просто забыли
справиться, что за погода нынче на дворе, и отсюда их трудности. Но погода
ведь, бывает, меняется, и направление ветра тоже... Погодите, вот он подует
в затылок специалисту, побегут по его лопаткам мурашки, сердце вскипит
восторгом сладострастия - и трудностей как не бывало. Ну, а эзопий останется
тем же эзопием, плюйся им хоть сикось - хоть накось: прямых траекторий, как
известно, не существует. Не признавать этого... вот она где, дикая ересь.

Не потому ли тщетны попытки, подчас отчаянные, высказать правду о ком-то
прямо ему в рожу, не получив плевок в свою собственную, и виновата вовсе не
погода? Правы ли китайцы, утверждающие, что человеческое ржание, речь
заключает в себе и правду и ложь одновременно, и именно тем она отличается
от пения птиц - или это касается только китайской грамоты? Если они правы,
то ложь - такое же содержание речи, как и правда, они равноправны. А
поскольку содержание прежде всяких форм - то ложь причина речи, а не
следствие е„. Ложь изначальна, как и правда, то есть, божественна, она -
такая же ипостась Бога, как и истина. Так что же, она один из богов? Значит,
богов много, значит Бог - боги? События, возможно, сами решат этот вопрос,
без нашего ржания, так что не будем забегать впер„д. Уже то, что речь ищет и
находит для божественной ипостаси название, заставляет попридержать е„. Тем
более, если это название - дьявол, прямой плевок в лицо Божеству. Известно
ведь: дьявол отец лжи. При помощи простого вычитания, сделанного речью из
боги, ложь предста„т порождением дьявола, его воплощением, плотью - и
следует попридержать свою речь хотя бы тем, кто не забыл о происхождении
всякой божественной ипостаси из единства всех ипостасей. Всего лишь
придержать, не отрицать же то, что уже существует во плоти! Крамольной
дикостью было бы такое отрицание действительности: вычитание уже сделало
плотской саму речь, дало тело этому дьяволу, он получил плоть, и я тут о н„м
- по его подсказке - рассказываю. По подсказке техники и кодекса сказания?
Да, но копн„м глубже: их основы, синтаксиса речи. Это он - дьявольская
плоть.
В самом деле, руки-ноги, печень-сердце, и даже голова этой плоти, короче,
е„ последовательная связность, если даже и не осмысленность, - вс„ это члены
тела дьявола, то есть, содержащейся в речи лжи. Вовсе не правды, правда-то
как раз бессвязна, даже если и осмысленна. Обе они вместе - боги, выражают
собой их несказанную истину, включающую в себя и утверждение-правду, и
отрицание-ложь. А вычтенная из них ипостась, дьявол-синтаксис, бер„тся
высказать хотя бы часть этой истины: ложь, придавая именно ей утвердительное
значение. И это значит - превращает противоречивую всеобъ„мную истину в
однозначную правду, плоскую правду и только правду, то есть, опять же -
лж„т. Вот где кроется ответ на труднейший китайский вопрос: как это зеркало,
отражающая действительность речь способна - нет, не соответствовать
действительности, это-то совсем не трудно - способна искажать е„, каким
тонким средством она это делает? Мать ошибается лишь наполовину: ищешь
источник лжи - шерше ля фам, конечно, но только в третью очередь телесную
женщину или полутелесную графиню как носителей дьявольского синтаксиса, а во
вторую - оформленную им правду. В первую же очередь саму истину.
К примеру, женщина Кругликова утверждает речью, когда надо, что мать
пошла работать на Горздрав, потому что хотела заполучить квартиру. Знакомые
утверждают речью, где надо, что отец уволен с работы, потому что поспорил с
начальством, и не разрабатывал свою ногу, потому что... Правда это или не
совсем, или совсем нет? "Потому что" дьявола-синтаксиса отменяет эти
различия. Оно ставит на место взимоотношений правды и лжи взаимоотношения
слов "начальник" и "отец", "мать" и "Кругликова". Слова эти, возможно, ещ„
соответствуют правде, а вот отношения - уже никак, ибо в них уже нет
множественности истины, принадлежащей всем боги, утверждена одна лишь их
ипостась: такая, а не иная. А теперь назов„м е„ правдой, чтобы избежать
последних затруднений, ибо она теперь одна, и крепко утверждена - а вс„
другое отринуто как несоответствующее действительности, стало быть, вовсе
несуществующее. Так, что ж нам ещ„ надо? А... утвердить кодекс, подробно
указующий, как такую операцию наилучшим образом проделывать и впоследствии.
Ну, это уже совсем л„гкая задача, когда уже работает "потому что", и им
утверждена связь, последовательность самих последствий. За нею последует
логика, причинная связь между всеми событиями и вещами, не только этими,
исходными, а по их уже подсказке пойман и утвержд„н сам дух Творения! Но
если вглядеться в этого новоутвержд„нного духа, в н„м легко узна„тся дух
того же синтаксиса: вс„ тот же дьявол.
Задача и впрямь простая, достаточно употребить это "потому что", и любая
дрянная бессмыслица станет связной. "Я не думаю, что инфляция губительна,
потому что народ относится к ней спокойно". Любопытно бы узнать, заглянув
под черепную крышку сказавшего это, каким образом, глядя на инфляцию, он
получил именно такое "потому что", а не иное. Сам факт появления "потому
что", вс„ равно - какого, и не любопытен. "Это не так, потому что ещ„
Спиноза сказал и был уволен". С "потому что" вс„ уже ясно, но "и" тоже ведь
ничего не значит, кроме синтаксического союза, а между тем оно же -
оправдание действия, утверждение причины и следствия. Ту же роль играют
запятые, тире и так далее... Коварные роли играют построения, называемые
фразами: поставленная в конце их точка якобы свидетельствует о конце
высказывания и мысли. А она не свидетельствует ровно ни о ч„м, только о
самой себе в конце фразы. В крайнем случае, о том, что у говорящего вышло
дыхание и он нуждается в новом. Подла роль абзаца, с его помощью
акцентируется нечто вне зависимости от его действительного значения. Но
попробуй уклониться от требований дьявола-синтаксиса! Уклониться и сказать
что-либо связное без фраз, без верного склонения и падежа, так напоминающего
собой пад„ж скота от болезни Якова в сочетании с болезнью Боткина! Если
попробуешь уклониться, хотя бы свести лживые связи до минимума - с тобой
говорить не станут, не станут и слушать. Речь окажется тебе же не нужна, она
вообще перестанет быть речью. Так что же, желающему высказать правду следует
молчать? Но молчание ни о ч„м не свидетельствует, только о нежелании лгать.

Где ж настоящая, вполне соответствующая истине правда? А в подозрениях на е„
сч„т, в невысказанных подозрениях.
События ещ„ придадут ясности тому, что тут наговорилось вследствие
неумения придержать сво„ ржание. А пока можно уцепиться за подвернувшиеся
под руку, навернувшиеся на язык подозрения: в отношении меня - все они
базировались не на каких-то фактах, а на предданной уверенности в том, что
мальчишка не может быть не еретиком и не дикар„м. Не Каспаром Хаузером, на
выработанном семейном языке, не Маугли. Не гадким ут„нком. Для того и
воспитание, оно сделает его нормальным лебедем. Не одно мо„ семейство
исповедовало такую веру, время изобиловало пусть уже и не Павликами
Морозовыми, но его младшими братьями: Витями Малеевыми. Изобиловало повсюду,
в школе и дома. Эти ребята, конечно, не имеют прямого отношения - ни к этой
главе, ни к какой другой, зато имею я. Опасность, которую излучали все мы,
гадкие утята, конечно же заставляла обходиться с нами понастороженней.
Несмотря на любовь к нам, да, и любовь.
Итак, мысль о том, что можно было сбежать на Большой базар, не ставя
никого в известность об этом предприятии, появилась у меня значительно
позже, после того воскресного похода с Жанной. Но я не стал сожалеть о
запоздалости столь простой мысли, а столь же просто реализовал е„, учтя опыт
нелегальных проникновений на оружейный склад. Кодекс этого опыта, состоящий
из техники лицедейства, при„мов конспирации, выказывания якобы возросшего -
а на деле вовсе не существующего интереса к предстоящей школе, к Пушкину, а
теперь и к Некрасову...
- Не правда ли, отличный пример двусмысленности обаяния мудрого Вани?
Внимание к деталям:
- Не мудрого, а умного.
... кодекс, предусматривающий появление вовремя за столом, внятно
сказанное "спокойной ночи", ровно три минуты преднес на турнике, и солидное
замечание: надо купить гантели потяжелей, и ещ„ более солидное: ст„рлась
зубная щ„тка - хорошо бы купить новую. Привычка к таким при„мам работала и в
противоположную сторону, признаюсь - в первые дни я являлся на базар со
снисходительной миной, перенятой у Ба. И если б не Жанна, вряд ли бы так
быстро понял, что попросту смешон, не слоновая кость на серебряном блюде - а
собачья на алюминиевой миске.
Но я понял, и перестал корчить рожи, или с таинственным прищуром
оглядываться на улице. Моя собственная рожа сразу приобрела профессиональное
выражение, и само мо„ расследование тоже: профессиональную физиономию.
Благодаря такой мимикрии я через неделю после знакомства с цирковыми - Жанна
сдержала обещание - уже подводил кое-какие итоги. Вс„ вышло как бы само
собой, в любопытном Каспаре Хаузере, в свалившемся из мира иного Маугли
никто не заподозрил опасного шпиона и не удосужился скрывать от него свои
тайны. Соглядатаю предоставили возможность чувствовать себя свободно на всей
территории вокруг бочки и в ней самой, то есть, на том самом месте, где,
буквально, была закопана самая жуткая тайна. Свободно расхаживать по этому
месту, действовать, и видеть многое из того, что... например, как на этом
месте, не стесняясь моим присутствием - и не подозревая о том, что публика
на смотровой площадке уже собралась - Ася Житомирская приподняла юбку и
щедрой стру„й окропила арену, дно бочки. Этим актом она совершенно рассеяла
и мои подозрения в е„ причастности к захоронению младенца. Сама того не
зная, она первая выскользнула из расставленной мною сети. Я применил
отцовскую логику, задал себе вопрос, нет, не: могла ли такое сделать
Изабелла, а: могла ли Ася сделать такое на сво„м месте? И ответил на него:
нет, не могла. Ответ, как выяснится, ошибочный, но моя ли это личная ошибка?
Всякий на мо„м месте ошибся бы так же. Ухмыляющийся дьявол синтаксиса,
превративший ложь-отрицание в правду-утверждение, сделал эту ошибку тоже
логичной. То есть, неизбежной.
Столь же логично было бы удивляться тому, какое количество информации я
успел собрать в несколько дней, но только - если не знать е„ основного
источника, Жанны. Нет, не информации: живых образов, скрепл„нных всеми теми
важнейшими "к, с, у, над, за..." в единую постройку. Даже не скрепл„нных -
представленных ими. Эти частички, лишь на первый взгляд малозначащие, и были
носителями образов, были самими образами, а названия попавших в коллекцию
предметов как раз мало что значили. Это теперь, в попытке воскресить на
бумаге, снова материализовать извлеч„нные из памяти тени, вс„ поменялось
местами, предметы получили приоритет и почти вытеснили подлинно значительные
сущности, а тогда... Обидно, конечно, но что делать: эта попытка - попытка
лишь повторить, повторить, а не прожить. Прожить нечто вторично - никому не
доступный фокус. Прид„тся высказать крамольную мысль, поистине дикую, но
другие, понятно уже, редко приходят мне в голову: не только я смотрю на мир
чрезмерно, по-отцовски выпуклыми глазами того мальца, но и он сейчас смотрит
на мир моими. Тривиальная, как оказалось, стоило е„ записать, мысль: жив„м
только раз. Попробуем высказать е„ иначе... Тот малый и тогда смотрел на мир
моими теперешними глазами. Эге-е, это куда лучше сказано, совсем уж
еретически. Но повторяя повторяй, если воспользоваться языком пророческим,
полным не временных - вечных глаголов. Потому, перелистаем-ка мой
коллекционный каталог.

Первым номером, конечно, Жора Устименко, маленький человек. Очень
маленький человек, моего, собственно говоря, роста. У него вс„, как у
больших людей, только маленькое. Он курит только "Шахт„рские", цитирует
Свифта, любит бегать в Большой цирк - в другую часть города, только не
афиширует этого: он зол до тамошних баб из труппы лилипутов. Из них он
особенно выделяет тех, кто не похож на него самого, а именно - у кого от
пояса и выше вс„ большое, а вс„, что ниже, маленькое, ещ„ меньше, чем у
самого Жоры. Жоре почему-то такие нравятся больше, хотя и с подлинно
большими женщинами он имеет иногда дело, а что? Глянуть на фото - он
красавец. И ума ему не занимать, он знает, где находится самое слабое место
у женщины, и вообще у человека. Его собственное слабое место - желудок, он
напивается в два сч„та. Чревовещатель спаивает его, они пьют как бы вдво„м,
но Жоре мало нужно, после двух рюмок его валит с ног и чревовещатель
становится всевластным обладателем купленной не на его деньги водки. Жора -
шекспировский шут, у него развитой мозг, куча денег и цинизма. Он любит и
умеет поговорить, диалоги с его участием поэтичны и грязны одновременно.
Вторым ид„т Иван Кемпбелл, Ив, коричневый сугроб в белом костюме. Но
прежде него самого ид„т улыбка, с добродушными зубами, открытыми навстречу
противнику в каком-нибудь броске, или особенно мощном захвате в партере.
Отец Ива двадцать лет пропадал на Колыме и пропал, как сугроб, занесенный
угольной сажей. Негра там ели, по словам Ива, комары и гнус, а сам негр не
ел ничего. О сво„м детдоме Ив предпочитает помалкивать.
Третий - Сандро Сандрелли, человек-глаз. На н„м серая крылатка или просто
халат. У него есть протезы, но он их презирает, на них ч„рные перчатки. На
его ногах же - белые, запачканные на ступнях, с вензелем: SS. У него есть
монокль и славный сабельный удар, пробор в лаковых волосах. И у него прежде
всего зубы, всегда и везде. Известно, работа... Сандро, человек-выстрел,
бабы злы до него, а мужики - на него, отчего бы это? Вот, Жора да„т Сандро
прикурить, я отч„тливо вижу эту сцену, а курит ли тот? Или это тоже только
работа, вроде шиколата, который Жора, как известно, терпеть не может?
Дальше: Назарий Манукян, человек бочки, по прозвищу "мотобой". Харлей,
чай после попойки, пот после чая... можно снова влезать в седло. Его механик
по прозвищу "брат", звучит, однако, как "раб".
Ещ„ дальше: Жанна, третий глаз, смех и страх, дрожат коленки... Но это
уже было, и вообще: вс„ оно не дальше, а ближе. Ближе всего. О, Жанна!
Ася Житомирская... Кто она, и что?
Снова сугроб в угольной саже.
Полированный моноклем глаз, а ноги без перчаток отданы очень маленькой
женщине: стрижка ногтей.
Чай, водка и улыбка.
Толкучка на базаре, вся труппа из Большого цирка тут: торгуют шмотками,
иначе жрать нечего. Тут же их дети, почему-то с керосинками. Вагончики
высокомерно смотрят на это нашествие чужих... Кроме Назария. Он жив„т у Аси,
в городе?
Назарий ораторствует, и все заворожены: следят, как он двигается, словно
кошачье по клетке. Все готовы на вс„ - для него, а он принимает вс„ с
усмешкой. Он прям, в смысле откровенен, как сильная машина. Сколько раз он
падал? И вс„ ничего: разбился, отлежался, подъ„м и снова работа. Он ворожит
всеми, высшая каста, не просто дрессировщик - а укротитель металлической
свирепой кошки: мотобой.
А Ася? Ну что - Ася... стоит в бочке, или прода„т билеты. А чуть позже
уже и не стоит, а только прода„т. Зато Жанна стоит в бочке. Оплата по
маркам, то есть, прибыль делится соответственно рангу, касте. В сравнении с
зарплатой Большого цирка - и у низших каст это целое состояние.
Аккордеон на брюхе аккордеониста, чрево на пузе чревовещателя, сокращ„нно
Чрево.
Жора: меня тоже хотели придушить, в детстве, и это неплохо. Что именно
неплохо, почему - тоже?
А что за сари, откуда оно у Жанны, зачем?
Улыбка и работа, вс„ то же каждый день.
Работа... тут бы и покончить с нею, невелико счастье, этот минималистский
роман всегда один и тот же. Глава первая: Ася в бочке. Глава вторая: Жанна в
бочке. Глава третья: я в бочке... И последней главы не видать, при вс„м
минимализме. Каталог, который вед„тся до скончания века, ему можно
предпослать любое вступление - и нельзя достичь эпилога, не нарушив
избранного стиля.
Кратко, "очень кратко опишу свою жизнь до события самого важного: я не
заметил, как корабль отчалил." Что дальше - не так уж существенно, главное
событие уже произошло, и этого не заметил никто.
Ещ„ короче: "я люблю тебя..." - пальчик сорвался с ч„рной клавиши на
белую, пауза. Кого же на этот раз, кому именно посвящается эта глава? Опять
несущественно, само-то это событие уже тоже тут, пусть и не замеченное
никем: ведь мы с Жанной, что бы там дальше ни было, уже мчались когда-то
вместе. А что, собственно, было дальше? Эге-е...

Но однажды мы вс„-таки мчались вместе - разве этого не достаточно для
любви?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

У всякой дороги есть конец, коли отчалишь - то куда-нибудь уж и
причалишь. Но если свернуть дорогу в бублик, сцепив е„ начало с е„ же
концом, то получится бесконечность. Св„рнутая в цилиндр стенка бочки и есть
такая бесконечность, а уж если на утрамбованной земляной арене, ровно в
центре е„, сидит по-турецки механик по прозвищу Брат, ковыряясь в суставах
двух Харлеев и насвистывая нечто армянское, то тут пахнет уже и вечностью.
Я в нерешительности стоял на пороге бочки, на границе внутреннего и
внешнего, временного и вечного. Ступить на ту землю непосредственно...
Мне-то представлялось, что к моему визиту приготовятся пристойней: сделают
деревянный настил, или выложат мостовую. Бесцеремонный тычок в холку
пропихнул меня внутрь. После тщетной попытки сохранить равновесие я вывернул
влево и выбежал на трек. Устоять на н„м было вовсе невозможно и, проковыляв
по нему пару метров, я очутился вс„ же на той самой земле. "Земля", мрачно
сказал капитан.
- Верно, - сказал Назарий Манукян, входя вслед за мной: ему и принадлежал
тычок. - С этого и следует начинать. Ну-ка, ещ„ разок!
Мне была послана прекрасная улыбка, следовавшей за нами Жанне - вторая, а
потом снова мне: третья. Мне, не Брату, тот сидел спиной к нам. Это его
работа, сказал себе я, и ничего больше, помни об этом. А мотобой уже успел
обнять Жанну, и оба они с интересом рассматривали меня, мою нелепую фигуру,
широченные шорты, ш„лковую рубашку цвета раздавленной гусеницы с грубой
молнией, костлявые колени. И завернувшиеся бубликом носки. Указательный
палец мотобоя поглаживал складочку на жанниной шее, чуть выше обреза сари.
Это его работа, ещ„ раз напомнил себе я, не следует придавать этому особого
значения.
На н„м были белоснежные туфли и брюки. Шведка с высоким отложным
воротником, из которого выпирала загорелая шея. Чуть выше прозрачные глаза.
Вс„ вместе - светлое какао, или кофейное мороженое со льдинками. Я вообразил
себя рядом со всем этим, и мне, почему-то, сразу стало скучно.
- Давай, племянник, - сказал он. - Ещ„ разок.
Его указательный палец переместился на жаннину щеку и будто нарисовал на
ней крестик. А Жанна приняла эту милость как нечто будничное, с улыбкой.
Зачем она так охотно смеялась, птичка? Наверное, смех, так похожий на звон
стеклянного колокольчика с моей „лки, был тоже работой. Сходство стало ещ„
разительней теперь, когда та стекляшка уже перестала существовать, с хрустом
испустив дух под моим каблуком: жаннин колокольчик так же захрипел, и
зазвучал на добрую квинту ниже, будто и ей наступили на горло.
Я, разумеется, попробовал ещ„ раз. И опять мне удалось сделать всего три
шага, четв„ртый вернул меня на дно воронки. Я не муха, только такое резюме
смягчило бы позор провала.
- Не так, - спокойно возразил мотобой. - Смотри, как надо.
Он изящно вспрыгнул на трек и пробежал почти полный круг, быстро и мелко
перебирая парусиновыми туфлями. Он их ставил не так, как при обычной ходьбе,
а носками в одну сторону, влево, и тяжесть тела не переносил с опорной левой
ноги на другую, а как бы пропускал е„, прихрамывал на правую. Я сразу понял
этот при„м и попытался его использовать. Прежде всего - тоже, как и мотобой,
побежал направо. На этот раз вышло намного лучше, я пробежал с четверть
круга.
- Есть способности, - похвалил он. - Продолжай в том же духе.
Похвала его разбавила неприязнь, которую я уж начал к нему испытывать. Я
даже покраснел от удовольствия, и сразу же осознал это. Понимание мгновенно
усилило было приутихшую неприязнь, я опять насупился. Тогда и они, оба,
что-то осознали.
- Да нет же! - весело сказал мотобой. - У тебя получится. Публика ещ„
увидит тебя в седле. Но перед тем ты должен легко проходить полный круг
пешком. Так что... работай.
- Да на одно это уйд„т куча времени, - пробурчал я с уже неуправляемым
раздражением. - Когда же мне учиться ездить?
- Но ты же играешь на пианино гаммы, или этюды? - засмеялась Жанна. Мне
показалось, что с удовольствием. - И не спрашиваешь Ба, когда настанет время
для Лунной сонаты.
- Это не одно и то же, - возразил я. - Кроме того, я терпеть не могу
гаммы.
- Одно, одно, - сниходительно сказал мотобой. - Жанна права: рассуждать
тут не о чем. Делай, и вс„.
Кажется, урок перестал быть ему интересен, если и был.
- А без этого в седло - совсем нельзя? - спросил я.
- Нельзя, - сказал он. И добавил в сторону Жанны: - Что-то твой племянник
чересчур болтлив. Ты говорила, он умный. Его потребность усложнять простое,
вот что вы все принимаете за ум. Ему нужно принимать вещи такими, какие они
есть. Всем вам это нужно.
- Если б знать, какие они есть, - уп„рся я, несмотря на неодобрительный
взгляд Жанны. Или наоборот: в ответ на него. - Какой смысл может иметь это
хождение по кругу, если вс„ равно в будущем прид„тся ездить, вот что тоже
хотелось бы знать.

- Тут нечего знать, - оборвал он меня. - Это у вас там, дома, ты можешь
заглядывать в ящики, где от тебя что-то, допустим, прячут. Может, там, в
вашем доме, у вещей и есть какой-то скрытый смысл. И когда ты требуешь его
разъяснения, твои домашние умиляются: какой умный... мальчик! Здесь,
мальчичек, ты это брось, забудь. Здесь даже если кто и признает тебя умным
хлопчиком, то обязательно добавит: слишком умный. А ты знаешь, что значит
такая добавка... Хочешь здесь жить, и работать? Не лезь, хлопчик, в чужие
ящики. Оставь дома и дурацкие вопросы: что значит круг, зачем и как долго
круг, и так далее. Здесь круг есть круг, чтобы по нему ходить, а потом и
ездить, и ничего больше. Здесь вс„ ч„тко: да или нет. Можешь пройти или не
можешь. Можешь? Порядок, валяй дальше, учись ездить. Не можешь? Проваливай.
Он точно чувствовал, куда бить, и попадал в цель. Про ящики он, конечно,
высказался фигурально, а вс„ же попал прямо в точку. И про мо„ семейство
тоже: вроде он заранее знал, куда бить. Не от Жанны ли - не по Жанне ли... В
любом случае он мог быть доволен, на мо„м лице он находил немедленное
подтверждение тому, что попал, куда хотел.
Изменница Жанна укоризненно смотрела на меня, осматривала с головы до
ног, словно впервые видела, или будто я вдруг отказался от мороженого.
Рассуждения о том, что "здесь" вс„ иначе, конечно, были ей известны. Но вот
- понятны ли до конца? Можешь или нет, какая простота! А во мне вс„
протестовало против такого упрощения, против сведения тр„хзначного,
многозначного, плотно обступившего меня мира - к столь плоскому варианту,
как бы он ни был правдоподобен и эффектен. Я и простейший трек уже зачислил
в метафоры бытия, что же говорить о целом, содержавшемся в том "здесь"? И
хотя мо„ сложное отношение к факту ничуть не упростило отношений с ним, ведь
пробежать круг я не смог, о, неразвязуемый клубок противоречий, горькая
головоломка!... но и простота самого факта ничуть не изменила моей позиции:
я по-прежнему упорствовал в своих сложностях.
- В седло нельзя, - протянул я фамильярно, замечание о способностях
навело меня на такой тон: почти на равных. Отсюда же продолжение, из
материнского лексикона: - Хм. А куда можно?
В его глазах опять понимание, понимание и скука.
- Ладно, я тебя раскусил, - сказал он, чуточку и в сторону Жанны, словно
он и ей хотел преподать урок, продемонстрировать наглядные пособия по
предмету, уже давно изучаемому ею - с не слишком большим успехом.
- Ладно, - повторил он. - Тебя нужно носом сунуть, тогда ты поверишь.
Всех вас так же... Вам надо дать пощупать, иначе вы ни в какую. Что ж, давай
прокатимся.
- Не надо, - попросила Жанна.
- Ты займись-ка своим делом, закрой калитку. А про нас никто не узнает, -
подмигнул он мне. - Правда, хлопчик?
- Гроб, - у меня получился не басок, а меццосопрано.
- Горб! Прикуси язык, я суеверный, - усмехнулся он. - Эта машина в
порядке?
Брат молча кивнул, не подымая глаз и продолжая ковыряться в другой
машине. Жанна послушно закрыла калитку и привычно отступила на пару шагов,
по-видимому, е„ вера в искусство мотобоя победила опасения, столь схожие с
моими. У меня не было этой веры, и потому я боялся, откровенно говоря -
боялся смертельно. Хотя старался не подавать виду. Назарий подхватил меня
подмышки и усадил верхом на бак.
- Не обожгись вот тут, раздвинь копыта, - он тронул мои лодыжки. - А
колени сожми. Держись двумя руками, и покрепче. Страшно?
- Да, - вдруг честно признался я, с трудом выговорив и это, столь простое
слово.
- Отлично, - сказал он, садясь в седло позади меня и запуская двигатель.
- Не будешь бояться - голову сломаешь. Это после понятно будет, что боялся
напрасно. А сейчас бояться нужно, и так каждый раз...
Его локти плотней сжали мои плечи. Он крутнул ручку и конец фразы был
раздавлен р„вом двигателя. Подо мной содрогалось железное тело: чудовище
просыпалось, поз„вывая и потягиваясь. Клубы выхлопных газов вырывались из
него, из-под меня, казалось - из меня. Голову мне обложила пелена, похожая
на столь памятный, предохранительный ватный бублик. От его нажима вс„
поплыло перед глазами и раздвоилось: косоглазие получило подкрепление. Зато
страх сразу скукожился, ужался, оставив место для чего-то иного, может, и
для размышлений... Этот шутливый комментарий из более поздних врем„н, а
тогда я как раз перестал что-либо сознавать, кроме того, что лопатки мои
вдавило в грудь Назария. Стартовый скачок тоже прош„л мимо моего сознания,
перед моим носом как-то сразу оказалось неподвижное - а на деле бешено
вращающееся пупырчатое колесо и мчащийся ему навстречу, а чуть позже тоже
остановившийся, трек. Я прижался к баку, вцепился всеми конечностями во вс„,
что помогло бы мне удержаться в мо„м железном седле, сама кожа, мгновенно
покрывшись присосками - то есть, мурашками - прилипла к металлу. Вс„ мо„
внимание, хвал„ный мой ум, сконцентрировалось на одном: на напряжении
собственных мышц. Скорострельные залпы выхлопной трубы, стрельба врассыпную
раздвигающихся и возвращающихся на место сегментов трека - это до меня не
доходило, только после, когда пытка кончилась, я вспомнил и об этом.

Благодаря такой отстран„нности и от пространства, и от, стало быть,
времени, эта пытка протекала как бы вяло, лениво, не спеша. Трудно, поэтому,
сказать, сколько именно она длилась, минуту? Такое отстранение помогло мне
переварить эту минуту, да, восприятие тут ближе всего к пищеварению, ибо как
раз в органах пищеварения происходила наиболее бурная деятельность. В другой
ситуации эта деятельность назвалась бы как раз расстройством деятельности.
То же касается и органа памяти: почему-то мне казалось очень важным
запомнить ругательство, вложенное в мо„ ухо мотобоем на каком-то очередном
витке. Вероятно, тот оборот речи показался мне необычайно совершенным.
Я принял ругательство на свой сч„т и стал было сползать с бака, как если
б путешествие уже окончилось, и капитан объявил сво„: земля. "Сидеть",
однако приказал он, и я остался сидеть, вс„ в том же отупении. Задним числом
стало понятно, что ругательство относилось к перебоям в р„ве мотора, к
аритмичным, но выразительным паузам. Что это значит - осталось неизвестным,
так как заднее колесo вдруг занесло, и оказалось: машина уже стоит на
исходной позиции, двигатель молчит, Жанна помогает снять, отлепить меня от
бака, на котором остались влажные пот„ки... Ставят на землю, ту землю, и
отпускают на волю.
Да, мы уже стояли на исходной позиции, но бочка продолжала сама вертеться
вокруг меня, а я не мог ни распрямиться, ни даже развести судорожно сжатые
пальцы. Горбатый карлик, прошу прощения - маленький человек, с выпученными
глазами, на середине арены, на радость публике. В ряду наглядных учебных
пособий - наиболее наглядное.
- Ну, и как, хлопчик?
Cпрашивая, мотобой не глядел ни на меня, ни на Жанну, а на Брата. Тот,
наконец, оторвался от своего занятия и поднял лицо: навстречу. Странное
выражение было на этом лице, будто Брат проснулся и узнал, что проспал сво„
пробуждение. В Жанне тоже произошли перемены, она, невиданное дело, чуть
сутулилась - оборвались струны, натягивавшие ей осанку, отчего живот
выглядел вспученным. Руки е„ были сложены как раз там, на животе, словно и у
не„ были проблемы с пищеварением, или е„ туда ударили. Новая конфигурация
живота была этими сложенными на н„м руками подч„ркнута, объявлена.
- Нормально, - просипел я.
- Да уж... - протянул Назарий. - Значит, говоришь, машина в порядке.
В этот миг, ещ„ не зная скрытого смысла сцены, я испытал странное
злорадство. То ли жаннина поза, то ли выражение лица Брата, не знаю, но
что-то вдруг укрепило мо„ прежнее, было, ослабевшее упрямство в отношении
признания простых здешних истин. Мне было предъявлено наглядное пособие,
преподан урок, и я был готов подчиниться непреложности нового знания, но вот
- один лишь миг! - и вс„ вернулось на сво„ место. Ага, пусть-пусть, но мы
ещ„ поглядим, как оно на самом-то деле... так можно было бы описать это
место. Злорадное чувство укрепило почву под моими ногами, в буквальном
смысле, этот утрамбованный и выметенный кусок земли. Я смог даже выпрямиться
и расслабить сведенные судорогой мышцы. Хотя, если быть честным, с бурчанием
в кишечнике это чувство не совладало.
В тот же миг Брат поднялся на ноги, и теперь стоял в одной компании с
нами, если не считать мотобоя, по-прежнему сидящего в седле, упираясь
каблуками парусиновых туфель в утрамбованную прерию, и туда же взглядом. Это
выглядело так, будто он задумался о новых учебных пособиях, поскольку
прежние никого ничему не научили. Такую мысль можно бы назвать ясновидением,
но гордиться тут особо нечем: ясновидящими были в тот миг они все. И Жанна,
конечно, тоже.
- Не надо, - сказал она тихо и безнад„жно. Третий глаз е„, казалось, тоже
стал ч„рным.
Брат покорно сделал два шага в направлении Назария.
- Да уж, - сказал тот, - не надо. Следить за машиной, горбатиться не
надо. А гробиться на ней - надо.
Он продолжал сидеть в сво„м седле, как в кресле: свободно развалясь, как
если бы у седла были поручни и спинка, или в н„м самом не было костей.
Последнее ближе к правде, учитывая, сколько раз он падал и ломался. Поза
была знакома мне, точно так в сво„м кабинете сидел Ди, обдумывая диагноз и
решая, какие меры следует применить к больному. Точно такая же улыбка
затеняла его губы. Но на этом сходство кончалось: если у Ди после принятия
решения тень с лица исчезала, то у Назария - наоборот, лицо совершенно
потемнело. Оттого зубы его заблестели особенно ярко, уже не будничная работа
- а праздничная, все отличительные признаки кошачьего обострились, и он, в
мгновение собравшись - а в следующее распрямившись, нан„с снизу вверх жуткий
удар в челюсть Брата.
От неожиданности я хрюкнул, будто удар приш„лся в меня. А Брат перен„с
его молча, и так же молча поднялся на ноги, вс„ с тем же выражением
спокойствия... спокойного сознания своей вины. Он был такой маленький, в
сравнении даже и с сидящим мотобоем. Ни капли крови не выступило у него на
губах, а кровь должна была быть, я знал это по дворовому опыту. Такая
стойкость могла объясняться лишь тем, что этот удар был лишь звеном в цепи
предшествующего, и последующего, опыта, привившего Брату умение, навыки
обращения с ударами в лицо. Только успешным курсом уроков, вколотивших в
него знание, как следует держать удары. Он не отходил от Назария, чего я,
признаться, ждал. Но новых ударов не последовало. Вместо них был короткий
взгляд мотобоя: на Жанну. И тогда стало ясно, кому именно предназначался
этот, сегодняшний урок из курса, механиком давно пройденного. Брат просто
послужил очередным наглядным пособием, только и всего. Чувство вины охватило
меня, несомненно - то же произошло и с Жанной: она вдруг отняла ладони от
живота и закрыла ими лицо.

- Так, - заключил мотобой. - Тебе его жаль. А мне жаль себя. И вот...
Теперь он глянул и на меня. На миг нечто значительное почудилось мне в
его взгляде, будто там, в темноте, вспыхнула фара и осветила... Но что?
- Жаль мне и хлопчика. Если б что случилось...
Этим словечком "хлопчик", произнесенным с ожесточ„нным ехидством, он
успешно зав„л свой внутренний движок. Его сразу же выкинуло из кресла, и он
накинулся на Брата. Кормление кошачьих человечьим мясом, от двух до тр„х.
Отсутствие крови после первого удара, надо полагать, просто взбесило его, не
меньше, чем продолжающая висеть над ним необходимость утверждать в нас
простые истины.
Зрелище было жуткое, как и всякое упорное утверждение истин. Он избивал
маленького Брата ногами, обутыми в парусиновые туфли. Наверное, и мне
следовало закрыть лицо ладонями, но я этого не сделал, хотя и обдумывал
такой вариант: обдумывал, странно сказать, очень хладнокровно. Все удары
попадали в цель, в Брата, нo и на нашу с Жанной долю кое-что пришлось, в
переносном, разумеется, смысле. Кто-то из нас даже пристанывал... Не Брат,
конечно же, скорей всего Жанна, ибо это она вдруг оторвала руки от лица, на
котором, оказывается, застыла вес„лая гримаса, залитая светом рубинового
третьего глаза: багровая кремл„вская звезда над вес„лой „лкой. Все веточки
этой „лки дрожали, позвякивали е„ игрушки и жутко звенел хрустальный
колокольчик. Звоночек прервался захл„бывающимся, икающим смехом, будто Жанна
хотела взять своим поставленным колоратурным сопрано верхнее до - и не
дотянулась до него, сорвалась. Голова е„ запрокинулась, на шее взбухли вены.
Замкнутое пространство бочки, подобно резонатору, усиливало всю эту музыку:
шарканье подошв, свист трущихся друг о друга брючин, безудержный заикающийся
смех, смешало е„ с вонью выхлопных газов и просто бензина, с мурашками, ещ„
бегущими по моей шее вниз, к лопаткам, и с отч„тливой мыслью, что... близка
уж и моя очередь. Что весь этот праздник, вся „лка устроена в конце концов
для меня, и что близится мо„ выступление на эту сцену, вот-вот начн„тся
номер главный, памятник мой нерукотворный в черкесске с газырями! Как
предварительный набросок этого памятника лежала на утрамбованной земле метла
с длинной ручкой и ст„ртыми, изломанными прутьями.
Вязанка ст„ршегося хвороста ...
... собранная в метлу, символ всего собранного в пучок времени,
повязанных одним, пятьдесят вторым годом, и употребл„нных им душ. Стиснутые
в одной вязанке, плечом к плечу, спинами к животам, мы навсегда останемся
вместе, нас никакой другой эпохе не разлучить. Об активном употреблении нас
свидетельствуют ст„ршиеся до крови пузыри на наших сердцах. Связка прутьев,
играющая и секуще-воспитательную роль, педагогический акт, называемый
розгами, сама покрыта незарастающими шрамами уроков. Вязанка хвороста, мы,
представленные этой метлой на середине мировой арены, весь этот
импровизированный номер, на который никто не удосужился продать хоть один
входной билет, а каковы могли быть доходы, особенно, если делить их по
маркам! Мысль эта вроде вспыхнувшей фары... в ночной бочке, когда выключен
свет, и по стенам вслепую носится нечто, сбивая или не сбивая тарелочки -
кто ж определит это во тьме кромешной, носится, предводительствуемое
блуждающим лучом мощной фары. Вс„ просто, можешь - давай, не можешь -
проваливай. О, этот великолепный эгоизм бочки! Ну, а если, пусть уже и
подвергнув себя опасности, и купив на этот аттракцион билеты, вс„ же
наплевать на расходы и самим махнуть через барьер, пока оно, мчащееся
кругами чудище, та жизнь, не махнуло сюда, к нам? Оттуда, из прошлого - к
нам сюда, в сегодня, одним прыжком на нас и тяж„лые лапы с наточенными
когтями нам на плечи? Вся та жизнь... ... ст„ршаяся почти бесследно от
упорного употребления. Нет, хватит: второй раз нам такого не выдержать, не
выжить. - Хватит? - спросил мотобой: никакой тебе даже одышки. - Хватит, -
вдруг выпалил я. Брат поддержал меня, кивком. - Это тебе урок, - сказал
мотобой, не уточняя - кому. На будущее, добавил я в уме: рисковать не
хотелось. Да и бочка ещ„ продолжала описывать круги, хотя уже и заметно
медленней, потому вс„, что содержалось в этом уме, было округл„нным - без
начал и концов. От будущего - к расстроенному пищеварению, и от него снова к
будущему, будто ход мыслей тоже вписался в закругл„нное пространство бочки и
описывал вечные круги, прилегая к е„ цилиндрическим стенам. Вс„ было круглым
в этих мыслях, как мяч, все имена предметов и их связи: круглая бритая
голова Брата, обтянутый сари круглый, как мяч, жаннин живот. Застрявший в
извилистом кишечнике мозга круглый мяч самой мысли. Слишком, подч„ркнуто
круглый живот, упорно думал я, стараясь найти в обтягивающем его сари не
только причудливую экстравагантность, но и функциональную необходимость,
если уж мне советовали искать только простые подопл„ки. Можешь - давай,
иначе - проваливай. Я незаметно снова оглядел Жанну с ног до головы, и
подозрения мои подтвердились. Освещ„нная моей неприязнью, фигура
предательницы выступила из укрывающего е„ фл„ра, теперь резко очерченная,
будто нагая, и оказалось, что она явно раздалась, потеряла обычную
стройность. И лицо, оно вовсе не загорело, а болезненно пожелтело. Чтобы
увидеть это, вовсе не надо было взламывать секретные ящики, вс„ лежало на
поверхности - в буквальном смысле. Функция сари была - скрыть эти перемены,
но на деле оно лишь подч„ркивало их. Как же я раньше этого не замечал? И ещ„
вопрос: а кто ещ„ это заметил?

Сконцентрированная на жаннином животе мысль вызвала у меня новый прилив
тошноты, возможно, по ассоциации. Мои шакалы из дворовой шайки несомненно
испытывали то же, когда, чаще всего весной, освистывали проходящих женщин с
такими же фигурами, такой был у них стойкий ритуал... В отличие от них, меня
вдруг вывернуло, прямо на этот чисто выметенный земляной пол. На мо„м лице,
наверняка, появилось то же виноватое выражение, что и у Брата. Жанна глядела
на меня с... отвращением, да? Но я ничего не мог поделать, после небольшой
паузы меня вывернуло вторично, чем-то зел„ным. Мотобой же отн„сся к
происшествию профессионально.
- Глотай слюни, - посоветовал он. - С этим можно справиться, у всех так
было. Работай над собой, и привыкнешь крутиться. А теперь глотай сопли... и
улыбайся.
Я так и поступил. Вполне буднично звякнул жаннин колокольчик, но в эту
обманчивую будничность я уже не верил. Все вариации е„ вокальных упражнений
мне теперь не нравились. Чувство, которое они вызывали, при вс„м их
разнообразии, было одно и то же: растущее злорадство. Оно и заставило меня
вывернуться в третий раз, почти ничем, желудок уже был пуст. Я упорно глотал
слюну, но меня по-прежнему мутило. Теперь от злости. Это уже была настоящая
работа, глотать сопли, я осваивал этот при„м на века. Все молча наблюдали,
как я его репетирую... В этом молчании с нами всеми происходило нечто
неотвратимое: всякий мог плюнуть - и уйти, и, я уверен, каждый хотел именно
это проделать, но вместо того покорно продолжал глотать вместе со мной свои
личные сопли. Никто не сделал и малейшего движения в сторону выхода из
бочки, будто был скован с другими невидимой цепью, концы которой находились
где-нибудь на смотровой площадке, где стоял некто, придерживающий нас на
железном поводке, а рядом ещ„ человек сорок, вся публика, заплатившая за
вход ничтожную плату, а теперь развязно нарушавшая правила поведения, уложив
руки на барьер, выпучив глаза... Правила поведения, обязательные и для нас.
Я чувствовал на себе страшную тяжесть взгляда Назария. Конечно, он
приписал мо„ поведение вс„ той же причине: присущему мне, еретику,
упрямству. Но теперь, после преподанных и оказавшихся безуспешными уроков,
он воспринимал его как вызов, хамский вызов Давида - Голиафу, всю опасность
которого он чуял лучше всякого другого, как подлинно кошачье. Весь порядок в
его царстве, в бочке, подвергался опасности, и он, царевич в бочке, рисковал
больше всех: потерей царства. На лице его отразилась... опять же работа, но
теперь не совсем привычная: мысли. Чем бы такая работа могла кончиться, не
знаю. А вот - что е„ прикончило: дребезжанье калитки, единственного лаза
извне в окруж„нное железным занавесом царство.
Нет, я дребезжанья не услыхал, это он его услышал, и мгновенно взял себя
в руки. Наружно вся эта работа выразилась в одном движении: тряхнул кистью,
словно стряхнул с не„ насекомое, и щ„лкнул пальцами, нацелив указательный в
меня, как ствол пистолета. Вс„ вместе - словно выстрел. И сразу же, изящно
переставляя парусиновые туфли, совсем не так, как на треке - а носками
врозь, пош„л открывать калитку. Белые брюки на его ягодицах измялись и
потемнели от пота.
Тошнота почему-то тут же отпустила меня, я перев„л дух, и впервые ощутил
- какая здесь, в бочке, жара. Такая же, как в прозекторской отца или в
боксах Изабеллы, в их рабочих царствах. Во вс„м городе, собственно, было
лишь два прохладных царства: кабинет Ди и спальня Ба. Мне жутко захотелось
перенестись туда, сейчас же... Но, по правде сказать, и там прохладно бывало
только по ночам, фиалки в палисаднике начинали дышать и наполняли выхлопными
газами спальню через зареш„ченное, всегда открытое настежь окно, и наутро,
если ты спишь под этим окном, тебя так же мутит, как и везде, так же мутит,
как от всего прочего, и тем же мутит... Нет, я передумал переноситься туда
немедленно, отложил на вечер: по тамошним правилам поведения я обязан был к
ужину быть на месте. На месте, согласно этим правилам - мо„м, мо„м навсегда.
Неплохая идея, только вот... установленные нами правила подбивают судьбу
нарушать их. И тоже: всегда.
- И у вас так было? - сказал я в спину мотобою, ужасаясь тому, что делаю.
- Странно. Я думал, если человек талантлив от рождения, то ему вовсе не
нужно во время работы...
Я постарался подобрать слово поточнее:
- ... рыгать.
Словно я запустил в его лопатки гранатой-лампочкой, вывинченной в
трамвайном вагоне: он резко притормозил и медленно повернул голову назад.
Несомненно, в н„м снова проснулся интерес ко мне, но я тут же подумал: лучше
бы не просыпался. Мурашки опять побежали по моим лопаткам, и, кажется, снова
объявилась тошнота. Образ в кровь избитого Брата стал передо мною, и я сам
стал его братом... Что теперь, какой воспоследует теперь урок? Ответа не
было: воображение молчало, тоже, кажется, от страха.

Ответ появился с другой стороны. Пока существами мальчишеского полу
решалось, в какой форме доводить до успешного конца оказавшийся безуспешным
урок, Жанна вынула из гнезда болт, служивший задвижкой, и приоткрыла
калитку. Ломившийся в не„ чужак тут же перес„к границу охраняемого железным
занавесом государства. И снова Назарий осознал это первым, прежде всех нас.
Взгляд его покинул меня, чтобы упереться в Жанну, и это он ей - не мне,
сложив губы трубочкой, пообещал:
- Маленький... уродец.
И сразу же - чужаку:
- Привет.
Каждому - сво„. Можно и через запятую, как кому хочется. А можно и вовсе
без знаков препинания, как несомненно предпоч„л бы вошедший, заядлый во вс„м
минималист Жора Устименко, очень маленький человек.
- Ну и жара у вас! - пропищал он чуточку в нос. - Вы в этой бочке, как
сел„дки. Готовите новую программу? Возьмите меня.
- Лучше я тебе е„ продам, - сказал Назарий. - Купишь?
- Что именно? Котов в мешках не покупаю.
- А вон... хлопчика. Или вон: дивчинку. Можно и в упаковке, в мешке.
Меньше царапаться будут.
Что же Жанна? Она улыбалась.
- Я сам хлопчик, - серь„зно возразил Жора. - И дивчинки у меня свои,
хлопчиковые. А что, у тебя с ними проблемы, номер не выходит?
- Бездари, - угрюмо сказал Назарий, - и лентяи.
- Ну да! - поднял бровки Жора. - А ты не пробовал эту... материальную
заинтересованность вместо хлыста?
- Да я только этим и пользовался.
- Ну, и что?
- Думал, мальчишка заработает себе мороженое, а девчонка конфеты. Ей и
дел-то всех: постоять в бочке.
- Тут жарко, - сказал Жора. - Тут стоять тоже работа, это тебя вон
ветерком обдувает, а других? К тому же, жара у тебя какая-то кислая. В такой
атмосфере стоять тяжелей, чем сидеть в сундуке. Надо платить получше.
- Тут дело не в этом, - буркнул Назарий, - ты вот послушай, что этот...
малый мне объявил.
- И малая тоже?
- Они из одного гнезда... Он объявил, что и без всякой работы возьм„т
мороженое, совершенно запросто и куда лучшее, в холодильнике у его бабули.
- Какой циничный хлопчик, - вздохнул Жора. - Знаешь, я ошибся, жара-то у
тебя тут кисло-сладкая. А вроде бы ещ„ не вечер.
- Ты что, не слыхал! - крикнул Назарий. - Твой этот хлопчик-клопчик,
давил бы таких... сказал: запросто.
- Кто знает, - пропищал Жора, - может, он и прав.
Я это знал без всяких "может".

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

- Он вс„ выдумал, - пожаловался я, - ничего такого я не говорил. И почему
она не возразила?
- Не вс„, - сказал Жора, - всего выдумать нельзя. Но дай мне развить мою
тему.
Мы сидели на ступеньках раковинки, с тыльной стороны.
- Итак, жара бывает и кисло-сладкая, как жаркое. Это по ночам. А дн„м она
чаще, как сол„ный огурец. Утренняя же жара вроде хины.
- Это что такое?
- Очень горькая штука, - Жора был доволен: я отвл„кся от своих проблем.
- Мне и без хины несладко, - доверительно сказал я. - Все эти уроки...
Знаешь, у Назария они очень горькие.
- Но ведь бывают и кисло-сладкие?
- Ещ„ бы, - обрадовался я, - как уроки моего дяди Ю.
- Ну так вот тебе впридачу сол„ненький! - Жора выпустил аккуратное кольцо
табачного дыма. - Никогда не пробуй курить табак, потом не отвяжешься.
- Табак пахнет совсем не так, как твои папиросы...
- Вот как? А я думал, курю табак.
- Табак раст„т у нас в палисаднике, на клумбе. Он пахнет по ночам, точно,
как фиалки. Очень сладко, от них тошнит.
- Но когда его курят, пахнет не сам табак, а дым. Понимаешь разницу?
- От выхлопного газа тоже тошнит, а и он ведь дым.
- Дым молодым! - воскликнул Жора.
- Бардадым, - завершил я.
- Неплохо, - пискнул Жора, - но вот что: со мной так играть можно, а с
другими не советую.
- А с Ивом?
- С Ивом, пожалуй, тоже можно.
- А с Сандро?
- Иногда да, иногда нет. Сначала надо присмотреться к нему, а потом
решать: да или нет.
- Ну вот, а ты говорил: с другими нельзя...

- Ты прекрасно понял, кого я имел в виду! - Жора угрожающе выкатил глаз.
Это у него ловко получалось. - А... вот и Ив.
- Л„гок на помине, - сказал я.
- Эта пословица звучит полностью: дурак л„гок на помине. Следовательно,
ты назвал Ива дураком.
- Я не знал.
- Незнание закона не избавляет от наказания... - с важностью объявил Жора
и вдруг заверещал: - Эй, парень, ч„рный парень! Этот мыслитель тебя обозвал
дураком! Так что присаживайся, ты в нашу компанию принят.
- Я не называл, - набычился я.
- Тем хуже, - заявил Ив, присаживаясь двумя ступеньками ниже. Раковинка
закряхтела: он был тяжелей нас с Жорой, вместе взятых, вчетверо. - Значит,
ты это скрыл. Можно подумать, что ты скрываешь и нечто похуже, например, что
я ниггер.
- Он прав, - подтвердил Жора, - ничего нет хуже этого. Только, как же это
скрыть? Это тебе не сладкое и не горькое, не кислое и не сол„ное, так...
что-то совсем гадкое: пресное.
- Не разыгрывайте меня сегодня, - попросил Ив. - У меня большая печаль,
будто я съел это самое, пресное...
- Ты съел накладное пузо Чрево! - убежд„нно сказал Жора.
- Нет, я просто выпил, - грустно возразил Ив.
- Это причина, - согласился Жора, - за не„ нужно выпить. Тебе следовало
принести выпивку сюда, а не разыгрывать тут дурака.
- Это мальчишка сказал, а негр вовсе не дурак, - поправил Ив. - И это
особенно грустно.
- Не дурак, зато урод, - сказал Жора. - И мы об этом никому не скажем,
потому что все сами видят. А видеть это самим - весело.
- Сам урод, - сказал Ив. - И поверь, смотреть на тебя - ничего вес„лого.
- Урод я, - вставил я. - Так все говорят.
- Славная компания, - обрадовался Жора. - Кое-кого, правда, в ней не
хватает.
- Сандро? - догадался я.
- Ты сплетничаешь за спиной у людей, - сказал Ив. - Мне это не нравится.
- А ты спроси у него, откуда он такой ч„рный свалился на наши белые
головы, - подтолкнул меня Жора. - Это ему понравится.
- Откуда ты свалился, Ив? - послушался я.
- С севера, - охотно ответил он. - Мой папа, тоже негр, кормил там собой
комаров. А сам не ел ничего, вот и умер. От двойной такой болячки.
- Спроси теперь, а откуда свалился на север папа?
- Папа свалился с копыт. То есть, его сбили с копыт на арене и он
загремел на север.
- Неужто этого достаточно, быть сбитым с копыт, чтобы очутиться на
севере? - спросил Жора сам, потому что я медлил.
- Самого по себе нет, не достаточно. Но папа при этом сказал... кое-что.
А публики, как назло, в тот вечер было много.
- Что же сказал папа? - Жора подмигнул мне.
- Он сказал, подымаясь на копыта, с которых его сбили: мать вашу так и
отца.
- Так прямо и сказал: вашего? Что ж он, не знал, кто именно наш отец, и
не только наш, а и всех народов, а также их учитель и друг?
- Он знал, - мрачно сказал Ив, - знали и другие. Вся публика знала, вся
труппа и оркестр. А знание закона, как и его незнание...
- Знание - сила, - вставил я.
- Значит, это, - Жора потрогал бицепс Ива, - знание. Ну, а теперь
спроси-ка, где его мама.
- Где твоя мама, Ив?
- У меня мама повсюду, - вздохнул Ив. - Везде, где отечество, там и
родина-мать. Тебе что, пора подыскивать детдом? Могу дать адрес моего: не
худший из вариантов. Только поспешай, малыш, скоро там мест свободных не
будет.
- Ч„рный парень нажрался в детдоме сол„ненького, смотреть на него не
может, - сказал Жора. - А сладкого, наоборот, ему недоставало. Он и теперь
за конфету продаст кого угодно, даже мать.
- Родину, - св„л сказанное воедино я. - У меня во дворе пацаны точно так
же, за кусок сахара, бывает, и пистолет отдают. А я сладкого терпеть не
могу, разве что мороженое. И пацанам таскаю из дома конфеты. Зато за сол„ный
помидор, знаете, такой мятый, так... и душу с меня вон, и кишки на телефон.
- Обещали не разыгрывать, - сказал Ив, - а сами... Так что, у тебя,
значит, есть пистолет?
- Нет, - слишком резко отверг такое предположение я.
Они оба внимательно посмотрели на меня. Пауза грозила затянуться надолго,
и я добавил:
- У отца есть.
- У отца, конечно, много чего есть, - согласился Ив. - Только нам-то что
с того? Одни только обещания.

- И пачка вафель на ночь, - добавил я. - Так говорит наша Валя.
- Умная женщина, - признал Жора. - А меня вон в детстве обещали
придушить, чтобы не давать и вафель. И закопать. И тоже обещаний не
выполнили. А хорошо бы...
- Кто ж из нас печальный? - спросил Ив.
- Все, тут мы на равных, - выпалил Жора. - Сидим, грустим, нес„м чушь.
- Мне нравится так болтать, - сказал я. - Что может быть лучше?
- Да, этого вполне достаточно для дружбы, - согласился Жора. - Но за это
бы надо ещ„ выпить.
- Тебе-то зачем пить? - спросил Ив. - Понюхай пробку, и с копыт.
- Это твой папа с копыт! - возмутился Жора.
- Мой папа был негр, как и я, - запротестовал Ив, - а ты нет. Ты другого
рода. Ты этот, как его, лилипут.
- Он от природы просто маленький человек, - поправил я.
- Рода-природа, твоего папу тоже надо было закопать в детстве, - не
согласился Жора.
- Его и закопали на севере.
- А выкопали, как вижу, здесь, на юге.
- Значит, я уже не совсем папа, я его антипод.
- Артишок ты, вот что!
- Анти - шо? - заключил я. - А вс„-таки, чей это реб„нок, которого тут
выкопали?
- Нет, - возразил Жора серь„зным тоном, - этот реб„нок не был ч„рным.
Тебя это интересует?
- Нет, - не растерялся я, - меня интересует, что он мальчишеского полу.
Ведь и я как-то...
- И все мы, - согласился Жора. - Все мы пацаны.
- Да, мы не стареем, - подтвердил Ив. - Коли уж таким уродился, то это
навечно.
- А сколько тебе лет, Жора? - спохватился я.
- Да вот скоро пятьдесят, и все не краденые, мои.
- Пятьдесят! - я подскочил от неожиданности. - Не может быть!
- Я и сам так думаю: не может. Но существует документ.
- А ты что думал, сколько ему? - спросил Ив.
- Я думал... - ответил я, усаживаясь на место, - я вовсе не думал, а был
уверен... Сказать честно?
- Ни в коем случае! - воскликнул Жора.
- Я думал, тебе разве чуточку больше, чем мне.
- Карлик, ты понимаешь этот комплимент? - засмеялся Ив. - Ты в жизни
таких не имел, даже когда был карликом летающим, а не в сундуке сидящим. Вот
удача, так удача.
- Разумеется, понимаю, - холодно возразил Жора. - Не такой дурак, как
некоторые.
- А ты, оказывается, одного возраста с Ба, - я вс„ не мог опомниться.
- А я и бабушка себе, и внучок, - гордо сказал Жора. - И в этом моя
удача.
- Если б я знал об этом раньше, - я облизал губы, - то не смог бы
говорить тебе "ты".
- Так ты свою Ба называешь "вы"?
- Нет, но это... другое дело, - запутался я, и попытался вывернуться: - А
что значит: карлик летающий?
- Как-нибудь потом расскажу... - Жора не дал себя сбить с темы. - А Ив -
тоже другое дело?
- Эге-э, - прогудел Ив голосом днепровского кол„сного парохода, - в
сравнении с тобой я ему ровесник.
- Славно говорим... - грустно сказал Жора. - Посторонним вход не
воспрещ„н.
- Ив сам велел мне с ним на "ты". А вот с Назарием я на "вы", - продолжал
я жевать ту же мякину.
- Вот-вот, это другое дело, а не то, - сказал Ив.
- Посторонним вход вс„ же воспрещ„н, - оживился Жора.
- И с Сандро!
- А это дело и вовсе третье, - снова развеселился Жора. - Есть и дело
четв„ртое, пятое... Вон этот ч„рный парень частенько рассказывает о себе в
третьем лице. Понимаешь, что это значит?
- Конечно, - обиделся я. - Есть люди двуличные, тр„хличные, и так далее.
- Ну да, ну да, но не это главное. Главное, такие рассказы - начало
литературной деятельности, вот что.
- Чего уж там, - возразил Ив, - а почему не она сама?
- А потому что ты не сам, - заявил Жора. - Вот почему.
- Я понимаю, - сказал Ив. - Нет, негр не дурак. Ладно, негр, может, и
дурак, но не какой-нибудь там, а печальный. То есть, не такой уж и дурак.
Негр отлично знает, что он почти не умеет писать.
- Как это, почти? - удивился я.
- А так: подпись он поставить умеет, - сказал Жора. - На плат„жной
ведомости.

- И под протоколом допроса! - гордо заявил Ив. - И тем делаю его
недействительным. А ведомость тем же способом делаю действительной. Способ,
как видишь, универсальный.
- Весь в покойного папу... - покачал головой Жора.
- В покойную маму, - поправил я.
- Вот это другое дело, - поднял указательный палец Ив. - Мальчишка
запомнил, где моя мама. Гол!
- Смотри, он так же запомнит, что ты притворяешься неграмотным, чтобы
потом объявлять протоколы допросов недействительными, - предупредил Жора. -
То есть, тебе, тр„хличному, грозит попасться в следующий раз с поличным. Вот
когда будет тебе гол. Теперь спроси его, малыш, зачем он притворяется, если
это делать так опасно?
- Зачем ты притворяешься, Ив? - спросил я.
- Чтобы не загреметь с копыт, - сказал он. - Это ещ„ опасней.
- Да, - похвалил я, - вот это работа. Поначалу, наверное, и ты от не„
блевал.
- Ни слова о вонючей работе! - гаркнул Ив, шл„пнув меня по затылку.
- Да уж... - глубокомысленно заметил Жора, - это нормальные пусть
трудятся в поте, как завещано. А нас Бог пометил, чтобы сама пометка нам
давала хлеб насущный. И что же? Нам вполне хватает, днесь.
- А Сандро - хватает?
- Мой маленький друг, - сказал Жора. - Ты слишком часто вопрошаешь об
этом человеке. Между тем, сказано: это дело совсем третье.
- Как и третий глаз...
- Умолкни! - вскричал Жора. - Жанна птичка певчая, не трожь е„.
- Слепая птичка, - добавил Ив, - на все три глаза. А глаз, дорогие мои,
есть первейшее дело.
- Я думал - руки, вернее, ноги, - упорствовал я.
- Циничный пацан, - неодобрительно покачал головкой Жора. - А ты вот
попробуй писать вытянутой рукой, и сразу узнаешь, что дело не в руке, а в
зрении. Рука-то оста„тся та же... Представил? Ну, а теперь вообрази, ты
пишешь ногой.
- Стреляю, - возразил я.
- Сандро начал с того, что выучился писать ногой, - ещ„ более
неодобрительное покачивание, - прич„м, одинаково правой и левой. И не только
подписи на протоколах. Это была долгая школа. И только после не„ он освоил
то, что ты видишь на сцене.
- Не такая уж долгая, - продолжал я сво„, - война совсем недавно
кончилась.
- Прич„м тут война! - возмутился Ив. - Расскажи ему, карлик, расскажи...
И про свою войну тоже.
- Когда-нибудь и расскажу. А Саня тоже не на войне потерял руки. Он
вообще их не терял, так и родился, без рук.
- Я это уже слыхал, - сказал я, - но тогда откуда же мой дядя Ю взял
войну?
- Твой дядя - самых честных правил, - пропел Жора. - И желает иметь
своего героя, как, впрочем, и все, чтобы было на что надеяться в этой жизни.
Чтобы в ней был свет.
- Но он ведь имеет такого героя, - возразил я, - это мой отец. Или вот:
Пушкин. Зачем ему ещ„?
- Твой дядя не станет платить деньги, чтобы лицезреть твоего отца, если
тому вздумается пальнуть из своего пистолета. Твоему дяде не хочется стать,
например, каким-нибудь Колей, зато ему хочется стать Сандро. Почему? Потому
что Сандро звучит. А твой отец не звучит, или звучит плохо. Как зовут твоего
отца, Витя? Вот именно... А меня - Жора. Даже твой дядя Ю, по слухам -
образованнейший человек, не захочет называться Витей или Жорой. Это вс„
равно, что хотеть называться тем же Колей. Зато он хочет называться Сандро и
Сандрелли впридачу.
- Сакко и Ванцетти, - уточнил Ив. - Шиколат.
- Гол, - одобрил Жора. - Он скорее захочет назваться Эдиком, чем Колей.
Таков уважаемый публикум, поверь. И за Сандро легенда. Та самая, военная.
- Но и за моим отцом тоже!
- Нет, не то же! Твой отец дело даже и не третье, десятое...
- Мать говорит: его номер шестнадцатый.
- Во-во! За твоим отцом сама война - а за Сандро военная легенда. Знаешь,
этот товар тоже нуждается в упаковке, а иногда упаковка важней самого
товара. Вот моя, например...
- Сундук, - догадался я.
- И шиколат, - подтвердил Жора. - Или вот Чрево, ты же знаешь, что это я
говорю за него, а пузо у него просто накладное, из тряпок. Тоже упаковка.
- Чужим голосом говорить, - по„жился Ив, - это жутко, будто
потусторонним. Мне всегда казалось, что не ты это говоришь, а ещ„ кто-то...
И не из сундука, а совсем оттуда.
- Не пугай малышей, - сказал Жора.
- А у Жанны, - решился я, - пузо тоже теперь накладное?

- Оторвать, - убежд„нно заявил Ив, - оторвать вс„.
- Прич„м тут Жанна? - квакнул Жора.
- Оторвать, - подтвердил Ив.
- Эх, и я, видно, хочу стать Эдиком, - вздохнул Жора, - это меня всегда
подводит. Короче, сидеть в сундуке можно и без легенды-имени, это может
делать и твой отец, и твой дядя, и вс„ ваше семейство скопом...
- Или стоять в бочке, или летать, - вставил Ив.
- Не скажи, не скажи... А вот скажи-ка, малый, прибавило бы твоему Ди
успеха, если б он принимал больных в сундуке, выкрикивая "шиколат"? Если б
его звали Жорой?
- Не знаю, - сказал я. - Знаю только, что это невозможно.
- Вот, вот что мне нужно всегда помнить! - вскричал Жора. - Тогда давай
дальше: а если б твой отец, а если б твой дядя?
- Ю хочет называться Дубровским, - уклонился я.
- Ты не отвиливай, - грозно сказал Ив. - Отвечай: а твой отец стал бы
сидеть в сундуке ради пропитания?
- Не знаю, - честно признался я.
- Ещ„ бы, - Жора вставил в рот новую папиросу. - Сам Свифт этого не знал.
- Тоже урод? - спросил Ив. - Почему не знаю?
- Ещ„ какой! Почище дяди Тома. Ты в Европах не бывал, - объяснил Жора. -
А побывал бы там с мо„ - знал бы и Свифта.
- Полетал бы там с тво„, - обиженно поправил Ив. - Дядю Тома в его хижине
ел гнус, на севере. Ты мог бы о н„м отзываться поуважительней, не как о
сво„м Свифте.
- Жор, - сразу подхватил я, - а что ты делал в Европе?
- Летал, - усмехнулся Ив.
- Ты был л„тчиком! - воскликнул я восхищ„нно. - Как Чкалов, или как
Назарий, да?
- Потом расскажу, - отмахнулся он.
- Вс„ потом, всегда потом... Ладно, - продолжил я мстительно, - а знаешь,
мне ведь запрещали произносить слово "лилипут". Говорили, ты обидишься.
Говорили, надо тебя называть: маленький человек. А Свифту, значит, было вс„
можно. Он даже целую Лилипутию придумал.
- Он не придумал, - возразил Жора. - Есть такой город. И все жители там
маленькие.
- Так то ж в Европе! - пожал плечами Ив.
- В Бразилии, - поправил Жора.
- Это что, не одно и то же? - спросил Ив. - Лилипут, он и в Африке
лилипут.
- Вот, и тебе можно, - надавил я, - его так называть. Жора сам называет
себя карликом или лилипутом, и совсем не обижается. Только мне нельзя, так
все говорят.
- Это вс„ тебе по глупости наговорили, - сказал Жора. - Или того хуже: по
злобе. Есть ещ„ люди, желающие уморить меня голодом. Если б я назывался
маленький человек, мне б жрать было нечего. Публика кормит карлика или
лилипута, а маленькому человеку кто ж подаст? Публика ведь и сама: сплошь из
маленьких людей. Вот ты, например, тоже маленький. Тебе за то платят?
- Да, - сказал я. - За что ж ещ„? А я жру на равных со всеми нашими,
запросто. А они ведь все работают... в поте лица. Ещ„ того хуже: от меня и
им перепадает, если чего не доем. Когда я был совсем маленький, мать кормила
меня своим молоком, но его было слишком много. На остатках она варила кашу,
и отец ел, и его друзья ели. Потом отец им рассказал - на ч„м каша, и они
блевали. Но поблевав, вс„ равно снова ели. Иначе б подохли с голоду, времена
были такие, так говорит отец и все наши. Так что теперь они просто обязаны
меня кормить, из благодарности.
- Может, у ваших оно и так, они люди интеллигентные... - Жора выпустил
клуб дыма. - А может, все ваши знают, что ты не просто маленький. Хвалят же
они твой ум? Значит, видят в тебе нечто... такое. Опять же, тво„ увечье...
- Это какое же? - возмутился я.
- Косоглазие, - невозмутимо объяснил Жора. - А был бы ещ„ и горб, ты б
уже сейчас зарабатывал не только среди ваших. У наших жизнь похитрей, одного
косоглазия недостаточно. Нужен и горб, и упаковка: легенда. Учитывающие это
администраторы вовсе не гении, просто они сами из маленьких людей, из
публики. Так что они примеряют все легенды на себя. Да ты и сам попробуй,
примерь: назови-ка Сандро - Саней, а Сандрелли Николаевым, объяви, что он
родился навроде целлулоидной куклы, которой забыли приставить руки, совсем
гладенький, да ещ„, что родился не в Италии, а на Чукотке...
- Ты говорил и про Ива, - не сдавался я, - и вообще про цирковых силачей,
что и они себе придумывают легенды. Чемпион мира, например, или неграмотное
дитя природы с севера...
- Мне надо оторвать не только руки, - сказал Жора, - но и голову.
- И яйца, - добавил Ив. - Но ещ„ не поздно, хошь, помогу?
- Твой дядя Ю - пример не из лучших, надо брать в пример женщин, -
залепетал Жора: теперь была его очередь выбираться из внезапно запутавшегося
положения. - Женщины вообще испытывают более сильные чувства. Хотя, конечно,
это не те женщины, которых знаешь ты. Это ты хорошо запомни: не все женщины
одинаковы.

- Я это знаю, - сказал я. - Ведь я знаю Ба.
- Не все женщины одинаково хорошо стригут ногти, - сказал Ив. - Но я
думал, ты назов„шь Жанну.
- Жанна и Ба, - насупился я, - совсем разные. Теперь я это понял.
- Ты думаешь? - вздохнул Жора. - Дай Бог... тебе здоровья.
- Кишки с тебя вон, - разъяснил Ив.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

- Бог вс„ ему даст, если малыш не будет вбивать вс„ это себе в голову,
как вальсы Шопена.
- Да, - сказал Жора, - не пора ли тебе домой, играть этюды?
- Успею, - сказал я. - Как же сам Сандро терпит такой обман?
- Упрямец, - закатил глаза Жора. - Ну хорошо, что, если я скажу так: Саня
хочет, чтобы люди приглашали его к себе обедать. Больше того, он хочет эти
приглашения принимать. Обрати внимание, нас с Ивом никто не приглашает
пообедать...
- Тебе нужно оторвать вс„, чтобы ты стал совсем гладеньким, - сказал Ив.
- Но что правда, то правда: и гладенькому тебе ещ„ прид„тся сильно попотеть,
пока тебя пригласят, карлик. Пока тебя попросят полетать по их дому.
- Можно подумать, в сундуке не сильно потеют, - сказал я.
- Грубиян! - поставил свой диагноз Ив. - Скажешь, я не потею?
- Это ведь от жары, - возразил я, - а не от трудов. Так и отец в своей
прозекторской, и Изабелла у себя в боксе, и е„ микробы, наверное, ещ„ как
потеют.
- Там за это платят зарплату, - сказал Жора. - А у нас платят не за пот,
а по маркам, со сбора.
- А Назарий говорит, что потеть обязательно, надо работать в поте лица. И
Сандро, по-моему, потеет с головы до ног. Вот почему у него такие ч„рные
пятки...
- Тьфу! - сплюнул Жора. - Он думает, что этот номер, стрелять по
тарелочкам, имеет ещ„ какой-то скрытый, высший смысл. Вроде как вальсы
Шопена.
- Нет, он думает, что это вроде езды на мотоцикле задом напер„д, -
поправил Ив. - Такой же, мол, и у номера Сандро высший смысл.
- Какой странный мальчик! - сказал Жора.
- Очень странный мальчик, - согласился Ив. - Как же его примут в школу,
такого урода?
- Высший смысл, по-вашему, и есть главное уродство, запомню, - пригрозил
я. - И расскажу всем.
- Нет, ты не просто урод, - снова сплюнул Жора. - Ты глупый урод.
- Смотри, парень... Мой папа был глупый негр, и чем он кончил?
- А Ба никогда не потеет, - заявил я. - А весь дом держится на ней. Разве
это не работа?
- Ты понимаешь, куда он клонит? - спросил Жора. - Что мы не стоим своих
денег, потеем зря: на нас ничего не держится.
- Я понимаю, куда он клонит, - сказал Ив. - Вс„ ясно: он не собирается
потеть в своей школе.
- Он собирается потеть только на переменках, - поправил Жора. - А на
уроках пусть потеют другие, бездари, лентяи... Он же будет запросто получать
оценки, и лучшие, чем они.
- Это грубо, - сказал я. - Ещ„ грубей, чем у Назария. А я уже давно играю
во взрослой волейбольной команде. Мне доверяют подачи, и просят набрасывать
на сетку.
- Ну, а бить-то тебе поручают? - запищал Жора. - Удары тебе доверяют?
- Да, допрыгиваешь ли ты вообще до сетки? - прогудел Ив.
- Я ещ„ допрыгну, - пообещал я. - Обязательно, сами увидите.
- Вот тогда и приходи на базар, - сказал Жора. - А так, коротышка, твой
номер даже и не шестнадцатый: вообще без номера. Слушай, давай по-прямому...
Ты сво„ место знаешь? Вот и хорошо: утри сопли и не обижайся. Держи удар.
Смотри, я же не обижаюсь?
- Он не обижается, - подтвердил Ив.
- И я тоже, - сказал я. - Слушайте, если б вы знали, как вы мне
нравитесь!
- А Сандро? - вскричали они оба: флейта и фагот.
- Это, - сказал я солидно, - дело совсем третье.
- Вот это - дело совсем другое! - пропищал Жора.
- Дело хорошее, - прогудел Ив.
- Л„гок на помине, - объявил я.
- Санька! - заорал Жора. - Этот малый и тебя обозвал дураком! Имеешь
право присесть к нам.
- Лучше я откажусь от такого права, - на Сандро был халат без рукавов, -
и постою.
- Мы славно тут болтаем, - сообщил Ив. - Позавидуешь.
- У меня дела, - сказал Сандро. - Мне ещ„ ногти стричь.
- У тебя они растут за четверых, - укоризненно сказал Жора. - А кто у
тебя нынче маникюршей?

- Да в том-то и дело, что Катька хандрит, а очередь е„. Прислал бы ты
кого из своих... государевых людей. Кто-нибудь из ихнего цирка не прочь же
на воле подработать, а?
- А вы бы пошли работать в Большой цирк? - спросил я.
- А говорили: болтаем славно. Ничего себе славно! - сказал Сандро. - По
такому случаю дай закурить.
- У малыша тяж„лое детство, - объяснил Жора, раскурив и вложив ему в губы
папиросу. - Прямо на части рв„т. Большой базар и Малый, Большой цирк и
Малый, большие взрослые и малые дети, весь его родной городишко такой же:
пополам.
- Поляризация, - применил свои познания я. - Но ведь и в Москве есть
Большой и Малый театр. Отец говорит, в Большом неправильно играют Шуберта,
Аве Марию.
- А я что говорю? Конечно, поляризация! Сказать по-прямому - шизуха.
Cтарая малая часть и новая большая, два разных города в одном. И такая же у
малого семья, две в одной. И какая-то из них неправильная, совсем не так
играют Шуберта, как нужно. Я тебе, Сандро, пришлю одну коротконогую, будь
спок, она старательная.
- Городишко у них диалектический, - возразил Сандро задумчиво. Папироса
так же задумчиво гуляла из угла в угол его рта. - Вчера на Главной улице
Новой части, гуляя и о ч„м-то задумавшись, может быть как раз и о Шуберте,
погиб Главный врач больницы Старой части, а сегодня утром я уже читал в
местной газете некролог.
- Погиб от огорчения, что в Новой части неправильно играют Аве Марию? -
поинтересовался Ив.
- Нет. "Победа" зацепила его ручкой дверцы, когда он готовился перейти
улицу, за пуговичную петлю расст„гнутого пальто. Вот как диалектически тут
переходят улицы.
- В такую кислую жару, и в пальто? - удивился Жора.
- Летнее пальто, летнее, - пояснил Сандро. - Тут ещ„ ходят летом в
соответствующих пальто.
- Называется пыльник, - сообщил я. - Ваше пальто тоже можно так называть.
А погиб доктор Щиголь, он знакомый моей Ба, и, конечно, Ди.
- Разумеется знакомый, - согласился Сандро, - как же иначе. Небось, и жил
он в вашем квартале. А пыли у вас в квартале, действительно, многовато.
- Третий дом от нас, - уточнил я, - в начале соседнего квартала.
- Каков объ„м жизни! - воскликнул Жора. - И при этом - каков уют! Два
квартала, и вс„ в них содержится, что ей нужно, жизни. За каким же ч„ртом
доктора понесло в другой город...
- За смертью, - объяснил Сандро. - Нет, малыш, я бы не пош„л работать в
Большой цирк. До него-то кварталов двадцать, если не сорок. И он как раз в
той части города, которая неправильна. То есть, в другом городе.
- А мы скоро туда переезжаем... - с тоской сказал я. - Горздрав дал
матери квартиру. Это е„ знакомый, к нам его не приглашают. Потому его
отчества я не знаю, а фамилия его, наверное, Кругликов.
- Да и не возьмут меня туда, - поторопился Сандро, - мо„ место в Малом.
Зато на Большом базаре.
- И хорошо, что не берут, вас там звали бы просто Колей, - выпалил я и
покраснел.
- Фу, ну и подача, - посетовал Ив.
- Гнать его из команды, или пока только оторвать руки? - спросил Жора.
- Коля - красота и молодость мира, - сказал Сандро. - Разве я похож на
молодость и красоту мира?
- По-моему, да, - ответил я.
- Он твой поклонник, Саня, - пояснил Жора, - а у всех твоих поклонников
глаза застит. Малыш рассказывал, что в его семье из-за тебя раскол. У них
ведь тоже эта, как е„, диалектическая шизуха, то есть, поляризация.
- Очень приятно. Но Коля личность гармоническая, - уп„рся Сандро. - Разве
я похож на гармоническую?
- Когда выступаешь под гармонь, то да, - заявил Ив.
- У вас ведь нет накладного пуза, - сказал я, - значит, вс„ у вас
гармонически. А многие другие стали пузо носить.
- Эта подача уже похожа на выстрел, но отнюдь не в яблочко, - скептически
одобрил Жора.
- Зато прямо в пузо, - выжал я из себя, поднатужившись. - Выстрел в пузо
- и закопал, а надпись не написал, что у попа была соба...
- Ну, это ты брось: Саня тут тоже не прич„м, - сказал Ив.
- Однако, славно же вы тут болтаете, оказывается! - Сандро отплюнул
папиросу. - Вам надо тщательней выбирать темы. Вот, Коля есть Главная тема
Малого базара в будни. Там он по спекулятивной цене сбывает керосинки,
закупленные в сибирской глубинке. А тут, на Большом базаре, в день
воскресный, пристойней было бы беседовать об...
- ... Эдике? - спросил Жора. - Не знаю, это ещ„ вопрос.
- That is the question.
- Ытлен авъэкэгыргыкэн тэимычьын, - выпалил Сандро.

- Так в Англии не говорят, - определил я.
- Зато на Чукотке все говорят именно так, - сказал Сандро. - Там все
говорят только по-английски, уж я-то знаю.
- Это перевод Шекспира на чукотский, - догадался я. - Это Гамлет, я тоже
знаю.
- Почти, - согласился Сандро. - Это "Революционер" Ивана Франка на
чукотском. Что верно, то верно.
- Гол! - пропищал Жора. - Смерть не вырвала тебя, Сандро, из наших рядов.
Ты снова с нами, дорогой усопший. Снова подтвердилось: мы не стареем даже в
м„ртвых.
- А сколько вам лет? - спросил я.
- Сорок восемь, - усмехнулся Сандро, - плюс семь на восемь.
- Восемь на семь, - поправил Жора.
- Не путайте пацана, - вмешался Ив, - ему скоро в школу. Нахватает там
из-за вас двоек...
- Строгих выговоров, хотел ты сказать, - снова поправил Жора.
- Моей Ба столько же лет, - сказал я. - И она тоже не стареет, так все
говорят.
- Раз говорят, значит правда, - сказал Сандро. - Или неправда.
- Она хотела вас пригласить на... - тут я замялся: вс„ же это была не моя
идея.
- Ну, и за чем остановка? - спросил Ив. - Я бы пош„л...
- Она хотела пригласить вас на обед, - дожал я.
- Ч„рт возьми! - воскликнул Жора. - Тут что-то кроется, не иначе.
- Малыш путает, - серь„зно возразил Сандро, - какой же со мной обед... Да
я слыхал про это и от Жанны: не обед, а что-то вроде частного концерта, со
сбором в мою пользу. Знакомых у них много, идея вполне реальна.
- Там говорилось и про обед, - уп„рся я.
- Ну, тогда передай своим, что я не подведу, - сказал Сандро ещ„
серь„зней. - Ногти будут в порядке, дырки на пятках заштопаны. Кстати, чья
очередь штопать...
- Что за шутки? - спросил Жора. - Ты не Коля.
- Да, не надо, Саня, - сказал Ив. - Наше дело другое: третье или пятое.
- Наше дело: нравиться, - сказал Жора.
- Щ„лк - и готово, - подтвердил Сандро. - Должно быть понятно с первого
взгляда. Глянь на меня, малыш, разве я с первого взгляда не понятен? Но
это-то как раз и значит, что меня можно с успехом пригласить на обед. Это
Коля требует сопровождения: лошадей и бегемотов, знам„н, прожекторов, музыки
Большого оркестра Большого театра, и вообще амфитеатра, на худой конец -
мотоциклистов. Хотя, Колины мотоциклисты - вовсе не такие, там у них и
проволочная сетка, вроде накомарника, чтоб гнус не ел... Разве вс„ это можно
вместить в частный дом? Усадить за один стол?
- Да, - облегч„нно подхватил Жора, - Коля есть не сам по себе Коля, он
плод своего сопровождения. Без упаковки Коли вообще нет.
- Ты говорил это и про Сандро, - вставил я мстительно.
- Оторвать, - сказал Ив.
- Не совсем так, - быстро залепетал Жора, - про Колю публика должна
думать: он один из нас. Должна думать в первом лице: мы. А про Сандро совсем
наоборот...
- В третьем, - сказал Сандро, - вот как ты сейчас. Что ж, мо„ дело
действительно третье.
- Самого Коли может вовсе не быть, - ещ„ быстрей продолжил Жора, -
достаточно одной упаковки. А что? Ну, этот Коля бросает двенадцать колец в
воздух, а другой Коля тринадцать, какая разница... Публике приятно и
зарплата одинаковая, слава коллективному труду. А мы индивидуалисты, самой
публике надо ещ„ потрудиться, чтоб понять: чего мы вообще-то от не„ хотим. И
при таком отношении к делу мы за лишнее кольцо получаем лишнюю марку, а это
так несправедливо, где же равенство! Так что, если присмотреться, то это мы
непонятны, и нам не место за общим столом.
- Про меня говорят то же самое, - сказал я, - только, что мне ещ„ не
место за взрослым столом.
- Да, - подтвердил Сандро, - за исключением ещ„, вс„ верно. Ты очень
оптимистичен, а ведь многим уже не место.
- Да ладно, расскажи ему, Саня, - посоветовал Ив. - Он никому не
передаст, гроб.
- Что ж, дело давнее, почему б не рассказать, - вздохнул Сандро. - Дело в
том, что я когда-то работал в Большом цирке, и меня оттуда попросили - сюда.
- Скоро вс„ это вообще кончится, - мрачно сказал Ив, - они этой
несправедливости терпеть больше не станут. Попросят и отсюда.
- Кто они, Горздрав и Кругликова? - спросил я. - Мать говорит отцу то же
самое: попроси их, пока они тебя не попросили. А вас за что попросили?
- Не только меня, - возразил Сандро. - У меня был приятель, так и его
попросили. Несмотря на то, что у него одна рука вс„ же была. Он этой рукой
подтягивался на турнике и выходил в стойку.
- Это невозможно! - вскричал я. - Я-то знаю! И двумя руками-то...

- Вот-вот, - подтвердил Сандро, - потому и попросили. Им тоже было
непонятно, как такое возможно. Ну и публике не было понятно, только с другой
стороны: подумаешь, стойка. И мне, дураку, тоже не вс„ было понятно... Меня
попросили первого, и сходя с арены под музыку Дунаевского, я думал: о, если
б я был хотя бы одноруким! Хотя б наполовину полновесным взрослым! Тогда и
меня бы не попросили...
- Ты думал наоборот, - поправил Жора, - что тебя бы именно попросили, но
за взрослый стол. Ты бы мог пользоваться, если и не вилкой с ножом, то хотя
бы зубочисткой. И вполне сойти под музыку Дунаевского... за взрослого Колю.
- Да, Коля даже ест под музыку Большого оркестра Дунаевского, - помрачнел
и Сандро.
- У нас обычно едят под пианино Мендельсона, - пискнул я.
- Однако, я могу есть не хуже их, - ещ„ мрачней сказал Сандро. - И
аппетит у меня не меньше. Показать? Могу и в три листика надуть кого угодно,
хоть самого Колю. Почему ж не попросить меня к обеду, не прислать мне
приглашения?
- Потому что ты не Коля, - сказал Жора.
- И ещ„ я могу сам себе сыграть вступление на аккордеоне, и в перерывах
между блюдами тоже, дай закурить!
Жора ловко сунул в рот Сандро зажж„нную папиросу.
- Да, милый, - продолжил тот, затянувшись, - по-серь„зному, то наше дело,
в отличие от Колиного, как раз и не понятно. И не если, а - даже если
присмотреться. А уж с первого-то взгляда...
- Да, это первое: наше дело непонятно, - согласился Ив.
- В отличие от второго дела или третьего, - согласился и Жора. - Но
главное, вс„ же: в нашем деле непонятно - что именно непонятно.
- Да-да, это дело первейшее, - подтвердил Ив.
- В отличие от вторейшего, - добавил я.
- Ты заслужил свой орден, - сказал Жора, - в день совершеннолетия прид„шь
за получением.
- Это когда? - спросил я.
- Сам знаешь, - сказал Сандро. - Когда семь на восемь.
- В сорок восемь, - подсчитал я.
- Хорошая память, - одобрил Сандро. - Она может помешать тебе прилежно
учиться. И быть на хорошем счету. Но вс„-таки... и при такой памяти из тебя
может что-нибудь выйти.
- И уйти, - добавил Жора. - Вс„ это хорошо, но по такому случаю надо
выпить.
- Вс„ это хорошо, - решился я, - а стрельнуть по такому случаю дадите?
- Нет, - сказал Сандро, - это тебе не „лочная хлопушка.
- Но я уже стрелял, и ничего!
- Вот там и стреляй, где ничего.
- Другим можно, - сказал я, - других вон даже приглашают... хотя бы
постоять в бочке.
- Стоять же не ездить, - укоризненно сказал Жора. - И не забывай: я тебя
ещ„ оттуда не выкупил. Так что будь поскромнее.
- У кого это - выкупил? - спросил Ив.
- У мотобоя, - ответил Жора. - Его и Жанну.
- Рассказывай, - велел Сандро, - что случилось?
- Пока ничего, - сказал Жора.
- А... - Сандро отплюнул папиросу. - Мотомальчик опять бь„т свои игрушки?
Ну что ж, на то он и мотобой.
- Ладно, - сказал Жора. - Мы хорошо болтаем, ну и ладно.
- Вот именно, - сказал Сандро.
- Ну, ты, ворошиловский стрелок, - ласково сказал Жора. - С негром вс„
понятно: он уже выпил. А у тебя откуда кисло-горькая печаль, от одного лишь
приглашения на обед? Можно подумать, это твой первый бал... Разве не сам
Ворошилов тебя приглашал и, приняв, не присвоил тебе номер первый... в
Одессе?
- Это правда, - согласился Сандро. - Но это было не в Одессе, это было в
Вене.
- В Вене! - удивился я. Значит, Ю, вс„-таки, тогда попал в точку, и Вена
не была метафорой, а отец... - Значит, дамы и не дамы, графини и герцогини -
вы перед ними выступали? И корзинки с цветами, корзинки с улыбками, корзинки
с губной помадой - вс„ это вы видели? А самого Бидермайера - тоже видели?
- Ну, обстановка была несколько иная, - покачал головой Сандро. - Наша
концертная бригада обслуживала не туземное население, а... Те, кто
обслуживал туземное, видели и корзинки, даже целые вагоны - и не только с
губной помадой.
- А и с улыбками, - подкачнул своей головкой Жора. - Я могу подтвердить,
присутствовал.
- Но про Ворошилова - вс„ верно, - сказал Сандро. - Я ведь, как-никак,
прикрыл его от той мины своей грудью. А он вручил мне в руки
ружь„-двустволку, и сказал...
- В ноги, - поправил Ив.

- Ну да, в ноги, - снова согласился Сандро, - и сказал... Нет, точно не
помню, что он сказал, зато помню, что из этого вышло.
- А я помню, что он сказал! - воскликнул Жора. - Присутствовал! Он потряс
тебе ногу и, чуть не разрыдавшись, пообещал: теперь я помогу тебе, мой
мальчик. Ты ни в ч„м не будешь отныне нуждаться в жизни, ни в корзинках со
славой, ни в корзинках с хлебом и вином, ни в корзинках с ба...
- Наивный он человек, этот маршал, - пробормотал Ив. - Достаточно одного
из перечисленного, а вс„ другое само появится, автоматически.
- С Ба? - переспросил я.
- С бабами, - объяснил Сандро. - Откуда Ворошилову знать про твою Ба? Но
он не наивный, просто щедрый.
- Это одно и то же, - возразил Ив. - Хотя, да, это и я могу подтвердить:
про твою Ба он не знал.
- А ты-то тут прич„м? - Жора переш„л на фальцет, что у него означало:
ультразвук. - Что общего у Ворошилова с неграми?
- Папа негра и Ворошилов служили вместе на польском фронте, - сообщил Ив.
- На арене, - поправил Сандро, - польской войны.
- Это правда, - обиделся Ив, - можешь спросить хотя бы у этого...
- У Яши Хейфеца, - помог я.
- Верно! - обрадовался Ив. - Ну и память у малыша, сколько лет прошло, а
он вс„ помнит!
- Отец Яши Хейфеца играл в нашем городском саду, - гордо сказал я. - Это
помнят все, особенно Ю.
- Плевать на Яшу, я лучше знаю Ворошилова! - возмутился Сандро. - И
главное, он лучше знает меня. Не сомневаюсь, отец Яши жил в другой части
города, а я, можно сказать, в одном квартале с Климентом Ефремовичем.
Правда, несмотря на это, он тогда добавил к сказанному: ты вс„ получишь, мой
мальчик, только после победы, после победы. Наберись терпения.
- Понятно теперь, почему он не исполнил своих обещаний после войны, -
сказал Жора. - Его эта победа просто раздавила, как доктора. Прямо на
главной улице.
- Глубокая мысль, - отметил Ив. - Захлебнуться можно.
- Ты его слушай, - сказал Сандро, - он знает... Обязательно захлебн„шься,
если будешь сообщать публике такие мысли. Тебя прямо в тво„м сундуке и
утопят.
- Минута молчания, - сказал Ив. - Эй, малый, сними свою панаму!
Покойников следует уважать.
- Я уважаю, - сказал я, снимая панаму, - особенно мальчишеского полу.
- Среди нас шпион, - грустно покачал головой Жора. - Малый, как и все,
помешался на шпионаже.
- Я и дома такой же, - возразил я. - Получается так на так.
- На кого же ты работаешь, на какую державу? - спросил Сандро.
- На себя, - ответил я.
- Не самая плохонькая держава, - заметил Ив. - Пусть работает, на кого
хочет, лишь бы не на папу.
- На моего папу! - я вскочил на ноги, пораж„нный таким нелепым
предположением.
- Успокойся, - сказал Ив, - на папу римского.
- Успокойся, - сказал и Сандро, - у всех есть папа, у негра вон тоже.
- У негра был папа, - поправил Ив.
- Была папа, - поправил и Жора. - Ты где жив„шь, в Риме? Это там можно не
учить язык, я-то знаю.
- Был и мама, - послушался Ив.
- А я сирота, - сказал Сандро, - самородок.
- Гол! - выкрикнул Жора. - Нет, мы вс„-таки здорово болтаем.
- Не ходите к нам на обед, - посоветовал я. - У нас так не болтают. У нас
болтают не так... просто.
- Не так пусто, - догадался Ив.
- Не так густо, - упрекнул его Жора.
- Совсем не так, - сказал я. - С вами, как в кулибке. С вами вообще...
можно.
- Значит, - заключил Сандро, - с нами нежно.
Да, мы болтали нежно. Разве этого не достаточно для...
- Прячься, малый, - посоветовал Ив. - Вон ид„т ваша домработница, и в е„
руках уже шуршит донос.
- Фу, - поморщился Жора, - что за слово...
- Пожми ему руку, чуточку повыше локтя, - посоветовал я, - это действует,
я-то знаю.
- Надо говорить: протест, - Жора положил ладонь на локоть Ива, но не
охватил пальцами и пятой его части. - Ну, и как же оно действует? - Нет, у
Вали не протест и не донос, а список покупок, приготовленный Ба, - возразил
я, вс„ же благоразумно залезая под лесенку. - А сама Валя притворяется, что
писать не умеет, и ставит крестик вместо подписи.
- А как же она читает список? - удивился Жора.
- Вот именно, - сказал я из-под лесенки. - That is the question. Кроме
того, из-за чего ей меня продавать? Мороженое или помидоры она не любит,
только свой тиянтир. А туда е„ и так пускают, когда ей захочется.

- А из любви и продаст, - успокоил меня Ив. - Из любви к тиянтиру. Но
скорее - из любви к тебе, малыш. Разве этого не достаточно для... протеста?
Для такого дела она и писать научится.
- Такие жертвы вовсе не нужны, - не согласился Сандро, - она может просто
позвонить по телефону. 2-87, два звонка. Писать не умеет, а руки-то, небось,
имеет.
- Как это, два, во втором квартале, что ли? - удивился Жора. - И...
откуда ты-то вс„ это знаешь?
- Должен же я как-то ответить, - пожал плечами Сандро. - Принял я
приглашение, или наоборот... Меня потому и предупредили: если забуду сказать
телефонистке "два звонка", то попаду в радиоклуб. А радисты меня к себе ещ„
не приглашали.
- А ты бы, конечно, этого хотел, - сказал Жора. - Ты бы хотел бросить
свой пугач, и заняться настоящим делом: радиоделом. Знаю и одобряю: дело
просто создано для твоих ног, Саня!
- У этого дела большие перспективы, и таким образом ты обеспечишь себе
будущее, - согласился Ив. - И перестанешь, наконец, рассчитывать на щедрость
Ворошилова. То есть, на солидную пенсию.
- Что им всем так далось это будущее? - прошептал я, записной протестант,
забившись в дальний угол под лесенкой.
А разве всего этого не достаточно для...

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

... протеста?
Нужно только уметь выбирать для своего протеста время. Например, в конце
ужина: откипает самовар, все ещ„ сидят за столом, но Валя уже потихоньку
относит на кухню посуду, несмотря на отдельные протесты других. Она знает,
что делает, все уже склонны к компромиссам, даже и эти протестующие.
Патроны, выданные на день, расстреляны, духи дома, наоравшись, сорвали
голоса... Фиалки и табак на клумбе в палисаднике, наоборот, только
проснулись, и от их пока робких благовоний ещ„ не тошнит. День позади,
впереди целая ночь, утро вечера мудренее. Мендельсон у Ба, и тот
смодулировал в исходную благополучную тональность. Ужин подош„л к концу.
- Значит так, - заявила Валя, со звоном обрушивая на стол блюдца. - Я от
вас ухожу.
- What's happened?
- В который раз? - перевела мать.
- На этот раз - душу c меня вон, - ударила себя в грудь Валя.
Тут бы мне и вступить, но я промолчал: ветер, после нашей встречи на
базаре, явно дул в мою сторону, а плеваться против ветра... Таких глупостей
я уже давно не делал. Впрочем, только ли в мою он дул?
- Роза из Ломброжа, - в сторону сказал отец. - То есть, рожа из...
- Почему вы так кричите, Валя? - удивился Ю.
- Да, и нельзя ли перенести ваше заявление на завтра? - поддержал Ди.
- Я не с вами говорю, - охотно возразила Валя. - Я говорю с хозяйкой,
кишки мне на телефон. Хотя в настоящем доме хозяин мужчина, но вы и вчера не
были, и завтра не станете мужчиной. Это установлено всеми международными
организациями, и не вчера установлено. Да и я ведь тоже не вчера родилась!
- Что же вам на этот раз не понравилось? - спросила Ба, полуотворачиваясь
от пюпитра.
- Вс„ то же: полный дом народу, а я одна на всех. И за вс„ - пачка
вафель.
- Конечно, - согласился Ю, - без нас тут было лучше. Но при фрицах нам
просто нельзя было тут быть, а сейчас...
- Я была при них тоже не по своей воле! - Валя снова пристукнула по своей
груди.
- Вас специально при них оставили, как резидента, - ехидно сказала мать.
- Она и сейчас, при нас резидент, - уточнил отец.
- Президенты вон бомбы бросают на мирных жителей, - почему-то заулыбалась
Валя, - а я вас обслуживаю. Вон, хозяйка молчит, а е„ обязанность - защищать
меня от чужих оскорблений.
- За вашу работу вы получаете зарплату, - напомнил Ю. - И прописку. И
жиль„.
- И стаж, - добавил отец. - А значит, в будущем, и пенсию.
- Далось вам это будущее! - вскричала Валя. - Какое будущее у меня на
антресолях? Вы по приставной лестнице взбирались на мои нары? А я делаю это
сто раз на день. Хотите, чтобы я и в будущем делала то же самое? Ну, нет.
Вон, у доктора Щиголя домработница свою комнату имеет. И поэтому я от вас
ухожу.
- Быстро она разведала, - сказала мать.
- У домработниц свой телефон, - объяснила Изабелла.
- Кишки на...
- Валя, - сказал Ди, - чтобы домработница доктора Щиголя получила
комнату, ему самому пришлось отправиться на кладбище. Надеюсь, вы не
заставите меня прибегнуть к такому средству?
- Не принимай всерь„з, - посоветовал отец. - Она хочет скандала,
тиянтира. Ей просто скучно.

- А что, она сегодня не ид„т в свой тиянтир? - спросил я.
- Я сегодня была, и снова пойду не в тиянтир, - зловеще прошипела Валя, -
а в комнату смеха. На Большой базар. Почему снова? Ха... Если бы вы видели
там то, что видела я, то тоже бы пошли. Побежали бы!
- Ха, - сказала мать, - в кабинет доктора Калигари. Но вы там видели в
зеркале себя. А нам такое видеть невозможно.
- Себя, себя, - вдруг согласилась Валя. - Но только в самом первом
зеркале, которое нормальное. А во всех других, кривых, вас.
- Совсем сдурела, - прошептал отец. - С такого резидента станется и бомбу
бросить.
- Пожалуйста, конкретно, Валя, - раздельно произнесла Ба. - Что именно
вас не устраивает?
- Вс„, - отрезала Валя, и снова трахнула блюдцем по столу. И замолчала,
глядя на Ба горячечными глазами.
- Ей не в тиянтир, ей замуж хочется, - заметила мать.
- Чем не тиянтир? - возразил отец.
- Вам можно, а мне нельзя, - утвердительно сказала Валя. - Небось, из
меня получше бы жена вышла. Про мать уж и не говорю...
- Что это вы имеете в виду? - вскинулась мать.
- Она уже была замужем, - сказал отец. - Успокойся.
- Не из-за меня же у не„ нет детей! - продолжила, тем не менее, мать.
- Из-за таких, как вы, - радостно сказала Валя. - Потому что мой немец
уже и продукты стал в дом приносить, и деньги...
- И стаж, - вставил Ю. - В моей школе было это их гестапо.
- Это и моя школа, забыл? - ухмыльнулся отец.
- И в доме чисто было, - не дала себя сбить Валя, - и спала я в
нормальной кровати. Там, где сейчас вы.
Ба, которой посылалось это сообщение, промолчала.
- Особенно чисто было, когда мы вернулись, - сказал Ю. - Всю библиотеку к
нашему приезду подчистили.
- А вы знаете, что я тут не прич„м, - возразила Валя. - При мне вс„ было
на месте, а немец мой ни одной струны на вашей пьянине не порвал. Играл
аккуратно, не то, что некоторые... Добро ваше в те два дня подчистили, когда
нас уже не было, а вас ещ„ не было.
- Вот картина лучшего из миров, - воскликнул отец, - и лучшее из его
описаний! Учись, братец.
- А что, - спросил Ди, - факт ограбления именно в эти два дня установлен
всеми международными организациями?
- Нет, - многозначительно сверкнула глазами Валя. - Это установлено
только одной организацией, но в которой мне верят, а вам, слава Богу, уже
нет.
- Это та организация, которая была в твоей школе? - спросила мать.
- Для е„ теперешней организации сейчас построили новый дом в соседнем
квартале, - опроверг Ю. - С гранитным цоколем, как в Москве. А что ты
спрашиваешь, разве твоя собственная организация не напротив этого дома?
- Валя, а как вам уда„тся справляться с обязанностями в вашей
организации? Писать-то вы, по слухам, не умеете? - спросил отец.
- Что надо - сумею, - пообещала Валя.
- А она знает, что надо, - сказала мать. - Кроме того, и на этот случай
есть телефон, душу с него вон.
- Подумаешь, - поморщилась Изабелла, - теперь многие знают, что надо. Кто
не знает? И зачем им телефоны, когда всего-то два квартала пройтись.
- Да уж, - подтвердила Валя, - вашего брата теперь знают все, во всех
кварталах, не только в вашем.
- У меня сестра, - напомнила Изабелла.
- Это одно и то же, - сказала Валя, - даже ещ„ хуже.
- Валя, на что вы намекаете? - спросил Ди. - Кроме того, как прикажете
квалифицировать ваше заявление: как протест? Как шантаж? Или, уже, как
репетицию доноса?
- И это вс„ одно и то же, - заметила Изабелла.
- Вот, - с большим удовлетворением сказала Валя. - Уже все в городе
знают, что со мной здесь обращаются, как со скотиной. А почему? А потому что
такие, как вы, не считают людьми таких, как я.
- Надо было ехать с немцем до упора, - посоветовал отец. - Там бы вас
посчитали. Хефтлинги, на первый-второй, рассчитайсь!
- Почему она вернулась? - спросил Ю. - Я тоже не понимаю. Хотя, благодаря
именно этой загадке, я и наш„л домработницу.
- Она сама тебя нашла, - сказала Изабелла. - Вопрос, не почему она
вернулась, а почему она вернулась именно сюда, где все знают про не„ вс„?
- А она и немцу устраивала тиянтир, он е„ и турнул, - ответила мать.
- Да нет, - возразил отец. - Почему бы ей не вернуться? Вот взяли же е„
мы, несмотря на то, что знали вс„... И организация взяла.
- Да, да, а почему вы меня взяли? - встрепенулась Валя. - Я скажу, зачем:
чтобы на мне ездить. Вы про меня знали, и думали, что ездить будет легко,
что я смолчу. Но нашлись и другие люди, которые поверили мне, а не вам.

Потому что вы не одну меня - а и их, всех нас за людей не считаете, и я это
слышу каждый день. Что ж, теперь я ещ„ лучше знаю вашего брата.
- Мой брат - вот он, слева от меня, - сказал отец. - Ну, и что вы про
него знаете?
- А я и про вас знаю, - заулыбалась Валя. Кажется, она начинала улыбаться
всегда, обращаясь к отцу. - И про вашего сыночка. От меня не скроешь.
- А дети-то тут прич„м? - поправил очки Ди.
- Притом, - погрозила пальцем Валя.
- Валя, - проговорила Ба, ещ„ чуточку поворачиваясь к столу, - я обещаю
выполнить ваши просьбы. Но пожалуйста, изложите их конкретно.
- Конкретно? - возликовала Валя. - Да ведь я только этого и добиваюсь!
Пожалуйста, конкретно: мой Рихард был артиллерийский лейтенант, а не
какой-нибудь ваш эсэсовец.
- С ума сойти... - тихо улыбнулась мать.
- Что за дикость, какой наш эсэсовец? - спросил Ди.
- Ломброзо, - сказал отец.
- Оставим это, - решила Ба. - Я поняла: вы хотите, чтобы вам повысили
жалованье.
- Не жалованье, - опровергла Валя, - зарплату.
- Что это за наше СС? - с запоздалым недоумением спросил Ю.
- Оставь и ты, - толкнула его Изабелла. - После пойм„шь, про Эйхмана я
тебе расскажу отдельно.
- Его вы избиваете, чтоб молчал, - сказала Валя, - и он молчит. А мне вам
не заткнуть рот, бейте хоть с утра до вечера. Он думает, что он Дубровский,
а я Дубровского в школе проходила, и знаю: ему есть, зачем помалкивать.
- Это как? - вскричал Ю, задетый такой интерпретацией дважды:
профессионально и морально.
- Да помолчи же, - сказала мать.
- Не замолчу! - вскричала и Валя. - Разве не он сам, как этот...
Троекуров, не он придумал привести сюда эту, Сандру Сандропелу? Чуть за
стол, а он уже Сандра, вс„ Сандра - да Сандра, а что значит эта Сандра? Мы
это тоже проходили: СС.
- Слушай, - шепнула на ухо отцу мать, - а обследование у психиатра она
проходила?
- А я вс„ слыхала, - заявила Валя, - как бы вы ни старались. И что вы
сейчас нашептали, и раньше, все ваши споры, кто из них настоящий герой: наш
Маресьев, или ваша СС.
- Е„ надо уволить, - решил отец. - Нельзя же так дальше жить, ч„рт знает,
что из этого может выйти. Если она вс„ это брешет и на базаре...
- Уволить е„ нельзя, - возразила Ба. - И это ещ„ не беда. Беда в том, что
она это отлично знает.
- Она пойд„т в суд, - пояснила Изабелла, - а в такие времена суд решит в
е„ пользу.
- Нет, - сказала Ба, - она знает, что не допущу е„ ухода я. А не суд.
- Зачем же она, в который раз, затевает эту... травлю! - не успокаивался
Ю.
- А ты до сих пор не понял, филолог, - ответил отец. - Она и впрямь лучше
тебя знает школьную программу.
- И вы бы помалкивали, - с улыбкой повернулась к нему Валя. - Думаете,
если инвалид, то вам вс„ можно? А я вот слыхала, от людей, что вы сами себя
инвалидом сделали. Мне сказали, что если бы вы вовремя стали ногу свою
разрабатывать, то и не нужно было бы протеза. А к протезу - пенсии.
- Люди тебе это сказали? - взревел отец. - Где, опять на базаре, или в
организации?
- Витя, - строго сказал Ди, - самую острую мысль можно высказать в
вежливой форме.
- От кого вы такое слыхали, укажите нам, - послушался его отец.
- Вот от них, - с удовольствием сообщила Валя, указывая. - Вы не
сомневайтесь, у меня уши имеются.
- От меня! - вскочила Изабелла, поправляя дрожащими руками сползающие с
переносицы очки. - Боже ты мой!
- А ты по-ангельски к твоему Богу, по-ангельски, - железным голосом
посоветовал отец. - Может, он нормального языка уже не понимает, отучила.
Что, и у тебя теперь отшибло?
- Ты же видишь, она нарочно, - голос Изабеллы дрожал тоже.
- Не нарочно, - торжественно возгласила Валя, вздымая руки, - а
специально. Потому что есть ещ„ в этом...
Она постучала по своему темени кулаком.
- ... что-то. И потому я помню точно, что вы сказали, и что они вон - не
возражали.
И она снова указала: кто не возражал.
- Продолжайте, продолжайте, - свирепо посоветовала мать, смиренно опустив
длинные ресницы.
- Сколько вам нужно прибавки? - спросила Ба, повернувшись к нам
окончательно.

- Купить хотите! - пророчески завопила Валя. - Бить„м не вышло, так
купить хотите мо„ молчание! Так я вам скажу: всего вашего золота не хватит,
которым набиты ваши кабинеты. Я скажу мою правду, не побоюсь, и скажу
громко. На базаре? Да я на углу нашей улицы стану и скажу: смотрите, как
меня тут пытают! Вот, скажу, где находится гестапо, а не в школе номер пять.
В палатах Кремл„вской больницы, как пишут в газетах, сидят доктора-убийцы?
Э-э, нет. Вот где они сидят, скажу я, в кабинетах на улице Ильича дом семь.
Я вс„ объявлю всем: САНДРА-А-А... САНДРОПЕЛИ, СС, Ильича семь, два
восемьдесят семь два звонка! Звоните, подходите, смотрите, и денег с вас за
это не возьмут! Не как на аттракционах...
- Подходите, - мрачно сказал отец, - и берите.
- А вы... - Валя стала задыхаться от переполнившей е„ правды и забыла о
назначавшейся отцу улыбке. - Вы... специально дома не обедаете, хотя у вас
полно времени. Вы специально ходите в столовку, тамошние борщи вам лучше
моих супов. И сынок ваш весь в папашу: на базаре с утра до вечера пирожки
лопает, а вы все удивляетесь, что у него аппетиту нет. Не глисты у него,
говорю я вам, в кишках, а пирожки.
- А это что... - закoлебалась Ба, - это что, правда - правда? Ты и впрямь
ходишь в общественную столовую, вместо моих обедов?
- Ч„рт! - вокликнул отец. - Пора, наконец, е„ унять. Она нас уже в
свинячий вид привела. Ну, а ты-то что... и вправду по Большому базару
слоняешься, признавайся, откуда у тебя деньги на пирожки!
Я и тут не выдал своих истинных пристрастий, промолчал, хотя уже и открыл
рот.
- Вот и ЧП, - сказал Ю. - Будто сегодня понедельник.
- Субботник, - поправила Изабелла. - А ты где достал Бунина?
- Какого Бунина? - вытаращил глаза Ю.
- Разве ты не сказал: Чистый Понедельник?
- Я сказал: Чрезвычайное Происшествие.
- Это тоже Бунин написал?
- Разве его уже стали печатать? - спросил отец.
- Нет, - опроверг Ю. - Но я критическую статью читал.
- Я тоже, - подтвердила Изабелла.
- Вы все тоже сдурели, - объявила мать, оглядев всех. - Хотя это и
никакое не ЧП. Дело будничное.
- Понедельничное, - скривился отец. - Ну, так где ты взял деньги?
- Да, - сказал Ди, - мы совсем забыли, что между нами находится реб„нок.
- Ха, - мощно выдохнула Валя, - разве это реб„нок? Разве у такого
отца-матери может быть нормальный реб„нок?
- Да вы продолжайте, продолжайте, - снова опустила ресницы мать.
- Зверь лесной, а не реб„нок! Гляньте на его зубы!
Я закрыл рот.
- А как он на меня смотрит, прямо съесть готов! А что - проглотит и не
поперхн„тся. А сам не справится - дружков созов„т, со двора или с базара.
Они-то справятся. И глазом в сторону косит, почему? Да потому что туда
только и бегает, на сторону. Весь в отца.
- Его воспитанием занимаюсь я, - напомнил Ю.
- Ты не сбивай е„, - посоветовала мать. - Пусть выскажется полностью.
- Да, сами же говорили: продолжайте, продолжайте! Ну так, хотите знать,
какие дружки его пирожками от дома откармливают?
Я опустил голову, не выдержав тяжести объедин„нного взгляда семи пар
глаз.
- Что ты там делаешь, с кем? - брезгливо спросил отец.
- С ещ„ тремя уродами, - объявила Валя, - каких и свет не видывал. А
когда этот... меня заметил, то под лестницу залез. Но от меня не скроешься.
- С кем ты там был? - ж„стко спросил отец.
- Так нельзя, - поправил Ю, - мы не должны так, это не педагогично.
- Я вижу результаты твоей педагогики, - сказал отец. - Вот они.
- Он прав, - вмешался Ди, - мы-то не должны реагировать на доносы!
- Положим, это как раз и не донос, - возразил отец. - Она не имеет права
скрывать от родителей поведение сына.
- А вот и донос, - снова открыл рот я, теперь и заговорив. - Чем он
отличается от других? Разве что не письменный, так она всегда притворяется,
что не умеет писать. И читать. А вот при всех проговорилась, что Дубровского
читала.
- Вообще-то верно, - заметил Ю. - Что за воспитание, если один донос -
это донос, а другой - нет. Как такое объяснить детям?
- Очень просто, - отрезал отец. - Кому донос, вот что важно. Интересно,
как ты своим детям в школе объясняешь Павлика Морозова? А я вот ничего не
собираюсь объяснять. Наоборот, я хочу услышать объяснение. Я имею право
знать правду о собственном сыне, и буду е„ знать. Нравится это педагогам или
нет. Итак, расскажи-ка нам, сынок, что ты там делал? Откуда у тебя деньги,
играл в три листика?
- И ещ„: с чем были пирожки, - ехидно вставила мать. - Интересно же, чем
его можно соблазнить, кроме мороженого. Наверное, с картошкой?

Я сжал зубы.
- Кстати, я тоже люблю с картошкой, - проговорил Ю. - У нас, к сожалению,
их не делают, вс„ с мясом.
Ба слегка повела подбородком, и бунт был подавлен в зародыше: Ю
покраснел.
- Малыш торговал на базаре папиросами врассыпную, - сказала Изабелла, - у
него вс„ от отца.
- Тогда время было голодное, - всхрапнул отец. - А молока его матери на
всех не хватало.
- Не волнуйся, я имею в виду: папиросами, ворованными у отца.
- Помолчите, дайте мне довести дело до конца, - приказал отец.
- Допрос, - уточнила мать, - привычное дело. А, кстати, ты-то сам
предпочитаешь с капустой, как в вашей столовке? Или тебе твои лаборантки
таскают с базара те самые, с картошкой?
- Пирожки с картошкой мне запрещает делать хозяйка, - заявила Валя. - Это
у не„ мода такая: круглые с мясом.
- И вс„-таки, - спросила Ба, - чего вы добиваетесь этим скандалом, Валя?
- Спра-вед-ли-вости, - по слогам произнесла Валя. - Разве я вам сто раз
этого не говорила?
- По-моему, ещ„ ни разу, - ответил Ди.
- Значит, имела в виду, - отрезала Валя. - Вам лучше бы молчать, как
постановили все международные организации...
- А можно узнать - в ч„м она, справедливость? - спросил Ю. - Можно это
узнать, наконец?
- Можно, - мотнула Валя головой. - Справедливо будет признать, что парень
вовсе не в отца. А в хозяйку.
- Час от часу не легче... - пробормотала Изабелла.
- А это-то что значит? - глаза матери широко раскрылись.
- Хозяйка сама знает, - многозначительно понизила голос Валя. - У не„ и
спросите. Не для одного вашего мальца мороженое фруктовое за полтину вкуснее
домашнего кофейного, бесплатно.
- Убиться можно, - сказал отец, - то пирожки, то мороженое... Так он там
с утра до вечера ест не пирожки?
- Это вс„? - спросила Ба.
- Не-а! - протянула Валя. - Ещ„ Жанночка.
- А что Жанна, - сказал отец, - тоже пряталась на базаре под лестницу?
- Оставим Жанну, - попросил Ю.
- Ну нет, - сказала мать.
- Почему, нет? - заволновался Ю. - Валя, возможно, хочет сказать, что
Жанна при немцах пряталась в погребе у доктора Алексеева. Как малыш на
базаре - под свою лестницу. Это при„м сравнения, если кто не знает... Но сам
факт знают все, так что оставим это.
- А про Ба, - шепнула мать, - тоже сравнение? Или она, несравненная, вс„
же несравненно пряталась под лестницу?
- Конечно, - сказал Ди. - Покупки на базаре поручены Вале, вот она и
ревнует, если возникает подозрение, что кто-то ещ„ занимается тем же.
- Она ревностно исполняет сво„ дело, - одобрил отец. - Долг. И ей,
естественно, не нравится, что ей перебегают дорогу... Ей не нравится, что
кто-то прежде не„ перебегает дорогу на Большой базар.
- Разумеется, ведь ей нравится е„ копилка, - объявила мать. - Ну, а что
же там с Жанночкой?
- Перестань, - попросил Ю. - И что за копилка, не понял!
- Потом объясню, - сказала Изабелла. - Отдельно. Но, вс„-таки, что с
Жанной?
- А то, что доктор Алексеев, - мстительно сказала Валя, - совсем другое
дело, чем вы. У него прислуга на антресолях не спит, в такое время, когда
прислуга на улице не валяется, как у вас.
- Доктор Алексеев другое дело, потому что он гинеколог, а не педиатр, -
вздохнул Ди. - Вот почему он другое дело, а не потому, что Алексеев.
- Ты так думаешь? - спросил отец. - А я думаю, что именно гинекология -
дело третье.
- Первое дело, - сказал Ю, - доктор Алексеев имеет большой погреб. А вот
мы - нет.
- Зато у нас уже есть холодильник, - заметила Ба. - Потому мы и можем
делать домашнее мороженое, в то время как...
Она замолчала, и все выслушали эту паузу внимательно.
- Не понимаю, - договорила она, - как можно предпочесть?
- Это вы-то не понимаете? - хищно рассмеялась Валя. - Полно вам
прикидываться.
- Опять, опять! - Изабелла неудачно схватилась за виски и е„ очки
грохнулись на стол.
- А в остальном, - заключил Ди, - между доктором Алексеевым и мной нет
никакого различия.
- Это положим... - возразил отец. - Доктор Алексеев, например, не знает
древнееврейского, и, главное, не может знать! С чего бы это?

- Прямо пещерная дикость, - поморщился Ди. - Такой анахронизм, такое
средневековье. Такая... ересь. С чего бы ты - это?
- А с того, что я не страус, - заявил отец, - и не прячу голову в песок,
как некоторые, которые не желают замечать, что времена наши - и есть
пещерные. Анахронизм, видите ли...
- Ну, тут вс„ понятно, - встрепенулся Ю. - А вот почему получается такая
разница между домашним мороженым и покупным? Это интересно.
- Ты что, убить меня хочешь? - простонала Изабелла. - Или ты тоже тайком
покупаешь фруктовое за полтину?
- Вообще-то, - опять покраснел Ю, - уже нет. Но раньше...
- А разница-то есть, есть! - возликовала Валя. - Не верите мне, спросите
у вашего ребят„нка.
- Есть, - подтвердил я, - там оно совсем другое.
- Ага, - догадалась мать. - Вот где все собаки зарыты: на стороне вс„
совсем другое.
- Собаки не зарыты, - сказал я со знанием дела, - и вообще не собаки: это
свиньи, наверное, разрыли там на площади, и милиция приехала к папе...
- Опять этот труп! - сжал кулаки отец. - А это - что за идея-фикс,
откуда?
- Но и у тебя она же, - заметила мать. - И ты ведь торчал на базаре не
из-за мороженого, а из-за этого трупа, и его, так сказать, окружения. Так
чего же ты накинулся на сына? А я скажу - чего: именно потому и накинулся.
- Это моя работа, - лицо отца тоже стало металлическим, как и его голос,
- я работаю в поте лица, исполняю долг, ног под собой не чую, прихожу домой,
желаю одного: отдохнуть, а тут меня встречают...
- Про долги и ноги вы им не рассказывайте, - перебила Валя. - Я вам уже
докладывала, что они про то думают.
- Валя, - сказала Ба. - Имейте сердце. Давайте заканчивать этот торг.
Тут-то мы не на базаре. Вы имеете сердце?
- Я-то имею, - сообщила Валя, - а вы?
- И я, - вздохнула Ба, приложив руку к груди. - Стучит, как бешеное,
можете проверить.
- У меня тоже стучит, - возразила Валя. - Давайте померяемся, у кого
сильней.
- Я больше не могу... - простонала Изабелла.
- А я - могу? - спросила Валя.
- А я - могу, - сказала мать. - Дело нужно довести до конца.
- У меня сильнее бь„тся, поспорим на червонец? - предложила Валя.
- Нет-нет, я не про этот конец, - возразила мать. - Я про Жанну.
Насколько я понимаю, вс„ это вы затеяли для того, чтобы сообщить нам что-то
про Жанну, так? Ну, так и сообщайте.
- А вот это будет уже донос! - закричал отец. - Молчите, Валя.
- Почему же это донос, а другое нет, - пожала плечами Изабелла, надев
очки.
- При реб„нке, - пустил своими очками укоризненных зайчиков Ди. -
Настоящая крамола.
- Вы уж помалкивайте, мужчи-ина! Пусть хозяйка скажет.
- С меня достаточно, - заявил отец. - Не она, я ухожу. Из этого
сумасшедшего дома.
- Куда это, - усмехнулась мать. - В моей квартире ещ„ ремонт не закончен.
- В другой сумасшедший дом, к Ломброзо, - подсказала Изабелла. - Или в
погреб к доктору Алексееву.
- В свой морг, - добавил Ю.
- Это твой дом, откуда ты собрался уходить, - серь„зно заговорил Ди. -
Это наш дом. Что же могло случиться столь серь„зного, что ты намерен его
оставить?
- Да, ты так бурно реагируешь, - подхватила мать. - Можно подумать, что
ты имеешь отношение к закопанному младенцу не только косвенное, но и прямое.
И, заодно, к Жанне.
- Почему - заодно? - спросил Ю.
- Какая дикость, - сказал Ди, - говорить пошлости за спиной у
отсутствующего...
- Пошлости у не„ перед, - поправила мать, - перед спиной. Будет, в конце
концов, лишь справедливо...
- И ты хочешь справедливости, - голос отца сорвался. Все терпеливо
подождали, пока он откашляется. - И ты тоже?
- Но ведь и ты собрался уходить, - спокойно возразила мать, - и ты тоже!
И потом: чем я хуже Жанны? Будем же справедливы: я тоже до последнего дня,
как конь бегала с этим пузом.
- Ну ты, - просипел отец сорванным голосом, - конь справедливости, ты ещ„
спроси, чем хуже Жанны - Ба!
- Брат! - воскликнул Ю. - Ты забылся!
- Я опомнился, - прохрипел отец. - А забылся, родственничек, ты. Скажи
Богу спасибо, что я не забываю о родстве, а то бы...
- Мальчики, мальчики, - сказал Ди.

- Я тоже родственник? - опасливо спросил его я.
- Самый-самый, - ответил он.
- Мальчики, - сказала Ба громко. - Почему же вы, мальчики, отказываете
мне в возможности иметь ещ„ реб„нка?
Пауза продлилась очень долго, и была выслушана очень, очень внимательно.
- Мне кажется, - продолжила Ба, - нам надо было уже давно завести
третьего.
- А мы уже и завели, - отшутился Ди, кладя ладонь на мою макушку.
- Тогда четв„ртого, - возразила Ба. - Нас у родителей было семеро, и не
было таких сцен, как эта.
- Семеро, - прошипел отец, - и где они все теперь?
- Да, - вздохнул Ди, - надо было. Прости, это моя вина.
- Прич„м тут ты? - спросила Ба.
- Что верно, то верно, - почти неслышно прошептала мать в сторону,
случайно - в мою.
- Все международные организации...
- Да, конечно, - опять вздохнул Ди, - ты хозяйка, и вс„ держится только
на тебе. И Вале.
- Вот пусть хозяйка мне и скажет, - притопнула Валя, - до каких пор это
будет продолжаться.
- Конкретно, - сказала Ба, - что? Чего вы просите, Валя?
- Я прошу! - глаза у Вали снова горячечно засверкали. - Никогда, в жизни,
ни у кого, ничего, не просила! Не дожд„тесь. Чтоб мы у вас просили? Это вы у
нас ещ„ попросите, когда время прид„т. А оно прид„т: ваше-то время
кончилось.
- Значит, ваше уже пришло, - пробормотала мать.
- А-а! - вскричал Ю, и, как недавно Валя, пророчески воздел руки. - Я вс„
понял! Чего она добивается? Она добивается только одного: чтобы е„ остаться
попросили. Попросили, только и всего.
- Ты думаешь... - покосился на него отец, - нет, не может быть. Что за
ересь!
- А что, - сказала Изабелла, - очень как раз может быть. У него бывают и
дельные мысли. Может, ей надоело быть зрителем в тиянтирах. Может, ей самой
нужны аплодисменты.
- Валя, - спросила мать, - неужели это вс„, что вам нужно?
- В общем... - Валя чуть приспустила веки и повела глазами в сторону
печки. Я ждал, что оттуда грянут аплодисменты. А нет, так из открытого
настежь окна.
- Вот так-так... - покачал головой Ди. - Но это же упрощает вс„ дело!
Пожалуйста, я готов хоть сейчас, при всех...
Он разв„л ладони в исходную позицию.
- Тьфу ты, - сплюнула Валя. - Душу с вас вон, конечно же при всех! Битый
час вам тут долдоню: только не вы, не вы, а она.
И Валя повела глазами в сторону "Беккера".
- Пожалуйста, - тоже повела Ба, но плечами. - Я тоже готова.
- А я бы уволил, - сказал отец. - В конце концов, кто же тут хозяин, она?
- Успокойся, конечно же Ба, - ответил Ди. - О том и речь ид„т.
- Не похоже, - с сомнением заявила мать. - Тогда и Ю хозяин. По крайней
мере, он рубит дрова и топит печь. И натирает полы.
- Он и хозяин, и работник, - сказала Изабелла. - Прямо по Толстому.
- Сейчас лето, - смутился Ю. - Печь не топится.
- Вы же сами говорили, что уволить нельзя, - вставил я.
- Он прав, - поспешно согласился Ю. - Помните? Верн„тся по решению суда.
- Я ей покажу суд, - пригрозил отец. - Меня-то там все знают, не доктор,
небось, какой-то Алексеев.
- А, а, ого! - закричала Валя и крупные капли, давно выступившие на е„
лбу, раскатились по вискам. - Нет такого тайного, чтоб не стало явным! Душу
же из меня вон же! Они тут сами признаются, что скупили все суды на свете.
Что Алексеевых там дн„м с огн„м не найти. Погодите, погодите повторять, что
вы сказали, я сначала приведу людей, я позову людей с улицы, пусть послушают
и они, как у нас тут повсюду СС заседает!
- Уймитесь, Валя, - встревожилась мать.
- Ага, испугались! А не надо по базарам шастать, я-то там по делу - а вы
все зачем? Зачем вы там все шастаете, думаете, я не знаю - зачем?
- И я? - спросила мать.
- Пока нет, но будете, скоро. Это я вам говорю. Вы уже почти такая же,
как они. Они быстро научат, педагоги.
- И я, - сказала Ба.
- В первую очередь, в первейшую, - быстрее заговорила Валя, - от вас вс„
и ид„т. Пианино у вас - Алексеев? Музыку чью играете - Алексеева? На базар
шастаете - к Алексееву, мать, отца и душу его на телефон-мендельсон? Кого вы
туда проверять ходите - своего Мендельсона? Нет, меня. А что у меня
проверять, пачку вафель на антресоли?
- Копилку, - подсказала Изабелла.
- Что за копилка? - спросил Ю.

- Потом объясню, - отмахнулась Изабелла.
- А я люблю вафли, - сказал я. - Если они такие, что не разваливаются.
- У меня ощущение, что разваливается дом, - заметил Ди. - Подумаешь,
вафли... Бог с ними, ересь какая-то.
- А ты держи дом, как я вафли: двумя руками, - посоветовал я. - А что
такое ересь: крамола или дикость?
- Я не Самсон, - покачал он головой. - Впрочем, это к лучшему, знаешь,
чем кончил этот Самсон? Но ты прав, вместо ересь надо бы говорить - чушь.
- Конец света! - торжественно объявила Валя. - Дидок разговорился. Конец
света, я стану вас просить? Нет, пусть там нас судят, а не в городском суде,
где вас все знают. Там вас не знает никто.
Она указала пальцем в потолок.
- Что она говорит! - воскликнул Ди и снял очки. Глаза его оказались
совсем ч„рными, но при этом прозрачными и слезящимися. - Прекратите, кто
заставляет вас идти в суд!
- О, - отшатнулась Валя, - я ж говорила, конец света: и этот дидок туда
же... Когда всеми международными организа... В тот суд пойти и вас заставят,
не бойтесь.
- Боже ж ты ж мой же! - вскричала Изабелла. - Зловреднейший из
микроорганизмов, до каких же пор ты будешь отравлять человеческое
существование!
- Бог вам покажет: микроорганизм, - пообещала Валя. - Его вы ещ„ не
упрятали в ваши железные коробки. Чем выступать тут, лучше бы последили за
вашим муженьком.
- Разве его тоже прятали в коробку? - спросил я. - Я думал, эта кулибка
только для микробов.
- Нет, не только, - возразила Валя. - Там и обезьянии почки, я-то знаю.
Тебя эти педагоги учат не врать, а сами?
- Это правда? - спросил я.
- Ну да, - раздраж„нно ответила Изабелла. - Ну и что? Что тебе сделали
эти почки?
- Ты сама говорила: почки важней самой обезьянки, - объяснил я. - Зачем
же было держать меня в обаянии?
- Ты сам обезьяна, - ответила она, - я это не тебе говорила. А ты
повторяешь подслушанные чужие слова, смысла которых не понимаешь. Но это
естественное следствие того замысла, по которому мальчик ночует в одной
комнате с нами. Интересно, кстати, чей это замысел?
- Да, - подтвердил Ю. - Тебе же про микробов никто не говорил? Значит,
никто и не обманывал.
- А надо было сказать, - уп„рся я, - в том-то, может, и вс„ дело.
- Вот результат твоих методов, - сказал отец, - гордись, филолог.
- Я ношу эти коробки, и должен был знать, что в них, - повторил я. -
Больше носить не буду.
- Теперь вы сами слышите, - сказала Валя, - каким может быть этот звер„к.
- Ты или заткн„шься, или убер„шься вон, - постановил отец.
- Я, не Валя? - прошептал я в сторонку, и добавил погромче: - А десерт? У
нас что на десерт?
- Почки, - огрызнулся отец. - Сегодня ты без десерта, понял?
- Почки завтра на обед, - возразила Ба. - С рисом.
- А он предпочитает битки по-столовски, - сказала мать.
- Язву заработает - назад в дом попросится, - пообещала Валя. - Не
бойтесь.
- В какой дом, в этот? - воскликнул отец. - Я скорей в сумасшедший
попрошусь... А сюда проситься не заставите.
- Вот и он хочет, чтоб его попросили, - сказала Изабелла. - Они с Валей
родственники.
- А говорили - со мной, - сказал я.
- Кстати, Валя, - вдруг заговорил Ю, - может, вас устроит, если я попрошу
вас остаться?
- Ты малость запоздал, - усмехнулся отец. - Она уже осталась. Вместо не„
выгнали моего сына.
- Кто выгнал-то? - спросил я, удирая за дверь.
- Бунтовать? Вон! - не менее запоздало выкрикнул отец. - Проси, проси е„,
братец, это по тебе дело. Оно так и загорится в твоих умелых руках-языках.
- И сгорит! - из-за двери крикнул я.
- Стыдись, - донеслось из столовой.
- To late, - пробежало вдогонку.
- Хорошо, Валя, давайте конкретно...
Я уже строил себе кулибку в кабинете Ди: утро вечера мудренее. Другие
тоже в целом следовали этому правилу, самовар откипел сво„, духи дома
надорвали голо...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

... са, эхо которых так свободно гуляет теперь в предзеркальи моего
мозга, по устьям его извилистых канавок. Да, не чириканье колокольчика
выступает там на первый план, а охрипший сорванный глас кладбищенского
колокола, бу-бу, удары чугунной бабы в стены нашего дома, бум-бум: бунт.

Словечко отца, выкинутое так, между прочим, выдало невзначай и его пророчью
суть. Бунт вспыхнул благодаря, вроде бы, Вале, но сч„т по справедливости,
замаскированной под случайность, был предъявлен тому, кто был его безгласным
подстрекателем: мне. После этого Вале уж никто не мог помешать...
Между тем, раньше, когда она действовала по собственной инициативе, такие
попытки пресекались легко. Что же произошло с отработанной бдительностью
стражей дома, не была ли обрезана и она, подобно... самсоновой бороде, в
парикмахерской кварталом ниже по нашей улице - в "Образцовой
парикмахерской"? Не лежат ли клочья этой бороды, атрибута мощи стражей, на
цементном полу в мужском зале, где в тройных зеркалах отражается отныне и
навеки бабья наружность Самсона, всеми международными организациями
подтвержд„нная? Бум-бум, но и это - ещ„ только начало.
Вероятно, такого рода жалобы следовало направлять в адрес, вс„-таки, не
мой - а главного виновника перемен, верховного стража-духа Бориса. Что-то у
них там сначала переменилось, в мире невидимом, представленном в мире вполне
ощутимом вдруг скрипнувшим ночью боком пузатого шкафа, ненароком хлопнувшей
ставней, ворчаньем труб в подполе или шорохами в чулане, а из палисадника -
запахами, переш„птываниями, промельками чего-то едва уловимого органами
чувств. А потом уж и в мире материальном вс„ забунтовало, соответственно
правилам этого мира - вполне уловимо: вместо фиалочьего духа тут действовали
чугунными бабами.
Первым испытал мощь бабы дом доктора Щиголя, как известно. В томительном,
преисполненном пауз, разговоре с родственниками столь неожиданно почившего
близкого знакомого, Ба - представляя собой образцовый пример сдержанности и
в трауре, никаких преувеличений, ни одного безвкусного акцента! - сумела
умолчать о том, что и в е„ доме, кажется, уже слышны удары беспощадного
ядра. В стенах дома покойного зияла всем очевидная дыра, и тут ассоциации,
оснащ„нные вполне в других случаях приличным словечком "кажется", были бы
действительно - безвкусны. Домашние покойного Щиголя выглядели уныло, никто
не пытался заткнуть своим телом пробитую в семье брешь: принять на себя
главенство и, стало быть, преемственность в вопросах заботы о пропитании. Я
видел в их лицах отч„тливые приметы распада, будто и они начали умирать
вслед за своим стариком: по обыкновению, по инерции обыкновения Ди и Ба
взяли меня с собой, хотя повод для визита был не совсем обыкновенный. Щиголи
расположились за овальным щиголевским столом, ничем не отличавшимся от
нашего, вдова и дочь с мужем, дальше - Ди и Ба, чтобы поговорить о покойном.
- Мне было далеко до него, - зайцы на ст„клах очков Ди сидели смирно,
тоже приуныли. - Он был необыкновенный специалист.
- Он был идиот, - басом возразила дочь Щиголя. - Он так и не понял, что в
наше время нельзя уже переходить улицу вот так, думая о сво„м.
- Он думал и об общественном, - возразил е„ муж.
- Ты-то чего лезешь? - вскинулась дочь. - Ты-то тут прич„м? Тебе не
понять, что произошло: катастрофа. А произошла она потому, что он не думал о
нас. Он думал только о сво„м, только о себе.
- Милая, - вмешалась Ба, - теперь вам нужно думать только об одном, о
единстве. Ведь теперь вс„ ляжет на вашего мужа.
- Вот именно, - подтвердила дочь Щиголя, - и он ляжет. Вон, один уж л„г.
Доктор Щиголь лежал в это время в гробу, в своей клинике, выставленный на
всеобщее обозрение. С ним прощались коллеги и пациенты.
- Твой отец был замечательный человек, - сказал Ди.
- Был, - повторила вдова и заплакала.
Меня и внучку Щиголя, Лену, точнее - Л„ку, отправили в спальню, нам ещ„
рано было сидеть за таким столом. У Л„ки был там свой уголок, как и у меня в
спальне Ю и Изабеллы, но с куда большим шиком устроенный: туда вместился
кукольный столик, шкафик и посуда. Смерть деда не нарушила порядка в этом
углу жизни. Л„ка сразу же рассадила с десяток своих кукол, труппу
лилипутиков, которой самодержавно владела, вокруг столика и стала их
кормить. Я пассивно участвовал в этом аттракционе, стоял рядом, как и было
издавна заведено.
- А я знаю, - сказала она.
- Что? - спросил я.
- Где дедушка.
- Все знают, в клинике, - пожал плечами я.
- Не-а! - злорадно возразила она. - В тюрьме. Мне мама сказала. То есть,
она при мне говорила дедушке: катастрофы не избежать, ты вс„ равно в тюрьму
сядешь, рано или поздно. А вчера я спросила, где дедушка, и она стала
кричать, что я ничего не понимаю, потому что произошла катастрофа. А я
понимаю, что дедушка сел в тюрьму, потому что помню, что она говорила про
катастрофу.
- Дура, - сказал я. - Ты хоть знаешь, что такое катастрофа?
- А ты? - хихикнула она.
- Дура, - повторил я, наткнувшись на трудности в объяснении.

- Не-а, - повторила и она. - Я знаю... Думаешь, я и про тебя не знаю?
- Что ты ещ„ знаешь?
- Что тебе Танька бантик привязывала! Она мне вс„ рассказала.
- Тоже дура, - объявил я, - нашла, кому рассказывать.
- Не нашла, - захихикала Л„ка. - Я ей куклу за это подарила.
- Продалась, значит, - заключил я. - С вами вс„ понятно, все вы продажные
твари.
- А я и тебе подарю, хочешь? - не обиделась она. - Мне не жалко.
- Мне, куклу! Вот уж дура, так дура, - я был сраж„н наповал
предположением, что меня можно купить куклой. На мо„м языке завертелось
признание... проклятые помидоры!... в том, какая сложная и интересная,
взрослая жизнь у меня теперь - и я с трудом удержал его, применив усвоенные
в иных мирах навыки: пару раз сглотнул слюну, проглотив вместе с нею в два
при„ма и опасное признание.
- Тогда я тебе бантик завяжу просто так, без куклы, - предложила Л„ка. -
Давай?
- Ну, давай, - согласился я: что с нею, с такой настырной дурой,
поделаешь.
Я расстегнул бриджи, надетые по случаю официального визита, и она
повязала мне бантик. Было похоже, что ей уже приходилось это делать и
раньше, она-то не наткнулась на трудности, и объяснения ей не понадобились.
Не высказала она также и удивления по поводу разительного несходства своей
анатомии с моей.
- А теперь что мне делать? - спросил я.
- Стой на месте, - велела она. - Ты теперь будешь мажордом.
- Минордом, - наш„л я, что пробурчать в ответ.
Но и столь грубая острота прошла мимо, е„ не учили музыке. Да и мне
насладиться собственным остроумием не удалось: за моей спиной раздался
хриплый писк. Я обернулся. Л„кина мать - дочь покойного Щиголя - это она
была творцом писка, таков был праздничный фальцет е„ будничного баса. Л„ка
мгновенно сделала вид, что ровным сч„том ничего не знает, ни о ч„м на свете.
Я же поскорей отправил улику на е„ обычное место и стал заст„гивать бриджи,
вытаращив глаза и не отводя взгляда, несмотря на растущий в животе ужас, от
багрового лица дочери Щиголя. Окончательное решение вопроса, кто на самом
деле дура, а кто нет, следует предоставить стороннему наблюдателю.
Дочь Щиголя не дала мне закончить туалет, с рычанием схватила меня за
плечо и потащила в столовую. Я предстал высокому взрослому суду в пусть
неполной, но достаточно беззащитной наготе. От волнения я стал и косить
намного больше, и вс„ глотал-глотал слюну, заранее сглатывая подступавшую
тошноту и неизбежные обиды от наказания, предназначенные мне одному: о Л„ке,
конечно же, все забыли. Кроме собственной ловкости, е„ защищала и смерть
деда. Было бы не очень прилично наказывать и без того наказанное самой
жизнью, осиротевшее дитя.
- Что случилось? - поинтересовалась Ба.
- Мы решали, - медленно, а потом постепенно раскручивая темп, захрипела
дочь Щиголя, - мы-то думали, отчего дети так тихо сидят в спальне. Мы
предполагали, что и они чувствуют трагедию семьи, что и они не остались
равнодушными к катастрофе, постигшей... Когда мы тут, а они там...
оказывается... они там показывают друг другу глупости!
- Мы ничего не делали! - закричал я. - Мы играли в куклы!
- Тогда зачем ты кричишь? - спросил Ди. - Успокойся.
- В куклы? - рявкнула дочь Щиголя вернувшимся к ней чистым басом. - Да, в
куклы, но... в какие именно! А вот в какие.
Она мощно рванула мои не до конца ещ„ заст„гнутые бриджи и, несмотря на
мо„ сопротивление, двумя пальцами ловко ущемила упомянутую куклу. Я
посмотрел вниз и обомлел, изворачиваться и дальше было бы полным идиотизмом:
на кукле алел ш„лковый бантик, в спешке уничтожения улик мною совершенно
упущенный из виду. Последующая за этим пауза была преисполнена огромного
значения, может быть, большего, нежели пауза после получения известия о
смерти доктора Щиголя. Первым вышел из обморока Ди.
- Ну-ну... - сказал он, и вс„.
Но тут же все задвигались, зашуршали, муж дочери Щиголя попробовал
хихикнуть, но сразу проглотил смешок: взгляд его жены заставил бы и м„ртвого
е„ отца проглотить что угодно, даже рыбий жир. Вдова Щиголя тихонько
заплакала.
- Он воспользовался нашим горем, чтобы без помех поиграть своей любимой
игрушкой, - продекламировала дочь Щиголя. - Уверена, что и некоторые другие
делают сейчас то же, и потому их здесь нет. Я всегда говорила: этот
маленький... развратник уродился в своего отца.
- Ну-ну, - чуть погромче сказал Ди.
- Вс„ рушится, - плакала вдова, - вс„ течет и ничего не меняется.
- Ничего страшного, - бодро заявил муж дочери. - У меня и не такое
бывало.
- Воображаю, - отрезала дочь Щиголя. - Ну, а вы что скажете, чего
молчите? Что будем делать?

- Я? - переспросила Ба, разглядывая свой перстен„к с белым профилем на
н„м. - Я б сказала...
Она перевела взгляд на меня, чуть отсутствующий - и чуть скептичный.
- Я б сказала тебе, мой друг, что вот этого-то я от тебя никак не
ожидала.
После чего она встала и - аудиенция была окончена.
- Ба, - спросил я по дороге домой, - а что сделал такого папа? Или, что
он сейчас делает такого, что... Ну то, что дочь Щиголя про него сказала, и
всегда говорила?
- Ты бы лучше попросил прощения, - заметил Ди.
- Конечно, - согласился я, - прости, Ба. А что такого сделал папа?
- Оставь Ба в покое, - посоветовал Ди. - Может, дело в том, что твой отец
делал вскрытие доктора Щиголя. А Щиголям это неприятно. Ты знаешь, что такое
вскрытие?
- Я даже видел, - сказал я, - краешком глаза... Но зачем вскрытие, ведь и
так известно, от чего умер доктор?
- В том-то и дело, - вздохнул Ди. - Они вскрывать не хотели, но есть
порядок, а твой отец - представитель порядка. И он прав, так положено.
- Положено, - вдруг заговорила Ба, - вот уж ересь... Дело вовсе не в его
отце. Этим способом она хотела подчеркнуть, что мальчик весь в меня. То
есть, что ты тут не прич„м. Обрати внимание, про отсутствие некоторых она
помянула не только в прямом, а и в переносном смысле.
- Ну, знаешь! - вскричал Ди. - Откуда бы ей знать, что подч„ркивать...
Но мы уже подошли к нашему дому и разговор прервался. Чуть позже я
попытался возобновить его, но добился лишь того, что Ди ущемил двумя
пальцами мою руку чуть повыше локтя - так вот где Ю почерпнул свои
педагогические при„мы! - и сказал:
- Скоси глаза вправо. Теперь влево. Пора опять подбирать тебе очки. Но
скажи, пожалуйста, сколько листков папир-факса ты используешь в туалете?
- Три, - стал вспоминать я, - нет, четыре.
- А для нормальной гигиены нужно не меньше пяти, - тв„рдо заявил Ди. -
Мне проверять твою честность?
- Нет, - ответил я, и прекратил свои попытки.
Удары чугунной бабы, проломившей стену дома Щиголя, отдавались уже и в
нашем палисаднике. Что палисадник, сам Большой двор, как костюм, из которого
выросли, стал трещать по швам. Впрочем, особого беспокойства во мне его
предстоящее крушение не вызывало, этот двор я уже использовал только как
проходной, как прикрытие моих побегов в третий мир. Да и что - двор, если
весь город уже потрескивал: неприступные патриархальные кварталы Старой
части лишались автономии гетто, через них прокладывались проспекты, которые
должны были соединить их с Новой частью, слить обе части в единый аккорд,
"согармоничный звучанию современного социалистического города", словами
архитектора Кривобокова. Незыблемой оставалась лишь крепость Большого
базара. Малый, например, тот был почти сметен наступающими новостройками, а
на Большом и мощение площади почему-то приостановилось - не из-за находки
ли, сделанной там?
Память, конечно, может вмещать в себя эти перемены не в их естественном
порядке, ну и что ж из того? Порядок памяти ничем не отличается по сути от
натурального, он столь же, пусть и по-своему, упорядочен. Натуральному
порядку - чего ревновать к порядку памяти, или наоборот? Для каждого из них
противоположная сторона не очень-то реальна, так, дымок... В любом случае,
эта ревность сродни ревности моей матери к графине Шереметьевой: к, в
сущности, дымку от папиросы, к отзвучавшему гитарному перебору. Лучше бы она
избрала иной объект для своей ревности, пореальней. По моему мнению, их было
вполне достаточно вокруг. Это мнение основывалось на подмеченном мною
различии между тельцами моих подружек - Л„ки, Таньки - и телами Жанны,
Изабеллы, да той же моей матери, наконец... Валя и Ба не в сч„т.
Однажды ночью Изабеллу, как и меня, разбудил дверной звонок, и она, ещ„
не окончательно проснувшись, кинулась открывать. Я уже тоже был на ногах, по
сложившейся привычке. И мы столкнулись с нею в дверях кабинета. Она спала,
оказывается, совершенно голой. Приписать это жаре - моя идея, но, с другой
стороны, они с Ю и в самом деле не собирались пока заводить детей. И вот,
при свете снежного пальчика луны, продетого в дырочку ставни, я успел
рассмотреть указанный этим пальчиком аттракцион в деталях. А позже и
осознать его: сразу сделать это мне помешало то, что Изабелла тоже успела
проснуться, от столкновения со мной, и прыгнула назад в постель. Так что
дверь открыл, как всегда, я, а после, в кулибке осознал, что тело Изабеллы
удивительно изящно и одновременно крепко. О ч„м догадаться было невозможно,
наблюдая е„ дневные ухватки или манеру одеваться. Изящным оно было благодаря
общей стройности, а крепким - благодаря большим, для меня неожиданно и
чрезмерно большим, грудям, болтавшимся вправо-влево. Они казались тв„рдыми,
как груши, но я-то запомнил, как одна из них смазала меня по лицу:
поразительно мягко. И я запомнил, каким домашним теплом дохнуло от не„.

Назавтра Изабелла ни словом не обмолвилась о ночном происшествии, да и
никогда потом. Может быть, она поучаствовала в н„м, вовсе и не просыпаясь,
или просто ничего достойного запоминания в том происшествии не нашла. К моей
чести, я тоже не воспользовался владением нашей общей тайной... в своих
интересах. Хотя, какие же это могли быть интересы, и как использовать тайны?
Используешь - и вот, она уже не тайна, а так... опять же - дымок от папиросы
"Шахт„рская", или "Беккера" гитарный перебор. Вообще-то, ночной аттракцион
был делом для меня не новым, мать без стеснения раздевалась при мне,
привычка, оставшаяся от студенческих лет, проведенных нами троими за
занавеской в общежитии. А вот Жанну мне ни разу не удалось застукать в такой
ситуации, но частями... О, эти части!
В одну из извилистых канавок мозга моего навечно врезаны жаннины ноги,
обнаж„нные до верха - я вслед за нею поднимался по лесенке на смотровую
площадку бочки - там же чулки с высокими пятками и стрелками, и высокий
толстый каблук. В соседней канавке, самой канавкой запечатлен жанровый
рисунок: Жанна на пляже. Ходьба на цыпочках по горячему песку, словно к
самим пяткам тоже приделаны каблуки. Вся в ямочках спина, и под нею качается
нечто, вправо-влево, ещ„ раз вправо - и снова влево, и слабая подмышками
тень.
Весь пляж глазел на не„, и мужчины, и женщины. Теперь-то всем, кажется,
понятно: и дети. Наши делали вид, что не замечают этого. Мать, правда,
сделала какое-то замечание в адрес жанниного купальника. Отец, правда,
ковыряя костыл„м песок, что-то мрачно возразил. Я вс„ пытался определить, в
ч„м же основная разница между тельцами моих подружек и этим вот, в сравнении
с ними, лилипутскими - великанским, на виду у всех телом. В ч„м: в общих
размерах, в ногах, грудях? Успешное решение задачи было чрезвычайно
желательно, ведь на моих лилипуток не глядел никто. В конце концов, после
тщательного отбрасывания и отбора признаков, я решил, что вс„ дело в
растительности. Остальное малосущественно, а вот волосы подмышками, на
животе и ногах, это да, это... признак. Это женщина. Валю и Ба, повторяю, в
эту категорию я не включал, хотя насч„т Вали и могли возникнуть подозрения
после того, что выяснилось, ужин за ужином, обед за обедом, за овальным
нашим столом: оккупанты в нашем доме, немец-простой-лейтенант и особенно
гестапо. Но Ба не давала поводов и для таких, чисто умозрительных
подозрений, эта крепость - в пару Большому базару - была столь же чиста и
неприступна, как сам Небесный Иерусалим. Между тем, или именно потому,
чугунная баба, таранное бревно, инструмент погромщика, перехваченный кем-то
из рук Вали, подобно эстафете, потихоньку нацеливал свой разрушительный мах
и в не„, в Ба.
Кем именно перехваченный? А хоть и Изабеллой, чтоб не сказать: нами
всеми.
- Порядок в этом доме несколько несовременен, это анахронизм, - заявила
Изабелла, было, кажется, время ужина. Ну да, ждали возвращения откуда-то Ди
и Ба, неужто из тиянтира?
- Конечно, - согласился отец. - В н„м есть своя прелесть, но есть также и
неудобства.
- Этим неудобствам есть точное определение, - возразила мать. -
Самодурство.
- Это ты уж слишком, - не согласился отец. - Твоми устами глаголет не
истина, а примитивная неприязнь к снохе.
- Атавизм, - подквакнул Ю, - анахронизм.
- Моя неприязнь порождена е„ неприязнью ко мне, - сказала мать. - Я ведь
помню, как меня принимали, когда я тут появилась впервые. Неприязнь была уже
заранее, заранее не нравилась пятая графа моей анкеты. Не улучшило дела даже
то, что чужая графа привезла ей в подарок родного внука.
- Что ж, графа, - заметил отец, - не графиня же.
Мать засопела.
- Да, тут ты не права, - возразила Изабелла, - в конце концов и у меня
пятая графа выглядит иначе. Ну, и что?
- Пустое возражение, - заявила мать. - Твоя графа намного ближе ей, чем
моя, это известно всем. Особенно графа твоей Жанночки-птички-певчей. Но ты
лично тоже в этом доме на птичьих правах, что правда, то правда.
- Неправда, - обиделся Ю. - Нас воспитывали в духе интернационализма, мы
слыхом не слыхали о каких-то графах. И попробуй-ка кто-нибудь из нас скажи,
например: тот армянин, который... Или: тот грузин, который...
- ... грузинский еврей, - добавила мать. - Тоже пустое возражение.
- Скажи-ка это при Ди, - сказал Ю, - и увидишь, что будет.
- Это будет? - спросил я и сжал его руку повыше локтя. Он и не заметил
этого мушиного щекотания.
- Ничего не будет, - подхватила мать. - Не те времена. И вы сами знаете
это: правду. Потому ваши возражения пусты, и вы вовсе не возражаете -
мямлите пустые формулы, как заклинания. По любому случаю. А между тем мы
начали разговор совсем о другом, как бы изменить - не разрушить! - порядок в
доме, чтобы и другим в н„м полагались какие-нибудь минимальные удобства.

- Но разве ты не переезжаешь на новую квартиру? - ревниво глянула на не„
Изабелла, и после на Ю - уничтожающе.
- А ты, дорогая, - выразительно произнесла мать, - собираешься тут
бабушкой стать, не рожая детей? Учти, тебя тут ещ„ назовут Басей, чтоб
преемственность не пострадала.
- Ба, - поправил Ю. - Но я понял: ты, дорогая, заботишься вовсе не о
себе, а о нас.
- Это не так важно, как то, что я давно хочу жрать, - сказал отец. - С
этим действительно нужно что-то делать. Все мы работаем, и зависим от своего
рабочего времени. Но менять весь порядок! Нет, это означало бы подкосить Ба
под коленки.
- Она сама меняет порядок, если это нужно ей, - съязвила мать. - Разве
нам не подкашивают этим коленки? У меня впечатление, что мы все давно стоим
именно на них, включая Валю. Не зря она бунтует.
- Что ты имеешь в виду? - спросил отец. - Не понимаю.
- Что с некоторых пор Ба сама ходит на базар.
- Это сказала Валя, - пожал плечами Ю. - Нашла, на кого ссылаться. Она
одержима своими духами.
- Почему же нет? - спросила мать. - Валя лицо, в этом случае,
заинтересованное... в правде. Я бы е„, кстати, прямо сейчас, по горячему
следу и допросила до конца.
- Е„, к счастью, нет, - напомнил Ю. - Она тоже в этом... тиянтире,
поглощает духовную пищу.
- Похвальное единодушие, - одобрила мать. - Я утверждаю, что Валя говорит
правду. Выдумывать такое у не„ нет причин, и нет воображения. А сказать
такую правду - есть: обыкновенная человеческая обида, что ей не доверяют.
Давайте рассуждать как материалисты, без ссылок на духов, пусть они и
близкие родственники...
- Давай, - согласился отец, - но давай это делать во вс„м. Скажи, ты в
случае с духом Шереметьевой поступаешь как материалистка?
- Более чем, - заявила мать. - А она поступила с нами ещ„ более чем, а
именно как вульгарная материалистка. Вульгарней не бывает: просто панельная.
- Слово "вульгарный" присоединяется к материализму не в этом смысле, -
заметил Ю.
- Не знаю, не знаю, - откликнулась мать. - Во всяком случае, я
присоединяю его в этом.
- Вот видишь, в этом случае ты не материалистка, а мистик, - сказал отец.
- Поповщина, - определил Ю.
- Не мешай, - отмахнулся отец. - Мистицизм у тебя от твоей
бабки-староверки, жизнь на тебя оказала куда меньшее влияние, чем она. На
тебя, милая моя, не повлияло даже то, что случилось с Шереметьевой. Для тебя
она по-прежнему какой-то злобный дух, а не такая же материальная женщина,
как ты.
- Такая же! - возмущ„нно вскричала мать.
- А что с нею случилось? - охотно спросила Изабелла.
- Она пыталась отравиться, - сообщила мать ещ„ охотней. - И этот е„
поступок тоже не имел успеха, как и прочие домогательства. Она травилась в
гараже своего любовника, выхлопными газами. Скажите, это что - теперь модно?
- Любовник или газы? - спросила Изабелла.
- И то, и другое, - ответила мать.
- Если это модно, - заговорил Ю, - то лучшего свидетельства возрастания
уровня жизни в недавно ещ„ разрушенной войной стране не найти. Многим
становится доступно иметь машину. Муж вашей графини, Шереметьев, кстати,
может оказаться не потомком графа, а потомком его дворового. Помните? Вот
бегает дворовый мальчик... себя в коня преобразив. Это значит, что при
паспортизации дворовые часто наследовали фамилии господ, на что указывает
типичная ошибка: господа были без мягкого знака, просто Шереметевы. И это
тоже свидетельствует о возрастании уровня. Так что, я бы тоже купил машину.
- Замечательная логика, - сказал отец. - Ну, и купи... дворовой.
- Дворовый, - поправил я. - Это если про дом, тогда - домовой.
- Купи! - воскликнула Изабелла. - Он купит, и станет в ней ночевать, это
и будет его дом! И меня заставит в н„м жить. И тогда квартиры нам не видать.
- А я и в самом деле собираюсь приобрести машину, - заявил отец. - Уже
даже наш„л мастера, который переделает мне е„ на ручное управление.
- "Победу"? - ревниво спросил Ю.
- С ума сош„л, откуда у меня такие деньги? "Москвич", конечно.
- А я бы... - мечтательно сказал Ю, - не купил, а взял напрокат. Зачем
мне машина круглый год? Зато летом...
- Интересно, где ты собираешься взять е„ напрокат, - поинтересовался
отец. - В Париже?
- Мне говорили, у нас скоро тоже такое будет, - сообщил Ю.
- И это они обвиняют меня в мистике! - воскликнула мать. - У нас же была
совсем другая тема!
- Шереметьева, - напомнил отец, какая именно. - Да, ведь этой женщины по
существу нет в реальном мире, ч„рт знает, в каком она, но точно - не в
нашем. В каких она жив„т городах, странах... Может, уже в том самом Париже,
а ты про не„, как про соседку.

- Ревность, - определил Ю. - Типичный случай, неоднократно описанный в
литературе: борьба ревнивой памяти и реальности. Память исторгает из себя
тоже реальность, но это реальность потусторонних миров.
- Дубровский, - с презрением сказала мать, - из потусторонних миров
известия сюда не доходят, как бы это ни было желательно. Возьми хоть своего
дядю Борю. А о Шереметьевой постоянно доходят, как бы это было нежелательно.
- Ни нежелательно, - поправил Ю.
- Пушкин! - воскликнула мать. - Не о Шереметьевой мы начинали говорить, а
о порядке в доме!
- Верно, - согласился Ю. - Мы остановились на том, почему же Вале может
быть обидно, что Ба сама ходит на базар. Казалось бы, совсем наоборот, ей
меньше работы.
- А если у тебя отнять топку печи, - спросила мать, - под предлогом, что
ты плохо справляешься с этой работой, тебе разве не будет обидно?
- Нет, - отверг Ю, - я вообще за центральное отопление. Возросший
уровень...
- Вале не обидно, - вставила Изабелла, - а тревожно, потому что под
угрозой оказалась е„ копилка.
- Не в первый раз слышу об этой копилке, - встрепенулся отец, -
кто-нибудь объяснит, что она такое?
- Да, - поддержал его Ю, - ты обещала объяснить, Изок.
- А вы прислушайтесь перед сном, - посоветовала Изабелла. - И услышите
звон на антресолях. Это не проверка будильника, это Валя встряхивает свою
копилку.
- Допустим, - пожал плечами отец. - Так и что же?
- А то, что у не„ были свои основания затеять скандал, - сказала мать. -
Может, после скандала Ба откажется от затеи ходить на базар и сверять
тамошние цены с теми, о которых докладывает Валя.
- Так, значит, Ба для этого ходит на базар? - задумался Ю.
- Не думаю, - отрезала мать, - но и у нас есть свои основания затеять -
нет, не скандал! - перестройку порядка в доме.
- Послушайте, - вскричал вдруг Ю, - так Ба... действительно ходит на
базар сама! Вот это новость!
Пауза была длинная и глубокая.
- Проснулся, - расч„тливо выдержав фермату, сказала мать. - Теперь скажи:
доброе утро... А потом, что и эта новость - лучшее свидетельство возросшего
благосостояния граждан разрушенной войной страны. Ещ„ бы! Вместо одного
ежедневного похода на базар граждане могут себе позволить два.
- И выхлопные газы нынче дешевле вер„вки, - заметил отец.
- Но не над„жней, - возразила мать, - судя по твоей графине. Итак,
установлено, что порядок в доме - это дискриминация. Также установлено, что
мириться с этим не хочет больше никто, даже... заядлые интернационалисты.
- Допустим, - сказал отец, - что установлено: Ба ходит на базар по
каким-то своим причинам. Ну и что? Уверен, она решила делать моцион,
своеобразную гимнастику, и никому об этом не сообщила. Кто станет трубить о
том, что начал замечать свой возраст? Только не Ба. Я сам бы, если б не
нога...
- Во-озраст, - искривила губы мать, - какой ещ„ возраст? Разве это не она
призналась нам, что ещ„ вполне способна завести реб„нка?
- С чего бы это, - выпятил нижнюю губу Ю.
- Господи, да с того же, что и все! Можно подумать, для этого многое
нужно...
- По-моему многое, - обиделась Изабелла. - Квартира, хорошая работа...
- Муж для этого нужен! - бросила мать. - Я-то знаю, о ч„м говорю, рожала
за занавеской в общежитии. Это тебе многое нужно, а ей...
- Не заходи далеко, - предостер„г отец.
- А тебе бы, - обрадовалась мать, - как раз помолчать. Чтобы дать мне
повторить: да, ей немного нужно. Достаточно небольшой гимнастики на базарном
аттракционе.
- Что за бред! - воскликнул отец. - Почему именно мне молчать, почему
именно на аттракционе? А... опять какие-то твои бабьи штуки.
- Вот именно, - нехорошо улыбаясь, согласилась мать, - бабьи. Бабушкины.
- Ба, - автоматически подправил Ю. - Нет, брат, ты не прав.
- Что? И ты, брат... туда же? - воскликнул отец. - Что ты-то понял во
вс„м этом?
- Я про моцион, - объяснил Ю. - Про гимнастику. А в этом деле я кое-что
смыслю. Вот, возьм„м в пример Леонида Мешкова, пловца, чемпиона мира. У него
обе руки были разнесены миной вдребезги. Однако, настойчивыми упражнениями
ему удалось вернуть себе не только подвижность рук, но и спортивную форму.
Упорство и ещ„ раз упорство. Леониду Мешкову и твоя нога не была бы
препятствием для гимнастики, и в итоге - он не носил бы протез. Возьм„м иной
пример, Наташа Защипина в фильме "Жила-была девочка"...
- Жил-был мальчик! - вскричал отец.
Во время сентенции Ю у него медленно отваливалась нижняя челюсть, и ему
не сразу удалось вернуть е„ на место. Усилия, приложенные к этому
гимнастическому упражнению, свидетельствовали о наличии и у него
необходимого чемпионам упорства.

- Не смей, наглец! Сопляк! Где ты был, когда я на пузе к фашистам в тыл
ползал, и потом на костылях...
Голос отца сорвался.
- Я был в Омске, где, работая ночью на заводе, дн„м занимался гимнастикой
и боксом, чтобы держать спортив... боевую форму, - сообщил Ю. - Ты не
считаешь это серь„зным делом, вот почему ты и ползал на пузе. Физическая
подготовка вообще в нашей армии оставляла желать лучшего, этим в общем и
объясняются поражения первых лет войны. А в частности, потому-то мы и
говорим с тобой на разных языках.
- У меня была моральная, моральная подготовка, и именно потому я говорю
на нормальном, человеческом языке, - просипел отец. - А ты на языке подписей
к иллюстрациям к Ломброзо. Как же нам понять друг друга?
- К сожалению, - вмешалась Изабелла, - русский язык таков, что постоянно
провоцирует непонимание. Он слишком многозначен. Не зря в прошлом
образованные люди выясняли отношения по-французски. Но лучше это делать
по-английски.
- Я говорю на немецком получше, чем ты на сво„м дурацком английском, -
быстро заговорил отец, пытаясь прочистить охрипшие связки, - который есть
попросту испорченный немецкий, у тебя же - вдвое. А насч„т французского, то
не мне про это рассказывать: у меня-то есть опыт общения с теми в прошлом
образованными людьми. От всего учения той барыньки у меня остались одни
только гнусавые вздохи, и ни одного слова. Мальчишку отдадим только в ту
школу, где проходят язык разумно организованный, не изуродованный вздохами и
не уродующий говорящего на н„м. А твой однозначный язык, на котором пишется
"Манчестер", а читается "Бирмингем", изуродует любого. Посмотри-ка на себя.
- Ну да, - согласилась Изабелла, - и мальчишка станет использовать свои
знания немецкого языка не в Вене, а в Поволжьи.
- В Средней Азии, - поправила мать, - у тебя устаревшие сведения. Но
моему сыну будет полезней изучать рыночный жаргон, чем даже и немецкий.
Вспомните, он тоже шастает для моциона на базар. Там, на базаре, есть свои
Леониды Мешковы, с которых можно брать пример. Есть свои чемпионы, пусть и
не по плаванию, а по стрельбе.
- По игре в три листика. Этот ваш Сандро Сандрелли стал мне попер„к
глотки, - пробормотал отец. - Даже жрать расхотелось.
- Это не из-за стрелка, - возразила мать, - из-за Жанночки. Она ведь тоже
туда на моционы бегает.
- Этот Сандрелли действительно... - Изабелла подыскала нужное слово: -
Неотразим.
- О-о-о... - простонал отец. - Лучше б ты по-аглицки, ей Богу. Какая
пошлятина!
- Не переживай, - сказала мать, - она тоже отравится, и ты будешь снова
свободен.
- Что за глупости? - спросил Ю. - Кто отравится, Жанна?
- Клянусь, - поднял руку отец, - я разберусь с... похождениями мальчишки.
Да и по тому младенцу следствие ещ„ не окончено.
- Ага! - воскликнула мать. - Вот и у тебя предлог для моционов! Боже, и
этот туда же, на костылях, петушок мой... зел„ненький!
- На протезе, - поправил Ю. - А прояви он упорство...
- Говори, что хочешь, - сказал отец. - А я работаю. В мо„м деле упорство
проявляется в добывании истины. То есть, в напряжении мозга, а не мышц. В
мо„м деле так: да или нет, можешь - давай, не можешь - пош„л вон. И никаких
тебе гантелей в помощь.
- Глянь на своего сына! - воскликнула мать. - Вот, что ты можешь. От кого
у него косоглазие и лишних пять диоптрий, а? От меня? Да ты посмотри,
посмотри на него!
- Посмотрим, - сказал Ю, - мы ещ„ посмотрим, что из него выйдет.
Способности у него есть, вот только упорства... Но Ба говорит, что у него
уникальный слух.
- Лучший музыкант, которого я знаю, - возразил отец, - это барабанщик
Лаци Олах: он может полчаса без перерыва играть соло. Не уверен, что для
этого нужен какой-то слух, скорей наоборот. А у мальчишки следует оборвать
уши, с его слухом он совсем отбился от рук.
- От моей руки, - поправил Ю. - Да, он, кажется, и сейчас нас
подслушивает.
- Он прибился к совсем другим рукам, - добавила мать, - оторванным на
поле боя миной. Потому и развешивает тут уши, чтоб докладывать там, у себя,
что у нас тут интересного происходит.
- Я сказал, что доведу это дело до конца, - повторил отец. - Мо„ слово
тв„рдо, можно не напоминать.
- Какое дело, - спросила мать, - твоего сына, Вали или Жанны? А может,
прошу всяческого прощения, Ба? Чь„ именно дело ещ„ не закрыто, чь„ тело ещ„
не вскрыто? И не планируешь ли ты на этой фазе расследования провести
экспертизу живого лица, такого живого, что от него и другим лицам жизни
нет...
- Тьфу ты, - сплюнул отец, - тьфу.

- Глотай слюну, - посоветовал я. Разумеется - в уме.
- Но ты ведь ежедневно проводишь такую экспертизу своих лаборанток! -
вскричала мать. - Вот там бы тебе и плюнуть на то, что ты щупаешь! Так нет
же... Об этом уже знают все, так отчего же тебе не пощупать и нашу Жанночку?
Предлог уже имеется, а скоро ты выбьешь из нас и поручение проделать это. И
ты проделаешь, с большим успехом.
- А пианистам слух вс„-таки нужен, как и скрипачам, - сказал Ю, - и успех
у них больше. У Цфасмана, например, куда больше, чем у твоего Лаци Олаха.
- Олух, - огрызнулся отец, - не вмешивайся хотя бы ты... Какой-такой
успех?
- Он успешно обнаружит у Жанны пузо, - обратилась мать ко всем, то есть,
глядя между Ю и Изабеллой на кафельную печь, - после того, как любой
прохожий на улице это давно делает без всяких экспертиз.
- Послушай, - сказала Изабелла, - ты сама предлагала поговорить о
порядках в доме, и сама же уводишь разговор в сторону.
- Это не в сторону, - возразила мать, - а по пути. Не могу же я прямо
предложить, чтобы он пров„л экспертизу Ба?
- Ч-ч-„рт, дь-дьявол! - крикнул отец. - Заткнись, вс„, хватит. Что ты
предлагаешь конкретно: прямо сейчас начать шамать, не дожидаясь Ба?
- А вот тут ты перебрал, - удовлетвор„нно улыбнулась мать, - так далеко я
не захожу. Пусть ужин по-прежнему называется ужином. А жаргоны останутся
там, где и родились: в общественной харчевне или на базаре. Я же, для
начала, предлагаю начать кушать.
- Есть, - поправил Ю.
- Что - есть? - спросил отец. - Не изображай из себя военного. Хочешь
сказать, что ты согласен, так и говори.
- Надо говорить "есть", - объяснил Ю, - "кушать" и не литературное, и не
очень пристойное выражение.
- Ну, так говори "жрать", - щ„лкнул зубами отец, - чтобы твой
литературный язык обр„л, наконец, разумно организованную и пристойную
однозначность.
- Какая разница, как что называть, - пожала плечами Изабелла, - в рамках
одного языка. Тут как раз спорить не о чем, если понятно, что сказано.
- Не скажи, - сморщил лоб Ю, - не скажи... Выбор эпитета, сравнения, или
даже имени героя в литературе очень важен. От этого зависит многое.
- И в жизни тоже, - отозвалась мать. - Тебя никогда не интересовало,
почему, например, тебя назвали Юрой? А твоего брата Витей? И почему моему
сыну дали такое имя? Помните, как на этом настаивала Ба, какие битвы велись
по этому вопросу? Такие, что зарегистрировали реб„нка на месяц позже, чем
полагается...
- Это потому, - напомнил отец, - что ты уп„рлась на сво„м. Ты хотела
назвать реб„нка в честь своего деда Василием.
- Я уп„рлась, потому что не желала иметь сына по имени Самуил или Исайя,
- заявила мать. - Но в конце концов я согласилась, не так ли, чтобы мальчик
не остался вовсе безымянным.
- Никто и не предлагал брать имена из Библии! - воскликнул Ю. - Я,
например, предлагал Владлен, или Марксэн.
- Разве это не то же самое? - спросила Изабелла. - Да простят мне в этом
доме такую ересь...
- Ты согласилась с предложением Ба, - ещ„ напомнил отец, - лишь после
того, как тебе показали тот листок из календаря, где была статейка о
происхождении им„н.
- Какой листок? - спросил Ю. - Есть ведь и более над„жные источники
информации.
- Например, анкеты, - вставила Изабелла. - Точнее, пятая графа анкеты.
- А для моей жены календарь и есть самый над„жный источник, - сказал
отец, - он у не„ настольная книга. Зайдите-ка в е„ контору, к ней в кабинет:
увидите сами. Про настенный календарь умолчу, это уж просто дельфийский
оракул. И этот оракул сказал, что подлинно русских им„н всего три: Олег,
Ольга и Борис. А все остальные - ч„рт знает, откуда взялись.
- Тут какая-то ошибка, - Ю сморщил и нос. - Олег и Ольга имена княжеские,
варяжские, стало быть - германского происхождения. А вот Борис...
- Что - Борис? - насторожилась мать.
- Борис, может быть, и русское, - сказал Ю. - Но только...
- Что - только? - напряглась мать.
- Сами-то русские и есть варяги, - разъяснил Ю. - Если хочешь разoбраться
в корнях, тебе следует разделить русское и славянское. Так вот, Борис
действительно может быть славянского происхождения. В крайнем случае -
греческого, в мифах боги ветров называются Бореи.
- Греческого, - оживилась Изабелла. - Наверняка греческого.
- Нет, - заявила мать. - Пусть хоть это имя останется рус... славянским,
если уж нет других. Как видите, у моего упорства были основания, были
причины подозревать...
На этой фразе и застукали заговорщиков вернувшиеся откуда-то Ди и Ба. Из
гостей, из театра? Не знаю, знаю только, что выдался тот самый редчайший
случай, когда на Ба было синее бархатное платье, припахивающее смесью
нафталина с духами. Оно было синее до черноты, а в углу выреза сверкала
белая с серебром брошь. В этом платье Ба не сразу осознавалась как Ба,
казалась поначалу забредшей к нам по ошибке незнакомкой, чуточку уязвл„нной
тем, что очутилась среди и ей незнакомых людей: кроме броши, платью
придавалась и специальная, соответствующая гримаска. На Ди же был коричневый
в полоску костюм, галстук с булавкой и мягкая шляпа.

- О ч„м спор? - спросил он, снимая шляпу одной рукой, а другой
одновременно ослабляя узел галстука. - О литературе, полагаю?
- Не совсем, - бесхитростно улыбаясь, ответил Ю. - О происхождении им„н.
- О! - сказал Ди. - В этом деле я вам могу помочь, как никто.
- Вряд ли, - усомнилась мать. - Ведь речь ид„т о том, почему нашего Борю
назвали Борей.
- Бо, - поправил Ю.
- Why has the cat its name: cat, - засмеялась Изабелла.
- Это-то как раз литература, - заметил Ю, - но правда: почему?
- Ну, вопрос совсем простой, - сказал Ди. - Его так назвали в честь
его... двоюродного деда, моего старшего брата Бориса.
- Слава Богу, что вашего брата звали Борисом, а не Самсоном или
Навуходоносором! - вскричала мать. - Странно, но мне помнится, на этом
имени, Борис, настаивала ваша жена, а ваш брат же не был и е„ братом? Или?
- Странно было бы, если б моего брата звали Навуходоносором, - возразил
Ди. - В конце концов он же не был ассирийцем. А Самсоном, вернее Назореем
Самсоном, прозвали не его, а меня, я в юности носил длинные волосы вот
тут...
Ди показал - где, проведя пальцем перед левым, а потом перед правым ухом.
- Меня, а не его, родители хотели сделать раввином.
- Да, говорят, что одинаковые имена придают и наружное сходство, -
сказала Изабелла. - Говорят, что определ„нное имя прида„т наружности
определ„нные черты. Вот у нас, например: я и Жанна...
- Это говорят о фамилиях, - возразил отец. - Тут бы тоже нужен
справочник, подобный справочнику Ломброзо, касающемуся физиономий. Но его
пока нет.
- А если имя и фамилия вместе прикладываются к наружности, то это без
сомнения должно удвоить эффект, - решил Ю. - Вот почему мы с тобой, брат,
вовсе не похожи на дядю, в то время как, говорят...
- Ну да, - подхватил Ди. - Малыш действительно одно лицо с моим братом.
Почему бы и нет? Сходство чаще проявляется через голову поколения, по
Менделю.
- По Мендельсону, - фыркнула мать. - По Ломброзо. Вс„ это мистика.
Мальчик должен быть похож ни на того, ни на другого, а на своего отца. Как и
его отец - на своего. Ради порядка в доме вы-то должны бы придерживаться
именно такой позиции, патриарх, презирая тот факт, что эта позиция несколько
противоречит реальности.
- Не вижу противоречий, - поджал губы Ди. - Не вижу, чем бы такая позиция
противоречила реальности.
- Ну, знаете! - воскликнула мать. - До сих пор я вас считала единственным
тут нормальным человеком! Что ж вы теперь нес„те... такую ересь? У моего
мужа нет ни малейшего сходства с вами, вы сами это знаете. В то время как
ваш младший сын...
- Ну, и что тебя в этом смущает? - пожал подложными плечами пиджака Ди. -
Назови прямо.
Но мать не назвала. Зато, отвернувшись в сторону, случайно - в мою,
тихонько пообещала:
- Ещ„ назову.
- Собственно, мы снова уклонились от темы, - сияя белоснежными зубами,
сказал Ю. - Речь шла не о том, почему назвали, а о том, какого происхождения
это имя: славянского или греческого.
- Это верно, - подтвердил отец. - Тут и понадобится твоя помощь. А о том,
почему назвали, можно было и своим умом дойти.
- Ты уверен? - спросил Ди. - Я не стал бы так полагаться на свой ум, как
ты, ещ„ менее - на твой. Не вс„ позна„тся умом, мой друг... То же и с этим
именем: ещ„ вопрос, доступна ли такая задача уму.
- Уму доступно вс„, - упрямо сказал отец. - Кроме, разумеется, явных
ересей.
- Допустим, - повысил голос Ю, - но вс„ же: славянское или греческое?
- Ну, - поддержала его мать, по-прежнему глядя в сторону, но уже в
другую: опять на печь, - что вы по этому вопросу скажете, ересиарх?
- Нечто вполне еретическое, - улыбнулся Ди. - Есть такая древнееврейская
молитва: барух, барух, Адонаи. Имя Борух, по славянской библейской традиции
- Варух, а по позднейшей транскрипции Борис, означает "благословенный".
Кстати, пророк Варух имел кой-какое отношение к литературе, Ю.
Глаза Ди, так похожие на глаза Ю, в почти невидимой рамочке очков мягко
засветились, подобно очам благословляющего своих детей патриарха. Подобно
очам пророка.
- Может, он и был первый профессиональный литератор на земле. А Пушкин
уже потом.
Зайцы с очков Ди спрыгнули на приготовленные для ужина тарелки, а голова
матери, вдруг утратившая поддержку шейных мышц, гулко стукнула лбом в стол.
Глаза Ди преисполнились немилосердной ч„рной синевы, подтверждая, что именно
он, обладатель этих глаз, нан„с поваливший всех оппонентов убийственный
удар: Ю обидчиво поджал губы, отец наоборот - разинул рот, Изабелла с
преувеличенным интересом заглянула в его глубины... "А", вырвалось у матери,
"как больно!"
- Пойд„м-ка переодеваться, - сказала Ба, спускаясь со своих высот. - Пора
ужинать.

- Думаю, тебе, как филологу и вместе с тем сыну, будет также интересно
узнать, что Адонаи, соответствующее славянскому Господин, это почтительное
обращение сотвор„нного к Отцу, - послушно поворачиваясь к выходу, договорил
Ди, - ибо непристойно обращаться к нему по имени. До своего отцовства, то
есть до Творения, он же обозначен другим словом: Элохим. Но ведь Элохим не
единственное число, а множественное, так что об этом стоит подумать...
филологам. Впрочем, такое кого угодно навед„т на размышления: в начале был
не Бог, а Боги. То есть, сотворение мира - не умножение, а деление начала.
Ещ„ точнее: из него вычитание.
И бархатное платье вместе с коричневым костюмом отправились в спальню,
чтобы нырнуть там в глубины пузатого шкафа, подобно Ионе - в чрево кита,
погрузиться в прежнее забвение. О, Господи, барух Адонаи, не допустите, чтоб
и меня объяли воды забвения до души моей! Погрузили в глубины заточения,
преисполненные выхлопными чарами нафталина. В глухой застенок - до
следующего, поистине редчайшего случая, который, может быть, уже и не
представится. Уж не прид„т на помощь, никогда.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Боги пока не оставил меня, ведь я ещ„ жив и продолжаю, вон, выворачивать
карманы памяти. Хотя, если закрыть старую детскую книжку и с другой стороны,
глазами Ди глянуть на это ЧП, может, как раз и оставил, если я ещ„ не умер.
Боги меня вычел из себя, если так глянуть, подкинув меня на Большой базар,
или Большой базар подбросил мне, что одно и то же, во всяком случае, с
другой точки зрения: жориной. В ту минуту, когда это произошло в очередной
раз, то есть, подкидыш предстал Жоре снова, он гладил со своей подругой
концертный костюм Сандро: серые брюки, пальто без рукавов, зато с крылаткой.
Жора не только гладил, а подруга носила ему сменные, похожие на гигантские
гантели Ю утюги с кост„рчика, разведенного за вагончиком, Жора руководил
глажкой, и потому был настроен воодушевл„нно: первейшее дело - упаковка. В
вагончике стояла жуткая духота, пары от мокрой простыни, через которую Жора
гладил, смешивались с собственными жориными парами. Простыня была вся в
ч„рных колеях от закоптившихся утюгов, будто по ней ездили на мотоцикле. На
ступеньках вагончика пристроился Ив, и подружка Жоры натыкалась на него,
выбегая в очередной раз наружу за своими гантелями, и грозилась прижечь, в
конце концов, ему темя раскал„нным чугуном. Несмотря на угрозы, Ив не менял
облюбованной позиции.
- Садись рядом, - похлопал он рукой. Указанное место, будучи занятым
мною, заткнуло бы щель, в которую умудрялась как-то проскальзывать жорина
маленькая женщина, его любимица из принципа: ноги у не„ были короче жориных,
а остальное - как у больших людей.
- Я лучше постою, - отказался я.
- Уже кончаем! - крикнул нам Жора. - Я тоже к вам спущусь, и поболтаем.
- Ага, - согласился я.
- Хорошо выглаженный костюм, - сказал Ив, - лучшая упаковка.
- Лучшая кулибка, - сказал я.
- Кулибка для работы, - согласился Ив. - Во время работы, как и во время
сна, очень важно иметь над„жную кулибку. И вообще в жизни. Поэтому Сандро
доверяет глажку не всякому. Ты бы хотел, чтобы тебе тоже доверили глажку? Но
это право ещ„ нужно заслужить.
- Нет, - отказался я. - Я и пальцем не пошевельну для того, чтоб мне
доверили глажку. Пусть это будет мундир самого генералиссимуса.
- Но-но! - погрозил почти ч„рным пальцем Ив.
- Суворова, - пояснил я.
- Гол, шиколат! - крикнул Жора из своей духовки, точно с той же
интонацией, с какой подавал голос из сундука. - Тебе влепили пенальти,
ч„рный парень.
- Да уж, - показал зубы Ив, - у мальчишки не осталось ни капли
провинциальной затхлости.
- Патриархальной, - поправил я.
- Я знаю, - сказал Ив, - только мне этого слова ни за что не выговорить,
вот я и взял похожее.
- А у жориной подружки растут волосы подмышками? - внезапно атаковал я.
- Судью на мыло, - возразил Ив. - Это в твою сторону нужно пробивать
пенальти. Но даже если ты и не против рискнуть физиономией, задай этот
вопрос самому Жоре. Я же подамся в зрители.
- Что нужно спросить у Жоры? - сказал Жора, появляясь из адова горнила
свеженьким, если не освеж„ванным. - Я передам ему, и принесу вам ответ.
Между фразами он успел хлебнуть из пивной бутылки, зажав как раз
подмышкой вторую, неоткупоренную. Ив принял е„, сунул в рот и свернул клыком
пробку. У меня заныли зубы. Чтобы скрыть их не совсем мужественное
поведение, я выразительно посмотрел на жорину подружку.
- Она уже уходит, - сообщил Жора. - В мужской компании всем остальным не
место.
Он звучно шл„пнул подругу по низкому заду и, покачивая им по инерции, она
удалилась, очень важная, под китайским солнечным зонтиком.
- Теперь спрашивай, - Жора уселся на ступеньку и я последовал его
примеру. - Пива хочешь?

- Хочу, - сказал я.
- Фигу тебе! - сунул мне в нос фигу Жора. - Чтоб я этой собственной
рукой... Да чтоб меня вторично уродом родили и вторично придушить забыли!
Спрашивай так, без пива.
- Я хотел спросить, - мстительно сказал я, - про твою Европу. Говорят, ты
там летал. Я тоже летал, с дерева, у меня шрам на европе - показать?
Не дожидаясь согласия, я расстегнул и приспустил штаны, привстал и
повернулся задом к жориному носу. Жора внимательно рассмотрел предъявленное
ему доказательство.
- Это документ, - признал он. - Заверено, с подлинным верно. Только вот,
похоже, не с дерева ты летал, а с кровати на горшок.
- А ты в своей Европе, - я уселся на место, - с горшка на кровать?
- Милый, - отхлебнул Жора из бутылки. - Я там был солист аттракциона под
названием "Летающий карлик".
- Я тоже был солист, - сказал я, - когда с дерева... Маленькие летающие
люди мы с тобой.
- У меня за плечами не маленькая жизнь, - обиделся Жора, - у меня есть
биография. Так что ты со своей харей не суйся. Тебя, небось, вовсе никто не
хочет придушить.
- Меня мать хотела придушить, когда рожала. Отец говорит, она тогда
сказала: пока эта сука не убер„тся отсюда - рожать не стану. Сказала - и
перестала дуться, и я чуть не задохся. Но отец вывел суку вон, ведь она была
его знакомая, и вс„ обошлось. Сука вообще-то была акушеркой, е„ звали
графиня Шереметьева.
- А меня придушить хотели не только в детстве, а и потом, когда пришли
немцы, - забеспокоился Жора. - Они посчитали меня не маленьким, а большим -
но неполноценным человеком. Это значит: не совсем человеком, может, даже
такой странной машинкой, или говорящей куклой с опилками в голове. Знаешь,
такой куклой: ма-а-ма!
- Шико-о-лат, - мстительно напомнил я.
- Ма-а-ма, мамочка моя, - отмахнулся он, - за тебя они меня послали в
печь, в Дахау! Ты меня не придушила, пожалела, и теперь у меня биография, а
они тут шляются всякие, шиколату у меня просють, хочуть, шоб я подох сам,
ленятся даже придушить! Но, мамочка, не получат они у меня шиколату, ибо,
пока меня посылали в Дахау, я и тогда не подох, а сбежал, потому что
вс„-таки маленький. Так что, спасибо тебе, мамочка. И папочка - спасибо. И
добрым большим людям, всем, кроме немцев, спасибо: добрые большие люди в
Европе меня приютили, и переслали во Францию. А во Франции я стал летать.
Большой человек, очень большой человек - вот как Ив! - сажал меня на ладонь
и бросал, а я летел. Он был чемпион по метанию карликов, а я рекордсмен: я
пролетал больше десяти метров. Нас хорошо кормили, и я облетал всю Францию.
Ту, которую не прибрали к рукам немецкие большие люди.
- Ты облетал все французские кабаки, - возразил Ив, - а Франции ты и не
видал. Ты ведь не летал с Эйфелевой башни.
- Да, - согласился Жора, - меня всегда спрашивают, был ли я в Париже, и
никто ни разу не спросил - бывал ли я во Франции. Я честно отвечаю "нет", и
тогда все отходят от меня с презрением.
- А почему бы Иву не запустить тебя летать и тут, у нас? - спросил я. -
Успех был бы не маленький...
- ... у Чрево, - уточнил Ив. - Ты это брось, малый. У нас ему не грозит
печь, и ему хватает на пропитание без пол„тов. А если хочешь возобновить
аттракцион, то давай ты сам полетай, маленький человек без биографии, с
очень маленькой жизнью за плечами. Хочешь попробовать? Сам говоришь, у тебя
есть опыт. А я попаду тобой в горшок вернее, чем ты сам со своей кровати.
Ив подставил мне огромную серую ладонь, всю в складках толстой, будто
слоновьей, кожи. Я чуточку отодвинулся от не„ и демонстративно отвернулся.
- Ты не обижайся, - сказал Жора. - Мы оба маленькие, но у меня за плечами
не маленькая жизнь, а у тебя маленькая. У меня есть и маленький горб за
плечами, а у тебя пока ещ„ только большой шанс его заполучить, летая с
деревьев. Так что не обижайся, ведь у меня за плечами прошлое, а у тебя
будущее...
- Тоже за плечами, - оттопырил губы я: что им всем далось это будущее? -
Тебе нужно написать рассказ, как ты летал по Европе.
- Это зачем? - с подозрением глянул на меня Жора.
- Чтоб все прочли, - злорадно сказал я, - будет и тебе хорошая упаковка,
получше сундука. Получше легенды Сандро, это я тебе говорю... лучше
Робинзона. Подумаешь, у них там мина взорвалась, да необитаемый остров
подвернулся, а у тебя есть Дахау!
- Да, - подтвердил Жора, - мы оба маленькие люди, я летал и ты летал, и у
тебя за плечами будущее. Только это пройд„т, малыш, не беспокойся: ты
вырастешь и станешь большим человеком. Не то, что я.
- Извини, - сказал я, - у меня плохое настроение.
- Да пожалуйста, - ответил он, переворачивая бутылку. Из не„ не выпало ни
капли.
- Я ведь совсем не то хотел спросить... а вот что: у твоей подружки так
же растут волосы подмышками, как у Жанны... пузо? Отец говорит, это вс„
антропологические стигматы.

- Антропо... попо, попа... - захлебнулся Ив, - нет, ни за что не
выговорить. Чего только не напридумала интеллигенция, чтобы мучить народ!
- Да ты, никак, собираешься про это рассказ писать, интеллигент? - Жора
взял меня двумя пальцами за подбородок и повернул мо„ лицо к себе. Я мотнул
головой. - Ага, почти угадал: ты стихи про это пишешь, уже написал, верно?
Я снова мотнул головой, на этот раз утвердительно. Врать было ни к чему,
в конце концов, я знал, с кем болтаю, и последствий признания не опасался.
- Почитай! - потребовал Жора. - Есть нужда в ч„м-нибудь эдаком, к злобе
дня.
- К пиву, - подсказал Ив. - Вместо раков.
- Пива нет, - вздохнул Жора, - ты что-то уж слишком злобен, дорогой друг.
Но вс„ равно, малыш, читай.
Я проч„л:
- Один раз я видел двух медвежат,
они были большие и я стал их уважать.
Я спросил: вкусен ли м„дик у пч„л?
Один сказал: да, и я это уч„л.
Другой сказал: постой,
что ты мелешь! или у тебя котелок пустой?
- Больших уважают, это правильно подмечено, - вздохнул Жора, - а
маленьких?
- Маленьких любят, - сказал я.
- Ну, и где ж у тебя про это? Постой, я сам добавлю... Один раз я видел
двух горилл, они были маленькие, и я их полюбил.
- У тебя не пустой котелок! - воскликнул я. - Или ты тоже стихи пишешь?
- Почти, - скромно сказал Жора, - я пишу прозу.
- Нет, - возразил Ив, - котелок у него пустой. Разве можно открывать
секреты тому, кто их учитывает?
- Мне можно, - сказал я, - а другим нельзя. Я так и делаю, никому другому
своих не открываю. Хотя меня и пытаются подкупить.
- Отец? Чем? - спросил Жора.
- Нет, Л„ка, - ответил я, - куклой. А вам я открою ещ„ секрет: я пишу и
то, и другое. И стихи, и прозу.
- А у меня стихи не клеются, - пожаловался Жора. - То, что ты слышал про
горилл, чистая случайность.
- А у меня не клеются романы, - признался я.
- Погоди, - пообещал Ив, - ещ„ склеются.
- Я почему-то дальше вступлений пойти не могу, - сообщил я.
- Это ничего, - успокоил меня Жора. - Может, дальше и не надо ходить.
Вступление ведь тоже надо уметь написать. Вот у меня как раз наоборот, туго
с началами. Наверное, как и в стихах, потому они у меня и не получаются. Вс„
дело там не в том, о ч„м ты рассказываешь, а в ритме: попал - пош„л дальше,
не попал - пош„л вон.
- А я никогда не знаю, о ч„м буду рассказывать, - сказал я. - И не знаю,
откуда потом, когда уже рассказано, бер„тся там смысл. Если б я с самого
начала об этом думал, то ничего и не написал бы. Что ж тогда такое он, этот
смысл?
- Ну... скажем осторожно, - поднял указательный палец Жора, -
какой-нибудь смысл есть во вс„м. Он повсюду.
- Но мне часто нужен не какой-нибудь, - возразил я, - а какой-то один.
Хотя я не знаю, какой именно. Но я чувствую, какой он должен быть. Сандро
говорит, что он примерно так и стреляет: он чувствует цель, будто не
винчестер у него в ногах, а сама уже тарелочка. Ему выстрелить - вс„ равно,
что топнуть ногой.
- Тогда так, - предложил Жора. - Не выстрел исполнен смысла, а смысл
начин„н выстрелами. Я хочу сказать, что одно без другого - ничто. Вот как
это происходит: есть ритм, подошла его волна, раздался выстрел, цель
поражена. А выглядит это для публики так, будто выстрелил и попал ты сам.
- Да, и попал! - подчеркнул Ив.
- Да, это важно, - согласился Жора.
- Нет, это сложно, - сказал я. - Понять нельзя.
- И не надо, - возразил Жора. - Кто знает, может, пойм„шь - и сразу
перестанешь попадать в цель, даже топая ногой. Лучше понять другое. Вот,
скажем, смысл уже есть, вс„ написано, ты топнул и попал, тарелочки
раздавлены успешно. Зачем же снова топать? Почему опять тянет топать?
- Может, есть надежда попасть в другой смысл, - предложил я.
- Не знаю, - покачал головой Жора. - По виду, тарелочки точно такие, как
и в прошлый раз. Наверное, писать нужно снова для того, чтобы было что
читать. Это в мо„м аттракционе с Чрево важно, чтобы повторялось одно и то
же, хоть и сто лет. Или у Сандро: если не одно и то же - то и смысла в
номере нет. Этот номер, чем он старше, тем в н„м смысла больше. Я не говорю,
конечно, про номера в программе Большого цирка, там другое... А проза нужна
всегда новая.
- Не знаю, - покачал головой и я, - вот я сто раз уже читал Робинзона, и
теперь с каждым разом он вс„ лучше. Или вот Мифы Греции.

- Может быть, - сказал Жора, - тебе виднее. А по мне номер - это тв„рдый
предмет, а проза - бесплотные мечты. Или почти бесплотные, у них такая
туманная плоть, что... Плоть мечт... нет, тут во множественном числе не
скажешь.
- Dreams, - подсказал я. - Потому образованные люди и выражаются на
других языках, из-за таких трудностей в русском.
- Это тебе ещ„ виднее, - надул губы Жора. - А только мне во Франции ничем
не помог французский. Меня совсем перестали понимать.
- Как это, плоть дримс? - спросил Ив. - Нет, так ещ„ трудней.
- Наверное, body of dreams, - посоветовал я. - А может, в этом случае
надо выразиться по-немецки, как советует папа.
- Нет-нет, и так уже хорошо, - повеселел Жора, - не надо немецкого.
Помню, немцы как что скажут - так вс„ уж слишком понятно. Смысл, как
тарелочка на ладони: кому выстрел, кому печь, каждому сво„. И никому: пош„л
вон, вс„ сгодится в хозяйстве. Кому ж он нужен, такой смысл? А вот у тебя
получилось совсем непонятно, так что ищи там какой хочешь смысл. И из-за
этого у тебя понятно вс„. Это здорово, знаешь, я точно так и стараюсь писать
прозу! Чтоб е„ на ладонь не поймали, чтоб неизвестно было, за что е„
сжигать...
- За что е„ печатать, - поправил Ив.
- Да, меня не печатают... - признал Жора. - И известно, за что: за мой
талант. Печатают тех, кто плохо, или вовсе ничего не пишет.
- И меня тоже не печатают! - подскочил я, и милосердно добавил: - И... и
Ива тоже, хотя он ничего и не пишет.
- Между прочим, я тоже имею отношение к литературе, - сказал Ив. - Как
известно, и я потомок Ганнибала, только по другой линии. Не думайте, это я
по прямой, а Пушкин как раз по кривой.
- Ты по ракообразной, - возразил Жора. - И доказываешь это часто,
постоянно становясь на карачки, раком. В тво„м номере это ключевая поза.
- Эта поза называется партер, - объяснил Ив. - И потому она ключевая, не
то, что твоя: на гал„рке в сундуке. А линия у меня прямая, все негры в нашей
стране - потомки Ганнибала, и мой папа тоже. Сравни твою рожу с моей, и ты
сам заткн„шься, без моей помощи. Не знаю, кто там у тебя был папа, а у негра
папа известен: негр, и тут сомнений быть не может.
- У негра известная папа, - поправил Жора.
- И у негры известный мама, - кивнул Ив. - А также известные дедушка и
бабушка.
- А моя известная дедушка говорит, - вставил я, - что сходство переда„тся
через голову поколения. Так что папа-мама могут быть вовсе не прич„м.
- Тем более, - обрадовался Ив, - значит, от моей прадедушки Пушкина через
голову всех поколений я и получил литературный талант. И все необходимые
знания впридачу, потому мне и было так скучно на уроках в детдоме. Кроме
того, я ведь получил и его рожу, тоже ведь был урод, каких мало. Но ему не
приходилось качать в детдоме мышцы, чтобы отстоять право на существование в
том виде, в каком уж уродился, как довелось мне. Потому что ему можно было
стрелять из пистолета, а мне почему-то нельзя! О... а не прадедушка ли
Пушкин, только по другой линии, нашего друга Сандро?
- Да, - подтвердил я, - моя папа приблизительно так и говорит. И Ю тоже,
только про мышцы. Он тоже качал мышцы, только не в детдоме, а в эвакуации.
- Это одно и то же. Ну, и что ты узнала от своей прадедушки Пушкина не о
мышцах, негра, а о литературе? - ревниво спросил Жора.
- Что в ней самое главное то, что непонятно, - охотно сообщил Ив.
- А я тебе говорю, что самое главное в ней то, что непонятно - что именно
не понятно! - возразил Жора.
- Мой друг, - положил руку на сердце Ив, - ты великий продолжатель
великого дела. Я счастлив, что живу в одно время с тобой.
- В одну эпоху, - выпятил грудь Жора.
- В одном году, - добавил я, - в тысяча девятьсот пятьдесят втором.
Ив подставил ладонь, и мы с Жорой вложили в не„ свои руки. И Ив крепко
сжал их.
- Аудиенция окончена, аудиенция окончена, - церемонно провозгласил Жора,
кланяясь нам в обе стороны. - Кончена официальная часть, переходим к
водным... вольным процедурам. Теперь ты должен, за компанию, прочитать и
сво„ литературное произведение, Ив. Давай хоть то самое... Ты ведь, к
сожалению, не так плодовит, как твоя прадедушка. Плодовитости он тебе не
передала через головы поколений.
- Она передавал, - вздохнул Ив. - Да эти поколения как раз по пути и
расхватали.
- Так ты тоже пишешь! - воскликнул я.
- Я написал только одно произведение, - признался Ив, - только одно. Но
дорогое сердцу, ибо оно и написано там, в сердце, а не на паршивой бумаге.
Закономерно, что оно написано кровью, а не чернилами. Именно так писать и
завещано нам... через головы поколений, малыши. Ишь ты - смысл-смысл,
ритм-ритм! Непонятно-понятно! А на самом деле вс„ просто и понятно: сердце
бь„тся - вот вам и ритм, кровь ль„тся - вот и смысл. Именно так и написано
мо„ сочинение, про папу.

- Глава первая, - шепнул я. - Я люблю Па.
- Папа был простой фермер, и приехал сюда со своей дал„кой родины...
- Эфиопии, - подсказал я.
- Почему Эфиопии? - удивился Ив. - Из Нового Света. Эфиопия это его
прародина.
- И брат Ди в Америке, - удивился и я, - Борис. Может, они друг друга
знают?
- Знали, - поправил Ив. - Но на том свете действительно все друг друга
знают, как в вашей части города.
- А говорят, - вмешался Жора, - что в мире ином друг друга они не узнают.
- Кто говорит-то? - презрительно спросил Ив.
- Шекспир, что ли... - сказал Жора.
- Не знаю, - усомнился я, - я Шекспира читал.
- Вот и заткнитесь, - велел Ив, - если не знаете. Мой папа приехал сюда
строить колхоз.
- А что, нельзя было строить его на родине? - спросил я. - Почему именно
сюда?
- Или на прародине? - поддержал меня Жора.
- Там было нельзя, - отрезал Ив. - Некоторые, конечно, ехали тогда
строить колхозы в Германию, а другие некоторые - в Палестину, но это были
белые, а мой папа ч„рный, вот он и приехал сюда...
- Один? Строить целый колхоз? - изумился Жора. - Он у тебя был, наверное,
очень большой и очень ч„рный человек.
- Их было сто, - каменным голосом сказал Ив, - ч„рных и, чтобы вы теперь
не придирались, немного белых людей. И никто из них не...
- ... заметил, что корабль уже отчалил, - вставил я.
- ... что по пути кто-то умер, а кто-то потерялся. В конце пути папа
остался один. И тогда ему пришлось, вместо колхоза, пойти на манеж. Он стал
чемпионом манежа, но однажды, когда неудачно приземлился после броска...
- Значит, не он бросал, а его бросали, - заметил Жора. - Кто же способен
бросить самого чемпиона?
- Бог! - взревел Ив. - Прямо на карачки...
- Боги, - поправил я, - прямо в партер.
- ... и швырнул. И тогда папа сказал вслух: в мать и в душу вашего
отца...
- Так это он всего лишь на Бога, на какого-то несчастного Саваофа бочку
покатил! - догадался Жора.
- На Адонаи, - снова поправил я, - на каких-то несчастных Элохим.
- А я-то думал... - разочарованно надул губки Жора. - Но тогда почему его
затем так бросили, что он приземлился на крайнем севере? За что? Я думаю, ты
просто заврался, парень. Пора тебе кончать. И вообще, мы вс„ это слышали, а
повторяешься ты неуместно. Это тебе не твой номер на манеже, а литература.
Никакого качества... Ничего ты не получил в наследство от прадеда, кроме
рожи.
- Ну и давай свой номер, если так, - надул свои громадные губы Ив. -
Перебивают, понимаешь, творить мешают, сволочи... Клакеры. Подкуплены,
подосланы, не сомневайся, негра. Давай-давай, поглядим, какого он качества,
твой номер, какая у него рожа-жора. Впрочем, известно, какая: шиколат.
- И правда, Жора, - попросил я, - почитай сво„. Хоть какое, хоть совсем
маленькое.
- У меня все совсем маленькие, - объявил Жора с интонациями гида. - Автор
маленький, и произведения рассчитаны на карманное издание. Вс„ гармонично. В
названии сочинения, которое я вам прочитаю, вы услышите знакомые, чеховские
интонации, из его рассказа "Володя большой и Володя маленький." Пусть это
никого не смущает, во-первых, мо„ произведение - не рассказ, а роман, хотя и
называется похоже: Жора большой и Жора маленький. А во-вторых, чтоб вы
лишнего не думали, это как базары - Большой и Малый, понятно? А не как
какие-то там Чеховы, подумаешь, нашлись Адонаи!
- Понятно, давай, - поторопил его я, предвкушая... а, ясно, что именно
предвкушая.
- Слушайте, - Жора вскочил на ноги, хотя мог обойтись и без этого: новая
поза мало что изменила в его габаритах, е„ можно было вообще не заметить. -
И ты, негра, слушай тоже: тебе будет полезно.
Он прокашлялся и отставил правую ногу. Потом запрокинул голову, прижал
затылок к косяку двери вагончика и запищал:
- ГЛАВА ПЕРВАЯ. Мой пра Ди был большой и пил горькую. Его пра-пра Ди был
ещ„ больше, и пил ещ„ более горькую. У первого пра был сын, он пил горькую,
но поменьше. От пра-пра до просто пра и его сына все пили горькую, и все
мал-мала-меньше. ГЛАВА ВТОРАЯ. После моего пра Ди, папы просто Ди, все пили
горькую вс„ меньше и меньше, но и сами становились меньше. А после моего Ди,
через голову моего папы, все стали маленькие совсем. Все - это я. ГЛАВА
ТРЕТЬЯ. Я - маленький Жора, или Жора очень маленький, или совсем маленький
Жора. Я меньше Малого базара. Я выпиваю две рюмки и с копыт. А Чрево
нравится, когда я с копыт, тогда он допивает мо„. ГЛАВА ЧЕТВ‚РТАЯ и
ПОСЛЕДНЯЯ. У очень маленького Жоры детей нет и не будет. Ему можно пить
горькую через головы всех последующих поколений. Он и не думает о них.

ЭПИЛОГ.

Так пусть приходит Чрево, с двумя рюмками.
- Гениально! - прорычал Ив. - Это обязательно напечатают, и я знаю где! В
энциклопедии, на букву Ж. Только тебе для этого нужно избавиться от пауз.
Очень уж их у тебя много, а места в энциклопедии мало.
- Меня напечатают рядом с жопой, - кивнул Жора. - И стоять нам ещ„ ближе,
чем рядом: ты на Ж, и я на Ж, без никаких пауз. Жаль, паузы очень важны, они
придали бы нам куда больше выразительности. Они ведь просто преисполнены
выразительности, паузы...

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

... А ты меня утешил, ничего не скажешь. По-твоему, значит, ничего не
изменится и когда меня напечатают. Опять в одном номере с жопой, назовись
она хоть триста раз для конспирации Чрево.
- Звали? - откликнулся Чрево, вырастая из-под лесенки, а может быть и -
из-под базарной мостовой. - А я уже тут.
Без накладного пуза он выглядел тощим, как пугало. На н„м так же болтался
засаленный клифт. Одна пола клифта была, очевидно, тяжелей другой, потому
что болталась не так свободно, как другая.
- Мы не тебя звали, а Ганнибала, - явно забеспокоился Ив. - Мы вопрошали
о прошлом и будущем его чрево, а не тво„.
- И как оно, ответило? - спросил Чрево.
- Оно переваривало горькую, - сказал Жора, присаживаясь обратно на
ступеньку, - ему не до ответов было.
- Оно переваривало Горького, - поправил я. - Вот почему ему было не до
ответов, я-то знаю: в него высоко вполз уж и замер там...
- А, и племянничек тут, - сказал Чрево, будто до этого меня не замечал.
У него были грязные руки, и я невольно отодвинулся, когда он положил
ладонь на мо„ темя. Он понял, и криво ухмыльнулся:
- Так что, тяпнем? А то ваш главный возникнет и не даст спокойно выпить.
- Не трожь малого, - сказал Ив. - Жор, если в энциклопедию внести тебя на
букву О, то ты будешь стоять далеко от жопы. Это легко сделать: Очень
Маленький Жора.
- Вишь, какой Гулливер наш„лся, - грустно проговорил Жора. - Не спорь, я
знаю, Гулливер был тоже ч„рной образиной, как ты. Ещ„ чернее, судя по тому,
как его повсюду гоняли. А тебя вс„-таки не повсюду.
- Я говорю, давайте скинемся, - настаивал Чрево. - Безрукий прид„т -
будет поздно.
- Так вот сидишь, беседуешь о литературе, о Лилипутии, о Европе на букву
Ж, а они приходят и говорят: скинемся, - продолжал Жора. - И вот, ты уже на
крючке, пленник жалкого Блефуску, тебя вытаскивают на чужой берег, ты
корчишься на песке, кусаешь леску - поздно, попался. Как же тут не пить
горькую?
- Блефуску, - сказал я, - в Бразилии, где неподал„ку хотя бы один город
из лилипутов. Но не берег же Африки, где все города из хищных зверей!
- Африка? - сморщил лоб Жора. - Что такое, почему не знаю? Ты где про
эту... Африку вычитал, на какую она букву?
- В Робинзоне, - сообщил я. - Это такой писатель, который тоже писал
очень маленький роман, лет двадцать писал.
- Ещ„ один? - вздохнул Жора. - Что-то нашего брата многовато развелось...
Пора начинать нас душить.
- Слушай, - шепнул я ему, - ты ведь можешь сказать Чрево просто так: не
хочу. И вс„.
- А толку? - возразил он. - Тем более, врать нехорошо.
- А малый прав, - поддержал меня Ив. - Если врут тебе, то и ты можешь в
ответ соврать. Минус на минус - выйдет большой плюс.
- Это я-то вру? - возмутился Чрево. - Ну, напарник, и распустил же ты
своего боя... Или не ты? А, я знаю, откуда ветер: из задницы вашего
прилизанного красавца.
- Полегче, - предложил Ив без особого нажима, так, между прочим. - Он
вр„т, Жора, предлагает скинуться, а бутыль уже у него в кармане. Он за
десятку наль„т тебе две рюмки самогона, а сам купил всю бутыль за пят„рку.
Значит, он получит две премии сразу: деньгами и натурой, так как допь„т
остальное сам. На таких условиях ты легко можешь ему соврать, скажи ему: не
хочу.
- А себе я могу соврать? - спросил Жора. - И потом, ты что же думаешь, я
не знаю, что у него в кармане?
- Смотри, - пригрозил Чрево, - я уже ухожу. Второй раз не приду
предлагать...
- Хочешь, я куплю его бутыль? - спросил Ив. - Куплю и разобью.
- За тридцатку отдам, - подхватил Чрево. - Только... что тебе за дело,
ч„рная харя, если человек выпить хочет? Нет, ты совсем испортился, и
работать стал плохо. В следующий сезон я крепко подумаю о тебе, когда буду
набирать труппу. И никакой другой администратор с тобой связываться не
станет, такую я тебе характеристику дам.
- Полегче, - повторил Ив, - здесь реб„нок.

- Зараза, - сказал Жора, - я вс„-таки, наверное, тяпну.
- Жора, - попросил я, - не надо. Чрево просто нравится над тобой
издеваться, когда ты с копыт. Я видел, он плю„т на тебя, в буквальном
смысле.
- Почему тут крутится этот пацан! - мгновенно разъярился Чрево. - Почему,
на территории вверенного мне места? Официально предупреждаю, как
администратор и директор: ещ„ раз увижу - получит по шее. Что-то у нас
участились кражи.
- Это ты, Пузо, перегнул, - возразил Жора. - Поищи краденое на толкучке,
или у себя на квартире. А малыша не тронь, он у меня в гостях.
- Бой в гостях у тебя, а его т„тка в гостях у мотобоя, - хихикнул Чрево.
- А его бабка в гостях у прилизанного князя Долгорукого. Вся семейка тут в
гостях, не хватает только мамки-папки, да дедки, чтоб вытащить репку. И
загнать е„ на толкучке, говоришь? Да, и загнать е„ на другом базаре, Малом,
на толкучке.
- Знаешь, Пузо, - задумался Жора. - А я ведь действительно не хочу с
тобой пить. Тяпнуть-то я хочу, а с тобой - нет. Так что отваливай, как
собирался.
- А-а! - снова разъяряясь, и начиная извиваться, наподобие дождевого
червя, протянул Чрево. В кармане его клифта отч„тливо звякнуло стекло. - В
следующем сезоне? Нет, прямо сейчас. Я сказал, что разгоню вашу шайку
уродов, и сделаю это прямо сейчас.
- Ну, это положим, - сказал кто-то за нашими спинами, ж„стко выговаривая
мягкие согласные. - С этим прид„тся подождать, ведь и сам сгоришь.
Работать-то кто станет?
- Сандро! - закричал я. - А мы тут славно болтаем!
- Да уж славно, - согласился он. - Но вс„ равно пора кончать, тебе домой
пора.
- Вс„ из-за тебя! - выкрикнул и Чрево. - Это ты подбиваешь их нарушать
дисциплину. Ну, знаешь, и на тебе свет клином не сош„лся.
- Он подстрекает нас к бунту на корабле, - сказал я.
- Нас? Ч„ртов выродок, гнать его в три шеи! - завопил Чрево.
- Меня, что ли? - мягко спросил Сандро. - Ты уточни, уточни.
- Я уточню, - пообещал Чрево, - только не тут. Я уточню, где надо, почему
ты на своих калошах SS носишь, из какой Вены ты их приволок. И зачем тычешь
их в нос публике, а публика... народ почему-то молчит! Почему народ молчит,
не протестует? Я и это ещ„ уточню, где надо.
- Не молчит, - возразил я, - рычит. Вот, например, Валя... она уже
сделала протест.
- Там, где надо, такие шутки как раз понимают, - сказал Жора. - Там
понимают, что это сатира. Сатирический у Сандро номер, он и прич„сывается
под фюрера, и усы похожи. Ты не беспокойся, Пузо, там такие номера понимают
лучше всякого другого.
- Не желаешь пить, как человек, - вдруг выпалил Чрево, - на, закуси. Твой
любимый, "Гвардейский".
Он внезапно выдернул из кармана клифта плитку шоколада, наружу вывалилась
рваная подкладка, и швырнул Жоре. А тот рефлекторно сдвинул колени и поймал.
Отч„тливо прохрустела фольга.
Мне не был известен смысл этой сцены, но что смысл был глубок - я ощутил
всем существом. Движениями и словами тут была скрыта подлинная истина,
подопл„ка, пусть и не совсем мне ясная, но от того не менее выразительная.
Это был настоящий номер, приговор„нный к успеху у публики, номер не слабее
разлетающегося фаянсового блюдечка. Без сомнения, его повторяли много раз,
может, лет двадцать или все сто, так он был отработан.
Администратор-чревовещатель, очевидно, вс„ же кое-что смыслил в сво„м
ремесле.
Глаза Сандро засветились уже не отраж„нными огнями, а внутренними. Его
ноги проделали странное, но тоже - отработанное движение, станцевали
какое-то па с притопом, будто он перед„рнул затвор своего винчестера или
прямо растоптал свою тарелочку. Губы растянулись в совсем не рабочей улыбке.
Я живо вообразил следующий трюк всего этого номера: Сандро пристреливает
Чрево, Жора при... А Жора, разглядев хорошенько лежащий на его коленях
шоколад и ковырнув ногтем об„ртку, проговорил:
- Очень калорийная пища. Лучший подарок для путешествующих на корабле в
Африку, не считать если книги.
- Библии, - догадался я, узнав интонацию, с которой было произнесено
слово: книга. С такой же произносил его Ди.
- Нет, книги о вкусной и здоровой пище, - образумил меня Жора. - Ты
возьми эту шоколадку и съешь. Это тебе подношение от Чрево, он предполагает,
что ты наешься этим от пуза. Чрево это предвидит, он - настоящий пророк
книги: его пузо вещает чужим голосом... Так им и положено, пророкам.
Тем же, ковыряющим об„ртку, пальцем Жора подтолкнул шоколад ко мне, он
сполз с его колен и свалился на нижнюю ступеньку. Сидевший там Ив попытался
подхватить его, но промахнулся, поддев локтем меня. Эффект был таков, как
если бы меня поддала не дверной ручкой - бампером на полной скорости
мчащаяся "Победа", нет, танк. Я свалился с лесенки, прямо под ноги Сандро.

Возвращая свою руку на место, Ив перехватил локоть Чрево - прич„м, сделал
это за секунду, как написано в одном очень коротком, но таком памятном
романе! - чуть развернул его, и вкатил оплеуху другой рукой, по виду совсем
расслабленной. После столь невинного шлепка Чрево проделал пару таких
развинченных движений, будто из него разом вынули все кости, и когда Ив
отпустил его локоть - упал на колени так неторопливо, так беззвучно, будто и
в самом деле его тело было лишено тв„рдого костяка, а состояло лишь из
мягкого, без каркаса, пуза.
- Тьфу, - сплюнул Ив, - надо же... Раздразнил-таки, аскарида.
- А, очухается, - сказал Сандро, присаживаясь рядом с ним на ступеньку.
Я стоял за лесенкой, чуть покачиваясь, а передо мной на коленях стоял
Чрево, покачиваясь очень, и как-то волнообразно: туловищем в одну сторону,
головой в другую. Из его носа текла кровь, а я готов был поклясться, что Ив
не зацепил этот нос.
Ив виновато вздохнул. Они трое сидели на ступеньках, как птицы на
ж„рдочке: огромная, средней величины и маленькая, мал-мала-меньше, и
глядели, как Чрево ладонями размазывает по лицу кровь. Я тоже хотел подсесть
к ним, но не решался. Мне было очень одиноко, они меня забыли. Одинокий, я
чувствовал себя в родстве с Чрево, но родственником старшим: несмотря на
особое внимание к нему судьбы и е„ исправников, несмотря на отведенную ему в
этом аттракционе главную роль, и место в центре арены, он мог бы
позавидовать мне, если б был способен. Ибо мо„ отчужд„нное одиночество было
куда предпочтительней: когда ни судьбе, ни исправникам нет до тебя никакого
дела... Да, так по-разному отчуждает от человечества своего избранника
одиночество: или полным покровительством судьбы, или вовсе без него. А
результат, в сущности, один, хотя какой-то из методов его достижения,
повторяю, и предпочтительней.
К счастью, я так и не решился выбраться из-за лесенки, чтобы
присоединиться к птичкам на ж„рдочке. Сегодняшний аттракцион, оказалось,
вовсе ещ„ не закончился, это была лишь выразительная в н„м пауза. Пока я
колебался, со стороны раковинки к нам подошли ещ„ два его участника, и в
одном из них я ещ„ издалека узнал отца. Сделать это было совсем не сложно,
не только глазами, но и ушами: походка его была уникальна. Наваливаясь на
палку и решительно откидывая в сторону протез, он быстро приближался к
нашему вагончику. Рядом с ним семенил незнакомец с папкой подмышкой. Я не
успел предупредить птичек, а такая мысль было мелькнула у меня, я успел
только нырнуть под днище вагончика и заползти за его колесо. Там, наполовину
погрузившись в мягкую пыль, как в кулибку, я сч„л себя в полной
безопасности.
Звяк-звяк, пауза, стук... И снова то же самое: плохо пригнанные
металлические части протеза и палка, по очереди, вот и совсем уж рядом...
- Добрый день, хозяева, - сказал отец незнакомым голосом. Нет, это сказал
другой, дядька с папкой - а не папка с палкой, догадался я. О, такое надо
запомнить, тут же приказал я себе: пригодится, чтобы славно поболтать, когда
этот скучный номер кончится.
- Точно, добрый, - ответил Сандро.
- А что с... товарищем? - спросил незнакомец.
- Удар, - сообщил Сандро, - солнечный. Он плохо переносит жару.
- Не Жору, - поправил Ив, - меня.
- А, - сказал незнакомец. - Мы ищем администратора... товарищи.
- Это он и есть, - пропищал Жора ультразвуком. - Не смотрите, что он
такой. Просто он немного того: с копыт.
Последовала пауза. Я осторожно выглянул из-за колеса: отец с незнакомцем
разглядывали Чрево, вс„ ещ„ покачивавшегося на коленях.
- Вы не смотрите, что он такой, - повторил Жора. - Он просто практичный,
учитывает, в каком он находится городе. Вы бы видели костюм, который он
носит в Москве!
- Товарищ, - сказал незнакомец. - Это вы администратор... бригады?
- Вы не смотрите, - сказал Ив. - Просто ему тут негде развернуться, без
Москвы администратору такого масштаба скучно.
Не смотрите - это не могло назначаться отцу, он и так уже смотрел в
другую сторону. Они с Сандро почти в упор рассматривали друг друга, так,
будто виделись раньше, очень давно, и теперь вспоминали - где именно. Или
решали, стоит ли им возобновлять знакомство. Вдруг глаза отца округлились и
выкатились из орбит. Лица Сандро с моей позиции рассмотреть было нельзя, но
я готов поклясться, что он наверняка подмигнул отцу - иначе, на что бы тот
так реагировал?
- Товарищ, если вы администратор, то мы к вам, - сказал незнакомец. - Я
следователь городской прокуратуры. А это судмедэксперт. Вообще-то, нам
понадобитесь все вы, товарищи, потому прошу далеко не расходиться. Но
сначала мы побеседуем с администратором... ну, хоть вон там, в тени, если он
плохо переносит удары... солнечные. У вас сегодня есть выступления?

- Нет, - сообщил Сандро. - У нас техосмотр.
- А зарплата ид„т, понимаю...
- У нас оплата по маркам, - возразил Ив. - Со сбора.
- А это... не противозаконно?
- Пока нет, - кратко выразился Сандро.
- Пойд„мте, товарищ, - следователь помог Чрево подняться. - В тени вам
сразу станет лучше. Да, у нас солнце не то, что в Москве.
- Что на севере, - сказал Жора.
- Что на севере крайнем, - уточнил Ив.
Взяв под локоть Чрево, следователь отош„л с ним в тень, отбрасываемую
раковинкой, и они уселись там на скамейках для зрителей. Отец было
последовал за ними, но, сделав пару шагов, вдруг обернулся и металлическим
голосом спросил:
- Вопрос: не видали ли вы тут мальчишку? Такой мальчишка, не по летам
развитый... чуть косит левым глазом.
- Увы, - сокруш„нно, но тоже металлическим тембром, явно передразнивая
отца, ответил Сандро.
После этого он вдруг прокрутился на ягодицах и, задрав ногу, уложил е„
Жоре на колени. Отчего вся композиция сразу напомнила пирамиду, которую Ю
любил составлять из себя, меня, и двух приятелей-любителей. В такой пирамиде
я, обычно, зависал сбоку, наверх меня втаскивали только по большим
праздникам, такова модель всей последующей жизни... Ну да Бог с нею: этот
аттракцион, жизненная пирамида, ещ„ более загадочен по смыслу, чем другие.
Непонятно не только, что именно непонятно, а и что именно понимать-то надо.
- Кроме этого, - указал, стало быть, ногой Сандро, - никаких мальчишек
тут нет. А этот вроде и косит под взрослого, но обоими глазами.
И лицо отца было отлито из металла, только живого: ртути, так ходили на
его скулах желваки. Но загар на н„м был с интенсивным красным оттенком,
следствие частых командировок в глубинку, так что металл мог оказаться и
расплавленной медью. Он хотел прочистить связки и кашлянул, но вдруг
раскашлялся, и я испугался, что он задохн„тся. Но он волевым усилием
справился с кашлем, так крепко сжав зубы, что уши у него оттопырились, а
клюв заострился. И, сложный трюк, губы его растянулись в однобокой улыбке.
Нет, это была тень, призрак улыбки, уп„ршейся в резкую морщину, отсекавшую
угол рта от правой щеки. Хромой, опирающийся на палку протез улыбки, с
которой отец резко отвернулся и пош„л к раковинке. Я перев„л дух.
Мне показалось, что растянутые в улыбку губы напоследок произнесли нечто,
не дошедшее до слушателей. Но я и без того, чтобы услышать, знал - прочитал
иероглиф напряж„нных лицевых мышц - что было сказано. Это характерное
выдвижение нижней челюсти, а потом опускание е„ вниз, и последующее впадение
щ„к, и весь этот номер проделывается, не разжимая скрежещущих зубов...
Желудок мой дрогнул. Я понял, что беззвучный выстрел был нацелен не только в
птичек на ж„рдочке, но и в меня. Отец, конечно, догадался: я где-то тут,
совсем рядом. Меня вдруг затошнило, я едва успел сглотнуть слюну.
- Уроды, - хотел сказать отец, можете мне поверить.
- Эй, малый, ты ещ„ тут? - пропищал Жора.
- Тут, - квакнул я, продолжая глотать. - Это мой отец.
- Подходящий парень, - одобрил Ив.
- Уже уходящий, - справился, наконец, с тошнотой я.
- Он из другого инкубатора, - сказал Жора. - Не то, что мы.
- Да, - согласился Сандро. - Просто у него в жизни случилось ЧП.
- Это мой отец, - упрямо сказал я. - И Чрево сейчас сунет ему донос. Про
СС и про вс„ другое.
- Даст показания, - поправил Сандро. - Приучайся к точности высказывания,
особенно, когда цитируешь.
- Разъяснит ему подопл„ку, - предложил свой вариант Жора, - вполне
банальную.
- И довольно жестокую, - добавил Ив.
- Беги домой, малыш, - посоветовал Сандро, - болтать нам уже не прид„тся.
Разве что для протокола... Тебя тут не было, помни. А Чрево... пусть
пострадает за лжесвидетельство: нас трое против него одного.
- Но он ведь не урод, - усомнился Жора, - так что...
- Получается так на так, - подсчитал Ив. - Тут надо использовать не
умножение, а вычитание.
- Смывайся, - напомнил Жора, - только не сломя голову. А то в горячке
вдруг используешь неуместное умножение и забудешь, что тебя тут не было, что
тебя мы вычли. Ещ„ хуже, забудешь, что мы все тебя любим. Вали, малыш, домой
со здоровой головой, но и чистой совестью: эту аудиенцию нам вс„ равно уже
обо... окончили.
И где этот теперь дом, думал я лениво, не ломая особенно голову, а
благоразумно следуя совету смыться с площади. То же благоразумие
подсказывало и метод: короткие перебежки, и для начала я нырнул в соседний
сарайчик, "Комнату смеха". Но почему-то вместо того, чтобы отдышаться там и
отправиться дальше со здоровой головой, поскорей добраться до дома и с
чистой совестью получить неопровержимое алиби, я стал рассматривать себя в
первом, прямом зеркале. Впрочем, понятно почему: я обнаружил в зеркале нечто
жуткое. Известно, рано или поздно такие открытия неизбежны. Из глубин
зеркала на меня глядело чуждое существо: серебряные амальгамные воды объяли
не по сезону бледное лицо - к нему плохо приставал загар, узкие покатые
плечи, узловатые коленки. От перемещ„нного отражением слева направо,
усиленного этим трюком косоглазия кружилась голова. Я попробовал улыбнуться:
наружу выступили огромные резцы. Тогда я снова улыбнулся, не разжимая рта,
как это делал отец. Ничего общего между нами, нос, глаза, уши - вс„ разное,
и в то же время не усомнишься, чей я сын. Сказать, в ч„м это сходство, не
смог бы никто, но каждый бы его, тем не менее, подтвердил: да, это так, одно
лицо. В этом номере тоже было непонятно, что именно в н„м не понятно,
славный номер... Вот только - можно ли его повторить, хотя бы ещ„ раз?

Я засопел и, не разжимая рта, плюнул в отражение, то есть, сделал вид,
что плюнул: уроки, знать, не прошли даром. И пош„л дальше, вдоль по-разному
искривл„нных зеркал. Что содержалось в них, тоже не было большой новостью. И
рассматривая многообразно, иначе, чем в прямом зеркале, изувеченного себя, я
ни о ч„м уже не думал, кроме сходства, только вот - с кем теперь?
Отпочковавшись, благодаря кривым отражениям, от отца, я старался подчеркнуть
свои совсем иные, новые увечья, кривляясь перед зеркалами, словно обезьяна
перед публикой. Только публикой был я сам. Я и воображал себя такой
обезьяной, даже больше того, обезьяньей сморщенной почкой, и поскольку такая
шутка мне особенно нравилась - хихикал. До сих пор "Комната смеха" как раз
смеха-то у меня и не вызывала. А теперь я хохотал вс„ громче и громче,
переползая от зеркалу к зеркалу на карачках, так как смех в конце концов
повалил меня с копыт. Пустой сарай размножал мой хохот эхом, как это делали
с моим отображением зеркала: искривляя, увеча его.
Я пытался прекратить, придушить этот смех, как отец придушил свой кашель
- усилием воли. Но не смог, а стал задыхаться сам. Мой живот схватила
судорога, между е„ спазмами я приговаривал: ох-ох. Дьявольскому хохоту уже
не нужно было питаться отражениями в зеркалах, чтобы расти дальше, он уже
существовал и рос сам по себе, питаясь собой. Окруж„нный искор„женными
стеклянными стенками, я корячился на полу в центре арены, отращивая себе по
образцу отражений то горб, то тыквообразный череп, или наоборот - укорачивая
ноги с искривл„нными внутрь ступнями, с обезьяньими хваткими пальцами... Так
бы это и продолжалось, пока за мной не пришли бы люди с папками подмышкой,
сопровождающие папку с палкой. Или пока я не сдох бы тут, на этой арене, и
меня, придушенного собственным хохотом, закопали бы в Базарную площадь,
взломав прикрывающие е„ доски. Так бы это, может быть, продолжалось и по
сегодня, если б я тогда вдруг не застыл в партерной стойке и не изверг из
себя зел„ную жгучую муть.
А ещ„ через две минуты я смог подняться на ноги и выбраться наружу. Не
оглядываясь, без всяких мер предосторожности, я влачился домой. Чрево мо„
разрывалось от боли, и я придерживал его руками, чтоб это раздувшееся,
чужое, словно накладное, пузо не лопнуло. Я ошалело хрюкал, поматывая
свисающими из моих ноздрей слизистыми удилами...
Короче, разве всего этого не достаточно для любви?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Всякое писание, священное или не очень, маленькое или не очень,
аскетичное или не совсем, минималистское, максималистское, что там ещ„... -
это воззвание к любви. И немного к трудам. Что уже доказано всеми
международными организациями, да и самими пишущими тоже. Эту главу,
семнадцатую, я целиком отдаю любви. Вернее, взыванию к ней.
Я хочу, чтобы моя то влачащаяся - то мчащаяся, то сопливая и хрюкающая -
то звенящая колокольчиками речь зашла о трудах любви. А это значит: о Жанне,
ибо у меня нет лучшего объекта, или субъекта, или проекта, как кому
нравится, чем она. Разве что Ба. Но о Ба уже, кажется, сказано почти вс„, да
и какие же это труды - любить, нет, обожать е„? Богиню надлежит обожать, а
для любви вс„ же не найти ничего лучше Жанны Цололос.
На весах любви к ней я тщательно, осторожно отмеряю труды, с которыми
взываю к ней же, как отмеряют дозу счастья, чтобы она не стала губительной:
так отмеряют в лечебных целях стрихнин. Сомневаться в точности этих
аптекарских весов не приходится. Я беру их в левую руку, а правой кладу на
их чашки столь, на первый взгляд, разные вещи, как выстрелы винчестера и
выхлопной трубы. Пора, говорю я себе, уже глава семнадцатая - а ещ„ не
взвешены как следует удары судьбы: какой же из них тяжелей? Без этих весов
не узнать... Но и с ними - не узнать, не имея в душе третьего,
карминно-красного глаза. Ничего не узнать без пронз„нного его рубиновыми
лучами сердца.
Склонность к пальбе, из огнестрельного оружия или выхлопной трубы,
проявившаяся только что в выборе сравнений, никак не повлияла на мой выбор в
действительности. Его вообще сделал не я. Просто винчестер мне не дали, а в
бочку я был допущен, вот и вс„. Там-то я участвовал в трудах, а в другом
месте - лишь в болтовне, пусть и славной. Жанна же сделала свой выбор сама,
и теперь она стояла в бочке вместо Аси, это была теперь е„ работа. Ася
куда-то просто пропала, и Жанне пришлось также продавать билеты и улыбаться.
Меня больше не сажали на бак мотоцикла, но я и не просился, зато в поте лица
трудился рядом с Братом, когда тот ухаживал за своими отдыхающими зверьми. Я
учился сглатывать слюну и бегать по треку, и заодно упражнялся в
подхваченной у отца манере улыбаться, так не похожей на необходимую в
работе. Но я понимал, что у меня должна быть нестандартная манера, поскольку
у меня нестандартные зубы. Я так заработался, что и за пределами бочки уже
не мог ходить нормально, на ровном месте приволакивал одну ногу - и
приплясывал на другой. Любая поверхность казалась мне наклонной и св„рнутой
в бублик. Со стороны я напоминал, наверное, святого Витта.

Отец обратил сво„ благосклонное внимание на мою новую походку, и она не
улучшила его мнения обо мне. Он воспринял е„ как доказательство моего
стремительно развивающегося душевного уродства, ибо я, так думал он,
несомненно передразнивал его хромоту. Что ж ещ„ мог подумать он? Такие
мысли, конечно, не помогают сблизиться душевно, но зато внешнее сходство
между нами усилилось. А вообще-то отец был ближе к истине, чем мог
предположить: ведь по треку-то я бегал с изобрет„нным мною, точнее -
подхваченным у него приспособлением, напоминающим длинную палку, или
костыль.
Брат тоже трудился в поте лица. Казалось, он выходит из бочки только
тогда, когда начинается представление, и его место занимает улыбающаяся
Жанна. А после сразу же возвращается и садится в свою турецкую позу в центре
арены. Иногда я приставал к нему с техническими вопросами. Он не отвечал,
только похмыкивал-похрюкивал, а это и я сам умел делать. Обращаться к нему
по кличке Брат я опасался, мне вс„ казалось, что она смахивает на Раб. К
тому же, я не знал, как он отреагирует, если услышит от меня такую
фамильярность, и из предосторожности задавал свои вопросы без всякого
обращения.
Вс„ это продолжалось вовсе не так долго, как кажется. Рассказом о
прошедшем времени, этим кривым зеркалом, искажаются подлинные его пропорции.
На деле же прошло несколько дней, правда, именно в эти дни на прилавках
появились арбузы и виноград. Цены на помидоры упали до ноля, и груды их
гнили на задворках базара в искалеченных ящиках. Бабы начали грызть свежие
семечки. Ночи стали заметно темней. Но много ли на это требуется времени?
А... ещ„ прикрыли толкучку, после облавы. Исчез инвалид, зарабатывавший на
жизнь фокусом под названием "Три листика" у ворот базара. Его утащили,
буквально, поскольку обрубки его ног волочились по толстому слою пыли,
оставляя влажную дорожку: он, конечно же, мочился под себя, больше было
некуда, да и условия трудов не позволяли отлучаться с рабочего места.
Утащили его два незнакомца, третий следовал за ними, с папкой подмышкой.
Назарий не показывал мне новых при„мов, не вспоминал о моих способностях,
но и не гнал из бочки: делал вид, что не замечает моих стараний. А я знал,
что замечает, потому что своего родственника он при мне больше не трогал. Не
то, чтобы он вообще перестал его трогать, просто старался делать это без
свидетелей. При нас, при мне и Жанне, он его ругал - и больше ничего,
виртуозно обходя заборные выражения. Кстати, совершенно напрасные труды: эти
выражения я давно знал и, естественно - в подходящей ситуации, употреблял.
Но благодаря таким переменам я узнал в конце концов имя Брата, оказалось -
очень экзотичное: Ибрагим. Терпение, внимание, постоянство вслушивания... и
успех, пользу, пусть маленькую, из этого метода извлеч„т каждый. За
исключением случаев, когда не извлеч„т.
Экзотическое имя мне очень понравилось, и, после долгих колебаний, я
решил попробовать произнести его вслух.
- Ибрагим, - шепнул я. Он услышал и поднял голову, но ничего не сказал.
Пришлось повторить:
- Ибрагим, кажется...
Но я ещ„ не успел сообразить, что же именно мне кажется, и замолчал. Тем
не менее, своего маленького успеха я добился.
- Тьфу ты, - выждав долгую паузу и ничего от меня не дождавшись, сплюнул
он, и в сердцах ударил ключом по спицам. - Ходят тут, мешают работать...
Разве это нельзя назвать успехом? Я впервые услыхал его голос. Так что
трудись и дальше, потихоньку, как пч„лка, никогда не отчаивайся - и придут
новые успехи.
Но я и не отчаивался. Молчание Ибрагима было тоже поучительно, я и из
него умудрился извлечь пользу, взяв совсем не много уроков. Я стал не так
болтлив, как раньше, и вообще чаще пускал в дело уши, чем язык. Даже Жанна -
и та заметила перемены во мне, несмотря на занятость... и на то, что е„
глаза, включая третий, рубиновый, были обращены в основном на не„ саму.
Вернее, в не„ саму, вовнутрь.
- А ты взрослеешь! - засмеялась она, и я немедленно принял барственную
позу, то есть, часто употребляемую Ба: полоборота к собеседнику.
Но Жанна тут же вс„ испортила:
- Сразу видно, готовишься идти в школу.
- Тьфу ты! - залился я краской и побежал по треку, уже довольно ловко
переставляя свой костыль. Я опирался на него уже не при каждом шаге, а через
три-четыре.
- Что скажешь о его изобретении? - спросила Жанна.
Наблюдавший за работой Брата Назарий только отмахнулся.
- У него есть упорство, и фантазия, - похвалила тогда она сама. - Сразу
видно, чей он сын и внук.
- Интересно, знает ли про его изобретение отец, - пробурчал Назарий.
- Он отрабатывает трюк, - успокоила его Жанна, - который ты ему показал.
- А ты отрабатываешь другой, - возразил он. - Я тебе его не показывал.

- У меня интуиция, - засмеялась она. - Я угадываю, что нужно, без
подсказки.
- Что не нужно, - сказал он. - Это ты можешь. Тебе следует стоять смирно
и улыбаться, и вс„. А ты вс„ время вертишься.
- Я поворачиваю голову за тобой, - возразила она.
- А должна смотреть на публику! И когда номер кончен, к ч„рту твою
улыбку, а ты продолжаешь хихикать. Получается, твоя улыбка имеет совершенно
другое значение, ехидное.
- Улыбка-кулибка, - подхватил я.
- Лыбиться зря ни к чему, - продолжал заводиться Назарий, пробуя носком
туфли рычаг старт„ра, - стошнить может.
- Меня тошнит от газа, - весело заявила Жанна. - А ты пустился в
философию, значит, и тебя тоже может стошнить. Вот что никому не понравится,
а не моя улыбка.
- Меня может от вас стошнить, - Назарий, наконец, повернулся к Жанне. -
Моя философия не в том, чтобы вам всем нравиться. А чтобы публика платила.
- Если ты нравишься только себе, тебе никто не заплатит, - Жанна хлопнула
ладошками, будто зааплодировала. - А другие ребята нравятся друг другу, а
потому и публике.
- Мне платят больше, - возразил Назарий, - и ты это знаешь. А твои ребята
просто ненормальные, как и ты. Как и эти...
Он проделал рукой движение, будто сгр„б в одну кучу всех: Жанну, Ибрагима
и меня.
- И вообще, я делаю дело, а они? Шиколат, и вс„. Не постарайся родители
сделать их такими, с голоду бы подохли.
- А они всем нравятся, их любят, - упрямо повторила Жанна. - А тебя никто
не любит. Кроме меня.
- Любовь не в том, что долдонят без конца это слово, - явно разозлился
Назарий. - А в том, что... Ну вот, когда человек ночью приезжает из
какого-нибудь Чулимска, голодный, уставший...
- Истаскавшийся, - добавила Жанна.
- Да, натаскавшийся до упора! - повысил голос Назарий. - То его встречают
не разговорами про любовь, а горячим ужином. А то ведь выясняется, что в
доме шаром покати, а слов-то, поцелуев-то полные штаны.
- У меня тогда не было ни копейки, - возразила Жанна. - Ты сам мне не
оставил денег. Но ладно, к чему вс„ это, только... Почему я не Изабелла? Вот
было бы славно, всех-то забот: обезьяньи почки. И в награду Ю.
- Ты не твоя Изабелла, потому что я не твой Ю. А если твой Ю думает, что
обучения с тобой в одном классе достаточно, чтобы...
- Ревность, Алеко, ревность, - пропела Жанна. - Не ищи предлогов там, где
их не может быть: Ю совсем не думает обо мне, правда?
- Он думает только о Пушкине, а о ч„м думаешь ты? - так ответил я и
побежал себе дальше.
- О! - воскликнула она, взмахнув полой своего сари, как матадор плащом. -
О том, о ч„м долдоню: вс„ о любви. Я ни о ч„м другом думать не могу, для
этого, видно, и рождена.
- Для пуза, значит, - неестественно рассмеялся Назарий.
- Да, я хочу реб„нка, - сказала она. - Потому я не Изабелла.
Я прервал свою пробежку и затих, чтобы не пропустить ни слова. А так как
от них слова не последовало, я запустил его сам:
- Изабелле и Ю не нужен свой реб„нок. У них есть я. Мы даже спим в одной
комнате.
- А, вот почему у них нет детей, - искривил губы Назарий. - Но что значит
- хочу? После того, что случилось, ты вс„-таки хочешь?
- Ну, я ведь другое дело, - улыбнулась Жанна. - Разве не ты сам говорил,
что я совсем другая?
- Но я-то тот же! - закричал он.
- Ты тоже можешь измениться, - сказала она.
- Я могу измениться, твоя мать могла измениться, Аська вообще должна была
измениться... Сплошные возможности, и никаких фактов! Ты просто не желаешь
глядеть в глаза единственному факту. Ты споришь с фактами.
- Ну да, единственный факт - это ты, - чуточку поклонилась она, чтобы не
глядеть, возможно, ему в глаза.
Я стоял совсем недалеко от них, опираясь на костыль. Ибрагим молча делал
сво„ дело. Наверное, он-то знал и понимал вс„. Только у него никто ни о ч„м
не спрашивал, кроме меня, а я не умел формулировать нужные вопросы. Но и на
сформулированные Ибрагим ведь не был обязан отвечать. Да и понимал ли он как
следует по-русски? Такие мысли беспорядочно вертелись у меня в голове, пока
не явилась заключительная: а прич„м тут Ася?
- Только спорить тут уже не о чем, - сказала Жанна серь„зно. - Поздно,
есть уже и другие факты.
- Что значит - поздно, какие другие? - Назарий несколько презрительно
заглянул ей в полуоткрытый рот, ещ„ наполненный мясистой плотью последнего
слова. Потом вдруг вздрогнул и оглядел е„ с головы до ног. - Постой... так
вот что оно значит! Значит, эта твоя хламида... Ч-ч„рт, а я-то думал:
выдрючивается барышня!

- Ага, и другие так думают, - снова рассмеялась Жанна. - На то и
рассчитано.
- Ничего у тебя не выйдет, - выпалил мотобой. - И не рассчитывай.
- Вс„ выйдет, - уверенно сказала она. - Я верю, то была случайность,
вернее - несчастный случай.
- Снова интуиция? А... просто дурь, - быстро заговорил он. - Вот тебе
факты. Сто врачей, и все в один голос говорят, что вс„ не случайно, а
закономерно. Во-первых, наследственность. Во-вторых - не нужно было столько
раз падать, и столько пить, вот что они говорят. Может, я и изменился, как
ты говоришь, у меня наросли новые кости и нервы, может, мне вместо них
здоровые... протезы повставляли. Но как изменить папу с мамой, или дедушку с
бабушкой? На их место протеза не вставишь.
- А мне не страшно, - спокойно сказала Жанна. - Как Аська поступать не
стану. И скрывать перестану, меня мать пойм„т, и другие тоже.
- Этот тоже будет уродом, - Назарий сдерживался огромным волевым усилием,
это было видно. - Риск совершенно неоправдан. Пока не поздно...
- Риск я беру на себя, - ещ„ спокойней сказала Жанна. - Я знала, на что
шла. Мне Аська рассказывала вс„. Я с открытыми глазами приняла тебя... из е„
рук. Но только я - не Аська, я просить тебя ни о ч„м не стану, ходить с
тобой в бочку ночью не буду, а одна уж - тем более. Как будет, так и будет.
Риск? Что ж, рискну.
Тут е„ взгляд наткнулся на меня, точнее - на мои уши, и она сразу же
улыбнулась мне, и помахала рукой. Несомненно, она решила, что смысл их
разговора мне недоступен.
- Да и поздно рассуждать, ты опоздал со своими страхами.
- Ты нарочно выжидала, чтобы стало поздно! - закричал мотобой.
- Допустим, - согласилась она. - Тем более ты должен держать себя в
руках. Знаешь, почему? Я скажу тебе, почему. Я уверена, все эти твои дедушка
с бабушкой ни в ч„м не виноваты. И кости твои тут не прич„м, и пьянство
тоже. Ты подцепил этот диагноз и настаиваешь на н„м, потому что тебе он
выгоден. А на самом деле, ты просто не умеешь, и не желаешь, держать себя в
руках. Это ты не желаешь признавать факты, если они посмели возникнуть, не
спросив твоего согласия. И применяешь грубую силу, чтобы их исправить.
- Дурь!
- Пусть дурь, но это факт, - пожала плечами она, - что ты тогда избил
Аську.
- Для не„ это было, что для коня овод, - отмахнулся он. - Аська здоровая
бабища, хотя и умственно увечная. А е„ пузо было в полной безопасности.
- Ты саданул е„ ногой в поясницу, - согласилась Жанна. - Знаешь, хотя и я
здоровая бабища, ты не бей меня по почкам. Иначе риск и впрямь станет
неоправданным. Нет, я вс„ же немножко Изабелла! Только у не„ нет пока моего
увечья.
Она положила ладони на свой чрезмерно выпуклый, обтянутый сари живот, и
улыбнулась мне. Я не ответил ей тем же, поскольку как раз тихонько
репетировал сложную конструкцию уточнения:
- Антропологических стигматов.
Я не ответил ей тем же ещ„ и потому, что был занят сложнейшими
вычислениями, преимущественно - сложением. Я складывал факты. Их сумма
выглядела как майская ночь, освещ„нная малиновой рекламой ресторана. Под р„в
тополиной листвы в этой ночи, в двух кварталах от нашего дома, на площади
Большого базара, две большие тени несли третью, маленькую, меньше даже Очень
Маленького Жоры. Их поглотило т„мное чрево бочки, и там они последовательно
превратились в метлу, в лопату, - обе насаженные на очень длинные палки, -
и, почему-то, в утюг. Сидевший на середине арены в турецкой позе Ибрагим,
кряхтя, поднялся на ноги и пустил инструменты в дело, сначала лопату, потом
метлу. А потом и чугунный утюг. В той же малиновой ночи, в двух кварталах от
бочки, к порогу нашего дома подош„л милиционер и позвонил в дверь. Этим и
заканчивался номер, сумма вместила в себя почти все факты, кроме одного:
среди теней не было жанниной. Жанна, таков был результат вычислений, в этом
ночном аттракционе непосредственного участия не принимала. Разве что
продавала входные билеты.
Взволнованный такими результатами, я побежал по треку, и мне удалось
сделать целых восемь шагов без поддержки костыля. Волнение превратилось в
ликование, будто трек возн„с меня не только к вершине бочки, а и на седьмое
небо. Кажется, я и тут добрался до сути секрета, и отныне владел ими обоими
безраздельно, потому что не собирался ни с кем делиться своими открытиями.
Нет-нет: гроб, и да помогут мне в этом уроки молчания, преподанные
Ибрагимом, и столь же немая майская ночь!
Все другие, стремящиеся также раскрыть эти секреты, опоздали. Им,
стремящимся, продолжал ликовать я, имея в виду прежде всего, конечно же,
отца, прид„тся притормозить. Не только я, все ребята Большого базара
сбегутся и устроят ему заслон. И даже если он перебер„тся через крепостной
ров, заваленный трупами ненавистных ему уродов, то на пороге секрета его
остановит фигура самой Жанны, не собирающейся ничего и ни от кого скрывать.

Ибо скрывать ей, по сути, нечего: в том майском аттракционе она участия не
принимала. А аттракцион сегодняшний... Вряд ли он кого-нибудь интересует,
так полагал я, которого жаннин живот после сделанных открытий стал
интересовать куда меньше. Из этого следовало, что и отец непременно
притормозит расследование, увидев новую Жанну с е„ стигматами. Не сможет не
притормозить, потеряв к ней следовательский интерес.
Моя уверенность в том, что и я, и отец, оба охотимся за одним и тем же
золотым руном, что отца, как и меня, влеч„т к базару майское происшествие,
будучи несомненной ошибкой - не сделала главный результат вычислений
ошибочным. В главном-то я попал в точку: мы оба находились в одном и том же
плавании, в Африку оно или в Америку, вс„ равно. Весь в отца, хихикал я, не
усомнишься, чей я сын.
Костыль, которым я упирался в трек, вдруг сорвался с него и уткнулся в
землю. А что если, испугался я, упорство отца намного крепче, чем мне
представляется? Что, если, соединившись с азартом охоты, оно прошиб„т не
только заслоны, но и самому отцу сорв„т тормоза? Или даже так: уткнувшись в
жаннино пузо, в это е„ выставленное напоказ - и для собственной защиты -
увечье, отец соединит упрямство с яростью бессилия что-либо поправить, ему
ведь тоже будет сказано: поздно!, и тогда в азарте именно этого бессилия
станет разрушать то, к чему так стремился! Не найдя другого способа утишить
свою ярость, он повалит Жанну на землю, как мой дворовый приятель нашу
прекрасную „лку. Как я, он станет топтать поваленное деревце, все
подвешенные к нему игрушки: сари и третий глаз, шляпку-тюрбанчик и вуалетку,
колечки и браслетики... Под его жестоким каблуком - костыл„м и железным
протезом, так представилось мне - захрустит и перестанет издавать звоночки
сам серебряный „лочный шпиль: жаннин птичий смешок... Кто знает, думалось
мне, не растопчет ли он в ослепляющей жажде разрушения и других, не только
одну Жанну, но и вс„ ему дорогое, скрипя сорванными тормозами и гремя
металлом протеза, кашляя и задыхаясь, не накинется ли он на меня, на Ю, на
Ди, или даже на Ба?
Наверное, я здорово испугался, если мне на ум пришли эти, совершенно
противоположные начальным, соображения. Теперь мне стало ясно, что удержать
отца от такого нападения можно лишь одним способом: заранее раскрыть перед
ним суть открытого мною секрета. Самому рассказать ему вс„. Не стоять
насмерть - а объявить о сдаче. Открыть ему замочек, отдать ключик от ящика,
в котором было заперто от него то, чего он желал. Таким образом я переш„л в
своих вычислениях от сложения к вычитанию, показав всем ещ„ сомневающимся,
что подготовлен к школе совсем не так уж плохо.
Интересно, что и столь противоположные начальным мысли не разрушили, а
укрепили вс„ то же мо„ самомнение. Как ни странно, но и теперь, после
уменьшившего е„ вычитания, их сумма гласила: а ключики-то, вс„-таки, у меня!
Ощущалась эта сумма так: я владею ключиками и могу распорядиться по своему
усмотрению, я - хозяин ситуации и всех е„ участников, я д„ргаю все ниточки и
управляю событиями. Что это было - развивающееся наследственное уродство,
персональное сумасшествие? Нет, я просто взрослел. Не зря же мне в ту же
минуту стало ясно и то, что борьба и согласие - хоть и с самим собой - одно
и то же. Мне стало ясно, что можно истекать любознательностью, упрямством, и
в конце концов жаждой разрушения, истекая в то же время покорностью
обстоятельствам, любовью к разрушаемому и просто кровью. Конечно, в
записанном на бумагу виде все эти важные вещи оказываются чрезмерно
длинными, несмотря на старания свести их к минималистским жориным образцам.
В действительность же они вписаны иначе: в виде мельчайших, мельче самого
Жоры, "с, над под, между, за..." То есть, мои размышления заняли на самом
деле куда меньше места, чем это может показаться теперь, не больше, чем его
занимает любая уже прожитая жизнь. Потому-то смерть, бездонная бочка, так
легко их вмещает, все, сколько бы их ни было.
Так вот оно что!... успевает произнести или намерена произнести жизнь, и
вот, она уже заключена в бочку. Так вот оно что, в это же кратчайшее,
лиш„нное глаголов и существительных выражение, а о прилагательных и вовсе
следует забыть, вместил и я тогда вс„ то, что теперь заняло страницы. В
ответ мне звякнул смех-колокольчик, - какая-то, право, комната смеха, а не
бочка! - сверкнули „лочные бл„стки сари, подмигнул третий глаз. Тоже так
коротко... короче не бывает.
- Это ты меня бь„шь по почкам, - прошипел мотобой. Его лицо стало похоже
на разбитую фару: различной формы осколки - разные выражения, но одного и
того же, одновременно. - Ты знаешь, куда бить.
- Твои уроки, - напомнила Жанна.

- Не перегибай, а то я... я придушу тебя! - вдруг заорал он.
- Да ты просто боишься, - с ясной улыбкой сказала она. - Ты боишься, что
все узнают, какой ты подпорченный... мотобой. Боишься, что тебе понизят
ставку.
- Молчать! - рявкнул он и пнул свою машину. Она с грохотом повалилась
набок. Ибрагим, сидящий совсем рядом, не пошевелился. Это была жуткая
неподвижность.
- Но главное, - продолжала Жанна, - боишься, что узнаешь это окончательно
ты.
- Нет! - Назарий лягушачьим движением пнул лежащую машину, и в ней что-то
хрустнуло, подобно стеклянной виноградной кисти с „лки, угодившей под
каблук. - Я-то не урод, ты это запомни, мои увечья излечимы. Я ж такой не
навсегда. Мы должны подождать, пока я не приду в норму, мне обещали, если...
- Когда тебе выгодно - ты говоришь одно, а невыгодно - совсем другое.
Между прочим, это и я заметил, кто угодно заметит это.
- Чего ждать? Я-то ничего не боюсь. Это ты боишься всего, я знаю: всего,
всего. Своей вот этой машины, администраторов, публики, бочки, работы,
потому ты и произносишь это слово с таким обожанием, что от него уже тошнит:
ра-бо-та. Ты боишься, что тебя кто-то поставит в ряд с теми, кого ты
называешь уродами и бездельниками, но больше ты боишься самого себя: боишься
убедиться, что ты такой же маленький человек, как и все. Что потасканные
барышни из публики похлопают и скажут: ах, как он мил, этот... летающий по
стенам бочки карлик! А я и этого не боюсь, потому что во вс„м уже убедилась.
Да, убедилась, только что ж из того? Я и такого... люблю.
- Не ври, таких не любят, - мотобой сделал шаг в е„ сторону, - так не
бывает, не может быть.
- Что же делать, - вздохнула она, - если так есть.
Тут лицо е„, такое ясное, словно светящееся, заколебалось, окуталось
туманчиком, газовой вуалькой. Мельчайшие волнышки пробежали по нему и оно
сложилось в мучительную, и мучительно мне знакомую гримаску. Т„мнорубиновый
третий глаз заблестел, казалось, налился светлой кровью: капельки пота
выступили на н„м. А два других вспыхнули ж„лтым светом, преисполнившись
напряжения, и я услышал глубинный, будто подземный, гул борьбы. С кем? С
самой собой, самой собой... Она сморгнула намочившую ресницы влагу, закусила
губу - и волнышки помчались по е„ лицу в обратном направлении, вот и вс„,
чего она добилась этой борьбой. Кроме того, конечно, что знакомая гримаска
стала вполне узнаваемой, родной: смесь л„гкой скуки и пудры, рыжеватой
бледности и смуглоты, кофе и молока, слоновой кости и серебра -
полуснисходительная гримаска Ба. Борьба окончилась, волнышки на жаннином
личике застыли в последней е„ позиции, прихваченные заморозками, и Ба
запечатлелась в н„м навеки.
- Так есть, - тихо повторила Жанна, - что ж с этим поделаешь?
- Нет, - с ледяным спокойствием возразил мотобой, будто и его измучила
жаннина борьба. - Этим ты меня не купишь. Ты ошибаешься, я не боюсь, но я...
не желаю.
В его лице отразилась теперь, с запозданием и в ускоренном, сокращ„нном
варианте только что закончившаяся жаннина борьба. Он весь напрягся и
покончил с нею в один миг.
- Шлюха, - ч„тко выговорил он. - Это тво„ брюхо не от меня.
- Поди сюда, - сказала мне Жанна.
Я подош„л. Она обняла меня за плечи и подвела к калитке.
- Беги домой, - посоветовала она. - Там уже, наверное, паника.
Она подтолкнула меня и, при всей нежности этого толчка, я выпал из бочки
во внешний мир безвозвратно. И тогда из мира внутреннего до меня донеслось,
или мне это послышалось:
- Прости.
Мне не было дано времени решить, о прощении ли ид„т речь или прощании:
ещ„ тише - очевидно, уже отвернувшись в другую сторону - она сказала голосом
чужим и одновременно более, чем знакомым:
- Даже от тебя я этого не ожидала. Это мне урок, на будущее.
И мне стало не до решений. Подумать только, как им всем далось это
будущее! Все эти их надежды, ожидания... зачем они все так цеплялись за них,
за возможное - и совершенно призрачное существование потом, в другом времени
и мире, которых могло ведь и не быть! Которых нет, мог бы добавить я, если б
знал это. Но они цеплялись за это будущее так, словно оно обладало
неограниченной вместимостью, и в него можно было свалить, кроме надежд, и
все поступки, ошибки, ужимки, удачи, тепло и холод, улыбки и сл„зы, весь
свой драгоценный теперешний скарб. Что ж поделаешь, это так человечно, так
нормально... Да, они не были уроды, и потому так страшно ошибались: урод
точно знает, что у него нет иного будущего, кроме настоящего. Он жив„т без
надежд, и стало быть - не получит по носу, пытаясь втиснуться со своим
скарбом в тот только ещ„ поджидаемый - а уже доотказа переполненный трамвай.
Он жив„т настоящим, он всегда в выигрыше: он выигрывает спокойствие души, то
есть, привычный ад. О, родные, вот бы и вам признать, что вы все уроды! И вы
бы тоже выиграли... Какая, собственно, польза от упорного отрицания столь, в
сущности, милого свойства? Е„ нет, разве что посчитать пользой благосклонное
отношение соответствующего отделения небесной администрации. Кроме того,
существует и неприятная опасность, что будущее окажется простой свалкой,
если все начнут сваливать в него свои надежды.

Произнесенная в защиту милого свойства речь, разумеется, тоже относится к
разряду надежд: по своей воле нельзя стать уродом. Это дело, по утверждению
отца, чисто природное: таким уж уродился, и опять же - что поделаешь. Но так
же ничего не поделаешь и с тем, что родился нормальным. И тогда: кто же на
самом-то деле урод, вот вопрос, that is the question! Бог мой, что за мысль,
что за жуткая ересь, крамола! Что же теперь - переписывать всю эту книгу
заново, или просто... отравиться?
Господи, что же это я, и на что это я так сетую... так громко, и так не
полуприлично - а совсем уж непристойно. Разве эти вопросы собирался я
решать, приступая к писанию, разве это мои вопросы? Мои вопросы совсем
другие, другими они были и тогда, когда я не умел их задать - и поздно,
наверное, задавать их теперь, когда столько времени утекло с тех пор,
теперь, когда у меня свои свойства, свои радости и неудачи, свои надежды на
будущее, свои улыбки, гримаски, обеды... нет, не в сво„м доме, а в
вагончиках-гостиницах, и холодная чужая постель. Вс„ у меня теперь - сво„,
как и полагается: каждому ведь - сво„. Поздно, и тогда... что за дело мне и
любому другому до того сгинувшего пятьдесят второго года, до всего
пропавшего, и может быть - не существовавшего вовсе времени с его ужимками и
позами, всякими его словечками и скрытыми в них смыслами, зачем их
восстанавливать сейчас? Зачем им, давно пребывающим в мире духовном рядом с
вечным духом Бориса, то есть, совершенным, такая несовершенная плоть, и
зачем же я так отчаянно взращиваю им эту плоть, ору, стучу в литавры, звоню
в колокола, нарушая административную тишину всех гостиниц этого мира, всех
е„ коридоров и этажей, номеров - зачем ты это делаешь, урод, спрашиваю я
себя, с кем ты лукавишь в одиночном-то номере?
Глядя на сво„ отражение в гостиничном мутном зеркале, я говорю себе:
глянь в окно, дурень. Не глазей на себя, как прыщавый мальчик, тебе должно
быть уже стыдно это делать. Не ломайся, девочка, говорю я себе, скажи прямо:
ты вопишь так, потому что речь ид„т не о каких-то там туманных вопросах, а о
ясных ответах, о деле давно реш„нном. Речь ид„т о любви.
Эти вопли... они сами - ответ на жестокое заявление небесной
администрации: ваш номер не первый, а семнадцатый, да и ключ, извините,
давно утрачен. Поговорим, так сказать, об утраченной любви.
Не прячься от себя в гальюн, говорю я себе, именно dort... там ты с собой
и встретишься. Ты отлично знаешь, что все эти вопли и речи, упиханные
многозначащими возгласами и малозначащими частицами, всезначащими мычанием и
хрюканьем, а также ничего не значащими названиями предметов и действий, о
названиях свойств следует и вовсе молчать, надел„нные всеми знаками
препинания - и самими препинаниями, заиканиями, заполненными кашлем паузами,
все эти песни не о любви. Они - вместо не„, утраченной навеки, они - само
тело любви, они - это она. Эти Lieder - м„ртвая, без малейшей надежды на
будущее воскресение, плоть твоей любви, говорю я себе. Ну, и хорошо.
Хорошо, я не стану ломаться, не буду прятаться. Все эти слова суть тело
моей невылупившейся любви к Жанне. Моей чахоточной, нервной, так и не
явившейся на дневной свет из чрева малиновой ночи пятьдесят второго, любви.
Да, если не ломаться, то признать вс„ это совсем легко.
Жанна Цололос... Одного только признать нельзя: что можно е„ не любить.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

- Я знаю, что мальчику можно и нужно, - объявил Ю. - Ему обязательно
нужно сходить в кино.
На первое был бульон с пирожками. Между зеркальцами жира в тарелках
горбатились огромные кл„цки, присыпанные укропом. В столовой было прохладно,
а снаружи, в створах полуприкрытых ставен переплавлялся в вечер день.
- Чтобы посмотреть фильм "Прелюдия славы".
- Уместней посмотреть "Два бойца", - сказал отец. - Тебе тоже.
- В такую жару холодный свекольник был бы уместней их обоих, - заметил
Ди.
- Я полагала, он вам надоел, - возразила Ба.
- В сорок седьмом, я помню, была такая же жара, - сказала Изабелла. - У
меня тогда каблук сломался, вонзился в асфальт и... Первые туфли с каблуками
в моей жизни, и вот так, в первый же день: ть-ю-ю!
- Во второй, - поправил Ю. - Я помню.
- Это у Жанны во второй, - возразила Изабелла, - и не туфли, а босоножки.
Они прилипли к асфальту и порвался ремешок.
- Я думаю, вс„ это кончится бурей, как в сорок седьмом, - попытался
загладить свою оплошность Ю.
- Не бойся, - успокоила его Изабелла, - бури не будет. Сейчас не сорок
седьмой, и ты, вс„-таки, уже мой муж, а не жаннин.
- Вот взял бы, и сводил мальчика в кино, - возвратила разговор в
проложенную колею мать, - сам. Пока у тебя отпуск не кончился.
- Завтра последний день, - заколебался Ю, - и педсовет назначен на
завтра... Сентябрь уже на носу.

- Да, на носу, - согласилась мать. - Нам вот-вот переезжать, полы в
квартире уже почти высохли. А скажи, пожалуйста, ты на кого намекал, говоря
про фильм? Это я, что ли, должна вести его в кино?
- Раз в году и ты можешь это сделать, - заметила Изабелла. - Ты же
мать... почему же нет?
- Потому что от вашей жары я к вечеру валюсь с ног, - объяснила мать. -
Ещ„ прикажете и после работы сидеть в душегубке.
- А мальчику было бы полезно, - настаивала Изабелла. - Я видела этот
фильм.
- Почему же ты не прихватила его с собой? - спросил отец.
- Между прочим, и там речь о мальчике, который мечтал стать музыкантом, -
вмешался Ю, - правда, дириж„ром, а не пианистом.
- Хм, они думают, что я об этом мечтаю, - пробормотал я.
- А что, - отец внимательно осмотрел меня, - возможно... это неплохая
идея.
- Пойти в дириж„ры, - скептически подтвердила мать, - отличная идея.
Пусть и меня научат.
- Нет, - отец мокнул пирожок в бульон, - пойти в кино.
- Неужто... ты собираешься пойти в кино! - изумилась мать, не отводя
взгляда от этого пирожка. - Что, в самом деле? Да оставь ты эту дрянь, куда
ты е„ су„шь... Послушай, не смеши людей. Может, ты ещ„ собер„шься в тиянтир?
- А чего, - ответил отец, - в кои-то веки... Что скажешь, сходим завтра?
Не знаю, какая нужна прелюдия славе, но чтобы пойти нам в кино - нужна
была именно такая. Мне уже давно хотелось пойти в кино вечером, это ведь
совсем другое дело, нежели ходить туда дн„м. Разница между дневным и
вечерним сеансами подобна разнице между забегаловкой, где в обеденный
перерыв, бывало, питался отец, и рестораном на Большом базаре. А музыка в
фойе кинотеатра! Е„ нельзя сравнить даже и с ресторанной. Своим внезапным
решением отец сразил не только мать, но и меня: назавтра к вечеру я без
напоминаний надел парадные бриджи, священное дело. А он, священный ужас,
приш„л с работы в восемь!
Осознав этот факт, мать как-то странно крякнула, хрюкнула, потом быстро
накрасила губы, уложила косы в корону, укрепила е„ шпильками... И ещ„ через
пять минут мы уже стояли у входа в кинотеатр с купленными билетами, благо, и
этот аттракцион находился в нашем же квартале. Вход в фойе перегораживала
вертящаяся стеклянная дверь, за нею стояла, перегораживая проход - или
разделяя его надвое, толстая колонна. Ничего подобного я не видал больше
никогда, о, какая жалость... С портала над входом клонились к нам две
мраморные головы в шлемах с крылышками. Я уже знал этого Гермеса,
покровителя торговли, благодаря педагогическим усилиям Ю. Удвоение
божественного портрета свидетельствовало о некоторой неуверенности в
покровительстве богов первоначальных владельцев здания, банкиров врем„н
демократизации монархии. И верно, после их банкротства в здание въехала
торговая палата, а после не„ - и заодно революции - тут открылся нэпманский
магазинчик. После всех революций и войн свято место занял кинотеатр.
Говорят, ещ„ позже тут снова открылся магазин, но дальше этого дело назад не
поехало: торговая палата так и не объявилась.
Мы стояли перед вертящейся дверью, при каждом обороте из не„ несло
духотой и музыкой. Этим и объясняется то, что мы поджидали сеанса снаружи. У
отца был предельно усталый, замутн„нный вид, словно он и впрямь посетил
тиянтир. Он не обрушил на меня ни одного из своих вопросов или приказов,
возможно, уже сожалел о содеянном. Мать, напротив, выглядела очень ярко и
молодо, и не пропускала ни одного взгляда, обязательно бросаемого на не„
проходящими мимо. Поначалу я не очень прислушивался к тому, о ч„м они так
отрывочно беседовали, билеты-то были куплены, вс„ в порядке, если не считать
того, что я предпоч„л бы ждать сеанса внутри, поближе к оркестру. И потому
слишком поздно активизировал свои локаторы: разговор уже набрал скорость и
накал.
- ... по всей видимости, с икрой, - раздраж„нно сказал отец.
Вот это-то "с икрой" и заставило меня обратить к ним уши. Я уже успел
полюбить кетовую икру, да и сейчас не отказываюсь, если предлагают.
- И это теперь модно, - заявила мать. Она уже не казалась такой молодой.
- Тогда понятно, почему ты сегодня так рано с работы.
- Ну почему же: модно, - вздохнул отец. - Даже в такой день не можешь
обойтись без твоих шпилек. Лучше бы подумала, как нам теперь быть. Как
сообщить об этом моим... нашим. И, Господи, как сказать об этом Ба!
- Подумала, я? - запрокинула корону мать. - Ах, да, конечно: это
герцогиням можно ни о ч„м не думать. Конечно, таким, как они, это делать
позволено, а таким, как я - нет. Мне поручают об этом сообщать.
Мне стало неинтересно: они опять спорили о графине Шереметьевой, да
никогда не будет ей земля пухом. Как им не надоело, спрашивал себя я,
только... прич„м же тут икра?

- У тебя совсем нет сердца, - упрекнул отец.
- Если я не играю в их модные игры, значит у меня нет сердца, - сказала
мать. - Это твоя логика. А если я возьму, и вдруг тоже сыграю? А, ч„рт, как
это вс„... неприятно.
- Ну и словечко, - поморщился отец.
- Снова следствие, - продолжала мать, - это надо ещ„ пережить. А твой
Кундин, конечно, и тут тебя подставил, да? Небось, уже заболел, чтобы не
вскрывать самому?
- А... зачем следствие, - вяло отмахнулся отец, - и так вс„ ясно.
- Ага! - вскричала мать. - А со Щиголем не вс„ было ясно? Но его ты
вскрывал. Значит, на этот раз оформите акт без вскрытия? Вс„ понятно, тебе
представился долгожданный случай.
- Что понятно? - пожал плечами отец. - Следствия, может, и не будет, это
не мо„ дело. А вскрытие будет. Завтра.
- Конечно, это тво„ дело!
Тут взгляд матери упал на меня, и она замолчала. Отец тоже осмотрел мои
настроенные локаторы.
- Ладно, - сказал он. - После договорим... Пора заходить, осталось две
минуты до начала.
В киношке была жуткая жара, и я плохо помню фильм. Помню только, что
пацан - главный герой - был очень противный. Я едва дождался конца и с
облегчением вынырнул на заметно охладившуюся улицу. Уже совсем стемнело. Мы
не очень, почему-то, спешили: вместо того, чтобы пройти дворами прямо к
нашему дому, отец пов„л нас в обход, вокруг квартала. Я пл„лся впереди, они
ещ„ медленней плелись за мной... Поскрипывал позади протез, постукивала
палка. Пацан в фильме, конечно, был омерзителен, никаких сомнений, но не он
- что-то другое вс„ же обеспокоило меня в увиденной истории, или во вс„м
нашем походе. Может, музыка? А, вся музыка мира...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Тогда-то мы и вспомнили, что один из ересиархов заявлял: mirrors and
fatherhood are abominable, ибо они приумножают действительность.
Х. Л. Борхес
... не имеет ровно никакого значения. Что сталось бы с этим миром, если б
его покинула музыка? По словам Ю, так спрашивает... нет, как ни странно - не
Пушкин. Не Пушкин, но уродившийся ему подобным другой писатель спрашивает
так, и не жд„т ответа. Ответ представляется ему таким ясным, что, в
сущности, в н„м и нужды нет. Из-за этой ясности и сам вопрос не вызывает
болей, только оставляет горечь на языке. Можно его задавать сколько угодно
раз, от горечи этого вопроса, да и от ответа на него не умирают.
И правильно делают, ничего бы в этом случае с миром не стряслось. Совсем
не то - мой случай... Что такое "нас покинула музыка" перед "меня покинула
Жанна"? Не более, чем игра изнеженного ума перед искаж„нным презрением к
нему лицом факта. Меня покинула Жанна: she died, sie starb, elle est morte,
anno Domini 1952 она умерла. Факт презирающий: она бросила меня. Плевать на
горечь, мне больно, вынести такое презрение почти невозможно, и потому -
хватит об этом. И никаких, пожалуйста, вопросов.
Утром, на следующий после похода в кино день, сразу после завтрака, когда
отец уш„л на работу, я ускользнул от заботливо прост„ртого надо мною крыла
Ба. Иначе сказать, от занятий музыкой. На последствия, превосходящие, быть
может, последствия рефлекторного плевка в зеркало, я теперь наплевал
сознательно, так и сказал себе: а, плевать. Ничего с миром не станется.
Бдительный стражник этого мира, Ю, тоже прозевал мой побег. Я уш„л от него
ч„рным ходом через чулан, палисадник и Большой двор, прорвавшись сквозь
завывания моей шайки, буханье мяча в стенку гаража и взрывы лампочек. Меня
провожали криками: ч„ дрыгаешься, мабуть - стырил ч„, вынеси сахару
посмоктать. Я не отвечал, и, может быть, именно в этот миг судьбы наши
окончательно разошлись, ещ„ одна поляризация состоялась. Ограбление ларька,
колония для малолетних, а после - правилка и нож между р„брами, вс„ это
отныне осталось на другом полюсе. А на мо„м... Несомненно, я находился в
шоке, если единым махом разрушил вс„, что создавалось с такой
кропотливостью. Внимательный глаз обязательно бы заметил мо„ ненормальное
состояние, только вот - где было найти в тот день такой глаз? Но хватит и об
этом, я поступил преступно и у меня нет оправданий. Меня не в чем себя
убеждать, я и так знаю: на том, их полюсе мне было бы не так больно, даже и
с ножом в р„брах. Моя рана намного глубже, но я е„ заслужил. Она - моя.
День обещал стать самым жарким в это лето. Несмотря на ранний час, улицы
не ещ„ - уже были вымершими, как и территория областной больницы, у забора
которой пристроилась судебная экспертиза и морг. Бешеные зел„ные мухи,
смахивающие на самол„ты-истребители, а их я хорошо знал по кинофильмам,
атаковали коридорчик, в который выходили двери канцелярии, лаборатории и
прозекторской. Первые две были плотно прикрыты, и это меня вполне
устраивало. Сидевшие за ними ласковые девушки - вот уж в ч„м не было сегодня
нужды. Я приш„л совсем за другим, по другому, первейшему - и потому совсем
не ласковому делу. Из канцелярии доносились пулем„тные очереди пишмашинок,
над головой звенели мушиные крылья, а из приоткрытой двери прозекторской
выползал зуд ламп дневного света и абсолютно сладкий, лиш„нный как горького,
так и кислого привкуса, тошнотворный дух. Марлевая занавеска, прикрывавшая
просвет двери, ритмично покачивала одним своим углом на слабом сквозняке:
камешек, зашитый в этот угол для его утяжеления, вывалился. Я приник к
просвету, упрашивая в душе - кого же? - чтобы мне позволили остаться
незамеченным. Может быть, это и была первая в моей жизни молитва.

Отец уже приступил к работе. Сквозь марлю я видел его туманный силуэт и
слышал резкий голос, на подкладке бархатного тембра его помощника - особенно
резкий. Я присел на корточки, прижался плечом к косяку, и отогнул угол
занавески.
Они стояли друг против друга, между ними был стол. Металлическая
отполированная его поверхность отражала не свет, а сами трубки ламп, как
зеркало. Продолговатые зайцы сидели и на мокрых руках отца, обнаж„нных по
локоть, и на его лбу. Глубокие тени отлепили сложный рельеф уха, обращ„нного
в мою сторону. Перед ним на столе лежало тело, пятками тоже в мою сторону.
Смуглость его кожи не сумели отбелить даже лампы дневного света. Они
напряж„нно зудели, как электросч„тчики, как мушиные крылья, но были
бессильны скрыть желтоватый нал„т на пятках лежащего тела, зато успешно
вызвали у меня головную боль. От их морганья, или от неудобной позы, при
которой пальцы болезненно упирались в носки туфель, ступни мои заломило.
Свернувшиеся трубочкой горячие трусы врезались в промежность. Далеко-далеко
за желтоватыми пятками лежащего на столе тела - их намазали йодом, решил я,
ведь они же такие розовые, я помню! - вздымались два молочных холмика с
почти ч„рными сосцами: по контрасту. Холмики отделял друг от друга овражек,
переходящий - опять в мо„м направлении - в затен„нный короткой порослью
треугольник. Между холмиками и порослью, по-видимому, и находилось поле
деятельности отца.
Он возделывал свой огород стремительно: скальпель блеснул раз-другой, и
словно заст„жка-молния раскрылась, следуя движению его руки. Словно лопнул
обтягивавший тело на столе комбинезон, оно сразу растеклось и приняло иную
форму, будто и не было никогда плотным, раз и навсегда слепленным
образованием, будто оно было не плотью - а жидкостью, лишь на миг
призастывшей в таких очертаниях, и вот, в следующий миг уже, переструившейся
в совсем другие. Будто вся оставившая его, бросившая его жизнь была всего
лишь тот, предыдущий миг.
Разъехавшаяся молния приоткрыла то, что до сих пор скрывала: мир
блистающий, но поразительно немногоцветный, в общем - жуть, какой
монохромный. Мне хотелось увидеть его именно многоцветным, но нет, то ли
лампы дневного cвета навязали ему свой оттенок, оттенок сероватого желе, то
ли он сам обманул мои ожидания. Но вс„ же он играл радугами и бликами,
зайцами, скакавшими по этому росистому мирку так же свободно, как по
амальгаме зеркалец самых разнообразных поверхностей: прямых, искривл„нных,
сложно совместивших то и другое, целых и разбитых вдребезги. Монохромный
серо-голубой свет делал эту внутреннюю, сложноватую жизнь упокоившегося тела
простой, строгой и гармоничной, минималистски аскетичной. Так выглядит
наряженная „лка, несмотря на разнообразие игрушек, в целом сохраняющая
строгий, и даже чопорный вид. Однообразный свет приводил в согласие
противоречивые элементы и этой, рухнувшей и теперь лежащей на столе в
ожидании выноса „лки, подобно тому, как приведены в согласие различные
звуки, составляющие один аккорд. Но если прислушаться и присмотреться, в
этом аккорде доминировал серо-бурый оттенок, с вкраплениями в него более
т„мных пятен. Потому содержимое раскрывшейся раны больше всего было похоже,
вс„-таки, не на „лку, а на содержимое казанка на кухне Ба, когда она сама
готовила кисло-сладкое жаркое, не доверяя Вале в таком тонком деле.
Отец тоже не слишком доверял помощнику в сво„м, по-видимому - сегодня
необыкновенно тонком, деле. Он сам взял пилу и сам сделал пропил в дальнем
углу раны. Звуки нисколько не походили на те, которые производил Ю, пиля
дрова для нашей печки. Пила не пела и не повизгивала: скрежетала. Помощник
придерживал тело в нужном положении. Несмотря на его старания, желтоватые
пятки ездили по столу вправо-влево, обе вместе, не разъезжаясь. Отец отложил
пилу, взялся обеими руками за края пропила и рванул их. Раздался звучный, с
морозцем, треск. Отец передохнул, положив локти на бока лежавшего под ним
тела, потом шумно выдохнул сжатый воздух и рванул ещ„ раз. Пропил, подобно
устричной раковине, вывернул наружу сво„ содержимое, студ„нистую субстанцию.
Отец ткнул в субстанцию пальцем, и палец наполовину погрузился в не„.
Потом он сунул в рану обе ладони и стал выбирать из не„ содержимое,
швыряя его под стол, в огромный таз. По отцовым локтям, а после - на стол,
стекали т„мные ручейки. Движения отца были резки, мощны, но вместе с тем и
грациозны. Они были отработаны до совершенства, оценить изящество его трюков
смог бы и не знаток. Он плавно продвигался вдоль стола, чуть приволакивая
протез и наваливаясь всей тяжестью, задерживаясь вдвое дольше на здоровой
ноге: так мастера своего искусства пробегают по треку полный круг. Сч„т на
три, не марш - но вальс. Вальс отца не отличался броскостью штраусовского,
это был по видимости не такой блестящий, зато крепкий и строгий, экономный
шубертовский лендлер. Аккомпанемент вполне соответствовал ему: звон и
шарканье протеза, пальба пишмашинок и мушиный р„в. Мясные хлюпанья и
шмяканья из таза.

Т„мные ручейки, стекавшие и по животу лежащего тела, соединившись в один
поток - залили треугольник ч„рной поросли, так хорошо подч„ркнутый сероватым
фоном, и он тоже приобр„л общий буроватый оттенок. Один руче„к устремился к
помощнику, и тот вытер его тряпочкой. А ещ„ один, самый настырный,
просочился сквозь поросль и впитался между неплотно сдвинутыми б„драми тела.
Во вс„м этом было поразительно много жидкого, и было так странно: до тех пор
я был уверен, что жидкость - это нечто живое, во всяком случае, примыкает к
живому... А тут вс„ наоборот. С другой стороны, разумеется, лежать на этом
столе и значило: вс„ наоборот. Лежать вне какой-либо кулибки, совсем
голеньким, почти уже и без кожи, вывернутым, собственно, наизнанку! Уже без
"утро вечера мудренее", без надежд на новый оборот, или на худой конец -
поворот назад, к тому, как было до последнего оборота, без упований на
прошлое и будущее: теперь уж навечно так лежать, совсем наоборот.
- Я что им - повитуха! - внезапно закричал отец, и я задрожал. Помощник,
кажется, тоже: он даже отступил от стола, на шаг. Сама музыка этого мира,
звон пишмашинок и мушиных крыльев, этот гармоничный ему аккомпанемент
прервался, покинул его. Вскрик отца ударил и по е„ нервам - и струны эти,
дрогнув, порвались.
- Видал? - чуть спокойней продолжил отец, вертя в пальцах какой-то
слизистый мясистый узел. - Ну так и валяй дальше сам.
- Я мог бы и вообще вс„ сам, - пробормотал, снова приблизившись к столу,
помощник.
- Поторопись, - сказал отец совсем спокойно. - Скоро настоящие
родственники явятся. Жара.
- Успею, - пообещал помощник.
Отец и сам никуда не торопился: продолжал стоять, упираясь кулаком в
стол. В этом кулаке, по виду таком же крепком, как если бы в н„м была зажата
привычная рукоять палки, теперь не было никакого напряжения, только одна
усталость. Наверное, поэтому он и соскользнул с жирной закраины стола. Отец
недоум„нно глянул на него, поморщился и резко повернувшись - зашагал к
рукомойнику. В раковину ударила ж„сткая струя.
- Напомнишь Елене Анатольевне о гистоанализе, - велел отец раковине.
Помощник хмыкнул, но спохватился - и кивнул. Я тоже спохватился: пора было
убираться отсюда. Тем более, что скоро появятся настоящие родственники.
Я с трудом выпрямился: ноги затекли. Хрустнул позвоночник. Мухи
совершенно осатанели, пикировали, норовя залететь в мой открытый рот. Меня
пошатывало от сладкого духа, сгустившегося в коридоре. Машинки за дверью
канцелярии вдруг снова взорвались истерическими очередями... Я вспотел от
испуга и выскочил во двор. Солнце сразу оглушило меня, удар приш„лся точно в
темя. Я бр„л по тротуару, с утра уже вязкому, и удивлялся тому, что меня
совершенно не мутило. После того, как я достаточно наудивлялся, само собой
пришло объяснение: тренировки сделали сво„ дело, я победил себя. Это была
небольшая, но очень важная победа. Я больше не буду блевать, так определил
е„ я. Стояла настоящая кислая жара, и кислота постепенно вытеснила из моих
ноздрей остатки тошнотворной сладости.
Жанне было бы приятно узнать о моей победе, думал я. Она-то поняла бы е„
смысл. Мне вдруг захотелось увидеть улыбку, которую бы вызвало у не„ мо„
сообщение. Ничего другого, только улыбку. Улыбка - е„ смысл, так думал я.
Куда же теперь денется этот смысл? Куда деваются все смыслы, когда
содержащая их форма растекается по металлическим столам, или по любому
другому ложу? Или смыслы тоже не вечны, как и избавленная от них,
выпотрошенная форма? Можно ли, наконец, распилить и выпотрошить сам смысл?
То, что мешало улыбке явиться передо мной, мешало и мне вообразить эту
улыбку. Что-то воевало, таким образом, на два фронта: против не„ и против
меня. Я, собственно, знал - что: между мной и улыбкой стоял образ того
треугольного палисадника, поросшего короткой травкой, в корнях свернувшейся
колечками - а остренькими вершинками стремящейся к своему жалкому солнышку:
к лампам дневного света. И они, навстречу, подмигивали молоденькой,
стремящейся к теплу травке. Этот образ был так ч„ток, что я почти ощущал его
кожей, он явно родился не в области зрения - о, ты, обманчивая этимология! -
а в царстве осязания. Эти ощущения были мне хорошо знакомы, я испытал их,
когда коснулся шерсти тех двух медвежат на Большом базаре, втайне от их
матери. Шерсть оказалась неожиданно ж„сткая, я этого совсем не ожидал по е„
виду, как не ожидал в другом месте, в иное время, такой тяжести от
маленького пистолетика. В той тяжести, и под этой шерстью ощущалась крепкая
жизнь, дохнувшая на меня таким древним ужасом, что я не удержался - отд„рнул
руку, словно опять уронил пистолетик, и даже отпрыгнул в сторону. Потом,
конечно, я привык к этому ощущению, и перестал ожидать от медвежат
исполнения не присущей им роли: быть увеличенной моделью плюшевых мишек под
какой-нибудь „лкой. Они не игрушки, сказал тогда я себе, с новым чувством
почтения к ним... и к себе тоже. Один раз я видел двух медвежат, записал
тогда я, они были большие и я стал их уважать. Уважать... да, нечто вроде
уважения вызывал во мне и поросший короткой травкой треугольник, маячивший
между мной - и жанниной улыбкой.

Но улыбка тоже маячила передо мною, как притягивающий меня магнит, и,
хотя я двигался по направлению к ней, но очутился почему-то на Большом
базаре. Очнулся от переполнивших меня ощущений я лишь тогда, когда понял,
что стою в бочке, на самой е„ середине. Перед сидящим на корточках, и из-за
этого - одного роста со мной, Ибрагимом. Это поразило меня ещ„ больше, чем
отсутствие тошноты: Ибрагим никогда ещ„ не сидел на корточках! Во всяком
случае, при мне. Это могло бы стать самым потрясающим номером из тех, какие
можно увидеть в бочке. Для знатока, разумеется.
- Ибрагим, - осевшим голосом позвал я, как раз такой знаток. - Ты что...
тут делаешь?
Это было ещ„ нелепей, чем если бы я сделал затяжную, бесконечную паузу.
Ибрагим повернул в мою сторону лицо, и я испугался: оно напоминало...
напомнило мне кукиш, сморщенный кукиш. Не глянцево-щекастый дед-мороз,
упакованный в зеркальную бумагу, смотрел на меня - одна лишь сорванная с
него упаковка, смятая жестокой ладонью „лочная фольга. Эта же ладонь
смахнула что-то с измятой щеки, или отмахнулась от мухи... Ниточка усиков
искривилась... Я попытался тоже улыбнуться...
- Фу ты, - выдохнул Ибрагим.
Я прямо подпрыгнул, такая ненависть к нему захлестнула меня. К этому
смывшему обманчивый грим деду-морозу. Солнце вспыхнуло в бочке и завертелось
по е„ стенам, по новой своей орбите. В его зел„ных радугах замелькали передо
мной все при„мы, которыми тут.... которые приняты тут, и которыми бы я...
кулаком, каблуком, винчестером и наганом! Бессильная ярость бросила меня
сначала впер„д, потом назад, - я ни на миг не забывал, что мне далеко до
мотобоя, - и, как следствие, завертела на месте. Задыхаясь от не„,
разрывавшей мне грудную клетку, я тоненько пискнул, фальцетом, уверен -
недоступным и самому маленькому человеку:
- А... так?
И прихрюкнув - харкнул на то место, на то самое место.
- Вот тебе, на!.. - Тут связки мои прорвало и писк превратился в шип. -
На... на будущее. На телефон, душу с тебя! Ты-то где?.. Ты-то всегда тут!
Плевок мой, зел„ный сгусток с ручейком, оттекшим от него по инерции в
сторону Ибрагима, точнее - мой харк лежал на только что выметенной земле,
рядом с метлой, насаженной на длинную палку. Ибрагим глядел на него, и
виновато улыбался.
Я раст„р его, понятно - харк, подошвой и удрал.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

На Ба было скатертное платье, двуслойное, как клюква в сахаре, как сама
Ба: слоновая кость и серебро. И бюстики на "Беккере", с их сахарными
головками, - Бетховен, Пушкин, Мендельсон, кто там ещ„, - стояли в строгой
очер„дности, подобно слоникам, на счастье. О да, какое счастье, только
почему же набившаяся в морщинки их физиономий пыль придавала им такое
несчастное, и от того надменное выражение?
Ба открыла крышку "Беккера", немножко подумала, и закрыла. С первого раза
это сделать не удалось, крышку по пути заело, и любопытным было дано время
рассмотреть вышитую дорожку, предохраняющую от пыли клавиши из пожелтевшей
слоновьей кости: чтоб и они не приобрели надменной гримаски. Но вот, Ба
прижала крышку покрепче, и она с гулким треском захлопнулась. Струны в чреве
"Беккера" ответили на удар медным звоном. Ба ещ„ подумала, перед„рнула
головкой, и вернулась к столу.
- Изабеллы нет до сих пор, - объяснила она сво„ необычное поведение,
занимая место рядом с Ди.
- Сегодня ей можно простить, - иронически заметила мать.
- Да, - подтвердил Ю, - их... е„ мать нуждается в поддержке. К тому же,
Изабелле скоро уезжать.
- Я указала на факт, - заметила Ба, - и ничего больше.
- Словно нет ничего, кроме фактов, - подтвердила мать.
- Разумеется, есть, - примирительно сказала Ба.
- И очень многое, - многозначительно добавил Ю.
- Очень много бессердечных людей, - глядя в окно, заявила Валя. - Душу с
них вон.
- А кишки на телефон, - согласилась мать.
- Валя, - попросил Ди, - делайте сво„ дело.
- Я для вас вообще не человек, - тут же ответила Валя.
- Изабелла скоро уедет, и вы уедете, - продолжил сво„ Ю. - Прид„т осень,
и тогда почти никого не останется за этим столом.
- Осень сядет за этот стол... - вдруг поддержала его Ба. - Ничего
особенного, кончается лето. Кстати, у нас кончается л„д. Ю, тебе прид„тся
немножко потрудиться, помочь в доме. Пожалуйста, принеси л„ду из... ну,
этой... в общем, откуда обычно.
- Из лавки, - с необычной иронией помог ей Ю. - Это называется "лавка".
Слушай, а у тебя на работе нельзя взять льду?
- С чего бы это вдруг? - спросил отец. - Купи в этой самой, как е„, в
лавке. Денег, что ли, стало жаль? Я дам.
- В лавку уже неделю нет привоза, - разъяснил Ю. - И до конца месяца не
будет.

- Да ладно, - поморщился отец, - только я таскать не буду по, может быть,
понятным тебе причинам, так что потрудись зайти ко мне в морг и взять.
- Мне зайти! - поразился Ю.
- А что такое? - отец повернулся к нему, подч„ркнуто вяло. - Другие же
заходят. Не бойся, е„ уже увезли.
- Чего мне бояться, - ещ„ более вяло отмахнулся Ю.
- Какие-то ребята помогли е„ матери забрать... труп, - сообщил отец. - Не
из вашего ли они класса? Ты бы тоже мог потрудиться... помочь.
- Не знаю, из какого они класса, - потупился Ю. - Я ничего не знаю.
- Ах, тебе вс„ это так неприятно, - съехидничал отец.
- А тебя это радует? - спросил Ю. Ни следа обычной качаловской мягкости
не осталось в его голосе. - Конечно, такой любопытный случай... Ты и
вскрывал е„ из любопытства, не так ли.
- Из любознательности, - ещ„ ехидней поправил отец. - И ещ„ потому, что
есть такой порядок. Кроме того, старый Кундин болен, больше некому работать,
кроме меня.
- Рабо-о-ота, - поморщился Ю.
- Да, работа! - повысил голос отец. - А что? Не всем же повезло
присосаться к трупам... писателей, и питаться от них! Кто-то должен для вас
эту пищу и... обработать.
- А что, вс„ подтвердилось? - спросила мать.
- Да, - раздраж„нно ответил отец. - Как бы кому этого не хотелось, не ни
хоте... ни не... ч-ч„рт! Вс„ ясно: беременность, конфликт, отравление
выхлопными газами. Она сделала себе что-то вроде спального мешка из
брезента, которым на ночь укрывают там мотоциклы. Такой плотный брезент, из
него сделан и их шапито. По его определению...
Отец кивнул в мою сторону.
- ... построила себе кулибку. А потом взяла шланг, которым поливают у них
клетки со зверями, и сделала из выхлопной трубы мотоцикла отвод в мешок. Вс„
очень аккуратно. Потом завела мотор, там у них часто по ночам проверяют
моторы, никто не обратил внимания...
- Ч-ч„рт! - воскликнула мать. - Что ж у не„, внезапное помешательство
было, что ли?
- Не внезапное, - возразил отец. - Такие вещи только проявляются
внезапно, а на самом деле они от рождения. Они представляются внезапными,
потому что к ним вовремя не присмотрелись. Всегда можно найти симптомы
такого помешательства, если присмотреться. Когда люди, например, вс„ время
лыбятся без причин, другим надо бы не радоваться, а задуматься, что бы это
значило.
- Беременность, - задумчиво сказала мать. - Это точно?
- Точно, - отец сделал паузу, прежде чем ответить.
- Ч„рт знает... - совсем задумалась мать. - А может, она обнаружила у
себя нехорошую болезнь, а? Тебе бы следовало быть осторожней, а то
подцепишь, как всегда... А это ещ„ неприятней, чем гепатит. Твой сын,
кстати, по твоему примеру таскает с базара в дом всякую заразу. Я на днях
видела его во дворе с грязным помидором в зубах.
- Ч„рт знает, что! - выпалил отец, увеча вилкой кусок хлеба, лежавший на
скатерти рядом с его тарелкой. Отрываемые от него крупные крошки залетали и
на чужие территории. Все внимательно смотрели на то, как отец это делает.
- Кто же отец? - выпалил и Ю, и побагровел.
- На этот вопрос трудно ответить, - язвительно сказал отец. - Отцовство
никогда не может быть установлено точно. Потому-то многие и считают его,
очевидно, отвратительным делом, и не заводят детей.
- Мы завед„м, - пробормотал Ю, - когда прид„т время. У тебя не спросим.
- Ну-ну, - похлопал ладонью по столу Ди.
- Кто мать, ясно всегда, - продолжил отец. - А отец может быть какой
угодно, хоть и все вместе. Нашими методами не установить: кто именно.
- Себя ты, конечно, исключаешь из этого числа, - вставила мать. - Или
наоборот?
- С нами мальчик, - напомнил Ди.
- Будто нет других методов, - проворчал Ю. - А тот... мальчик, прошлый?
Которого тогда нашли в...
- Нет, - оборвал его отец. - Тот точно не е„.
- А это вашему методу доступно, - подхватила мать. - Какой избирательный
метод! Но если мать всегда можно установить, по твоим словам, то кто же в
том, прошлом случае - мать?
- Я не знаю, - сказал отец. - И какое это теперь имеет значение? Плевать
я на это хотел.
- Теперь! - вскричала мать. - Понятно. А работа, а... чувство долга, а
служебный порядок? Вчера, значит, это была ещ„ рабо-ота, установленный
порядок, а сегодня уже - какая разница, плевать? Ага, если установлено, что
тот реб„нок - не е„, то и на работу, и на порядок наплевать. Вс„ ясно, у
тебя трагедия, все светлые надежды лопнули... Ну, так чего ж тебе теперь не
наплевать вообще на вс„, на всех нас, на весь этот дом с его порядком, что ж
тебя ещ„ останавливает? Чего ж ты тянешь - ты плюнь, плюнь!

Отец и впрямь делал такие движения губами, словно собирал слюну, чтобы
посмачней плюнуть прямо на стол.
- Это он может, - мрачно подтвердил Ю.
- Ну ты, Дубровский! - вскричал и отец, но тут же спохватился, продолжил
потише и с большим презрением: - И ты, глаза и уши горздрава. Здорово вы,
однако, спелись... Прав Вольтер, когда чернь начинает рассуждать, вс„
пропало.
- Ты пропал, - сказала мать, - только ты. Подцепил, небось, уже заразу,
да? И притащил е„ в дом, чтоб и другие пропали.
- Да-да, - подтвердил отец, - да, притащил! Эта зараза - ты. А ну, вы
все, закройте свои варежки.
- Э... нет, прости, но следствие-то вед„тся официально! - с явным
удовольствием запротестовала мать. - Это не тво„ личное дело, а всей
общественности. Господи, и этот человек вс„ время спрашивает, какие у меня
основания его подозревать!
Она обвела взглядом всех сидящих за столом, приостанавливаясь на каждом,
не исключив и меня.
- Но теперь вы все видите эти основания.
- Немного поспокойней, - посоветовал Ди. - Человеку не пристало снова
становиться дикар„м, по крайней мере - в такой день.
- Мы сделали вс„, что положено, - хмуро сказал отец. - Общественность
может быть довольна.
- Ну, и что выяснилось? - спросил Ю. - Доложи и нам, мы тоже
общественность.
- Ничего такого, - ткнул вилкой в хлеб отец, - что может тебя
заинтересовать. Вс„ очень буднично, не памятник нерукотворный.
- А ещ„ какой рукотворный, - привсхлипнула мать.
- Ну почему, почему, - вдруг заговорил Ю, часто д„ргая головой направо и
чуть наверх, словно перехватив этот тик у Ба, - почему. Зачем она это
сделала?
- По-гу-уби-или! - вдруг с готовностью заголосила Валя, словно Ю подал ей
долгожданный сигнал, и тоже зад„ргала головой. - Погубили злые лю-уди!
- Валя, - мягко сказал Ди, - не мелите ересь. И уносите посуду, пора.
- А ты, - чернея, продолжил Ю, - зачем ты прекратил следствие?
- Идиот! - закричал отец. - Прич„м тут я? Следствие ведут следователи!
- Прич„м, прич„м! - закричал и Ю. - Подлеца можно и нужно было найти,
имей только желание! Что тут искать, когда есть полный набор: мотоцикл,
газы, мешок, эта, как е„...
- Кулибка, - нехорошо улыбаясь на одну сторону, помог отец.
- Подлец весь в этом виден, как на ладони! У Достоевского - и то не так
ясно...
- Окстись! - прервал Ю отец. - Филолог, да такие связи имеются между
всеми в мире вещами. А опровергаются они показаниями, слышь? По-ка-заниями.
И в этом случае все, слышь, все свидетели это делают: опровергают. Все
тамошние уроды, включая их администратора, опровергают. Ещ„ бы, они там все
в одном гешефте, кругом повязаны. Даже если все они врут, ничего не
поделаешь. Так что... дело закрыто, филолог с Бейкер Стрит. С улицы Ильича!
Можешь завести сво„, конечно, но только - где ты-то найд„шь других
свидетелей? Кто ж тебе-то что-нибудь расскажет? Ах, ты,
Достоевский-Дубровский, где ж тот человек, который бы и знал вс„ - и
рассказал бы...
А между тем такой человек был у него буквально под рукой, под левой: я
сидел слева от него. Но он не знал этого. И никто не знал. Ну и, кроме
"знал", было сказано "рассказал". А это - совсем другое дело, номер уже и не
шестнадцатый.
- Знал и рассказал, - продолжал распаляться отец. - Да, такой человек
есть...
Я весь подобрался.
- То есть, был. Знала и могла рассказать она сама. Ты бы, наконец, бросил
свои идиотские игры, братец. Пора и тебе становиться взрослым. Только кур
смешишь, а людям нормальным уже и не смешно, их от тебя мутит.
- Глотай слюни, - выдохнул я, переводя дух.
- Мальчики, - выдохнул и Ди, - не ссорьтесь.
- Вот ведь какой настырный, - не смог сразу остановиться отец, и вдруг,
будто в этот миг его кто-то ужалил, заорал: - Поч„м знать, может твоя
настырность от того, что отец реб„нка ты! И заодно мать, и заодно и другого
реб„нка! Тихоня-одноклассник...
- Ну, ты, герой, - Ю произн„с это совсем тихо, но одновременно поднимаясь
из-за стола, - герой... Ты знаешь, знаешь, как ты мне... со всем этим
надоел!
Со "всем этим" Ю часто-часто простучал кулаком по столу.
- О, как ты мне надоел, как ты всем тут надоел! Своей работой, порядком,
этим... долгом, рассуждениями, надутым превосходством, всезнанием,
первенством... Иаков! Иаков! Своей увечной логикой, цари-ицей мысли, всеми
своими увечьями, своими фронтовыми заслугами! Своим Ломброзом и
парадонтозом, и протезом! Своим голосом...

- Ю-ю-ю! - вроде бы и присвистнула Ба. - Что с тобой случилось, Ю-ю?
- Мальчики, - тв„рдо сказал Ди, - немедленно прекратите. Какая-то
дикость... так - знаете, до чего можно договориться?
- До ереси, - шепнул я.
- Нет, пусть, пусть говорит! - закричал отец. - Наконец-то вс„ станет
ясно. Пусть тихоня выскажет, что у него там в душе. По-вашему, он ещ„ не вс„
сказал, не до всего договорился, отлично. По-вашему, ещ„ не вс„ сказано,
превосходно. Вы жд„те, что он наговорит куда больше... понятно, вы знаете,
что можно наговорить, вы и сами того же мнения. Что ж, послушаем - что вы
обо мне думаете на самом деле, все вы. Но сначала... ха-ха...
Он хотел засмеяться, но закашлялся. И пока он кашлял, все терпеливо
ждали, когда ему удастся справиться с приступом удушья.
- Ха, виноват, конечно... Каюсь. Я нарушаю приличия, порядок в доме,
этот... орднунг. Да, виноват. Заслужил по носу от всего высокого общества,
нет, по ноге. Валяйте, я понимаю. Я понимаю, что я среди вас, нормальных,
урод.
- Витя, - начала Ба.
- Постой и ты! - махнул вилкой отец. Ди не спускал глаз с е„ острых
зубцов. - Я и тебя понимаю. Я всех вас понимаю. Кретин, я ведь знал, что мне
нельзя сюда возвращаться. Шесть лет - они не прошли даром. Разве я этого не
знал? После этих шести лет, да разве мне, такому, место тут, за вашим
столом, среди вас... ч-ч-ч„рт! Я же понимал, так зачем же я, урод, вернулся!
Он поставил локти на стол, подставил ладони и опустил в них лицо.
- Слушай, остались считанные дни, - заговорила мать. - И правда: наплюй,
мы вот-вот переедем. Не слушай этого кретина.
- Ты, - совсем задохнулся Ю, - ты, Венера медицинская!
Отец сжал ладонями лицо и прогладил его, от висков до подбродка, как это
делают молящиеся арабы. Щ„ки прискрипнули, мясо или сами кости. Впрочем,
ничего странного, просто он забыл побриться.
- Ненавижу, - сквозь зубы прошипел он, не глядя ни на кого. - Всех
не-на-ви-жу.
- И Ба? - спокойно спросил Ди.
- О, Господи, ч„рт! - завопил отец и вскочил на ноги.
Протез звучно топнул в половицу, раз, другой, и затопал к двери. Скользя
по тщательно нат„ртому мастикой полу, произведение Ю, отец кинулся к выходу.
На первой же ступеньке он споткнулся и чуть не загремел, но удержался на
здоровой ноге, нелепо изогнув в е„ сторону корпус, точь-в-точь бегун на
треке. Продолжая так же изгибаться, он стал подниматься по ступенькам,
кланяясь каждой из них: ставил здоровую ногу первой и потом подтаскивал туда
протез. Все внимательно наблюдали за его действиями, и никто не пытался его
остановить. Он с грохотом вывалился в тамбур. Хлопнула наружная дверь...
Первым опомнился - кто же?
- Папа, - пискнул я, - ч„ дрыгаться-то?
- Что ты сделал с его отцом, - зловеще прошипела мать, тыча в мо„ темя
пальцем. - Что ты сотворил со своим единоутробным братом, Каин.
Бледный Ю не отвечал. Он по-прежнему стоял у своего стула и постукивал по
его спинке пальцами. Вс„ медленней, медленней... пока не остановился.
- Да, как ты мог это сделать, - сказал Ди.
Преисполненными тоски ч„рными глазами Ю глянул на Ба, в е„ серо-голубые.
В этот миг, как никогда, разительное его несходство с нею и такое же
сходство с Ди, а, следовательно, - задним числом, - сходство с Ба отца,
стало очевидно и тем, кто не замечал этого раньше. Кто не придавал этому
раньше значения. Ю очень долгим взглядом посмотрел на Ба. И она... не
ответила ему своим, пусть даже и совсем коротким. А только:
- Действительно, так нельзя, - д„рнула она подбородком, чуточку, правда,
сильней обычного. - Видимо, мои уроки прошли даром. Я хотела сказать, без
особой пользы.
Ю что было сил ударил кулаком в спинку стула, и сразу сморщился, от боли.
Но тут же ударил второй раз, уже по столу, для чего ему пришлось изогнуться
над ним, подобно отцу на ступеньках. Тарелки разом подпрыгнули и зазвенели.
- Ой, - с удовольствием взвизгнула Валя, - посуду побь„те!
- Да, - заговорил, наконец, Ю, - мне так нельзя. А ему и всем другим
можно. Я тащу на себе весь дом, и мне нельзя. А ему всегда можно вс„, хотя
он в доме и не жив„т. Зато, за это я зато получил столько уроков! А ему
уроки не нужны, он и так хорош. Он и так любимец, первенец, Каин, сказала
ты? Ты спутала: Исав. Он унаследовал вс„ хорошее, я только плохое. Я ведь
чернь, он так сказал. Это так, у него светлые глаза и нос с горбинкой, а у
меня ч„рные и нос, как у негра. И губы тоже. И мозги. В этих мозгах... кто
из вас поинтересовался хоть раз, что в этих мозгах содержится? Не в тех...
Ю ткнул пальцем в сторону двери.
- А в этих! - ткнул он в свой лоб. - Вы думаете, что тут их вообще нет,
кот насикал. Иначе, кто-нибудь из вас хоть раз - да поинтересовался бы: о
ч„м я думаю, какое у меня настроение, чего мне, наконец, хочется. Но нет,
вас интересовало лишь: что я делаю для дома. Я для вас деталь печки или
полот„ра, вот что. Я второй сорт, последыш, урод, Золушка. Господи, почему я
не на десять лет старше? Столько лет трудов, и вс„ зря.

- Не зря, - возразил Ди, залезая пальцем под стекло очков, зачем? - А вот
твой брат уш„л действительно зря. И совершенно невовремя, такая дикая сцена
не должна кончиться вот так, зря.
- Его брат, - торжественно заявила мать, - он же ваш старший сын, хотя
это трудно установить и методами самой совершенной судебной экспертизы...
- Ага, это не установлено и никакими международными организациями, -
злорадно подсказала Валя.
- Ваш первенец! - воздела руки мать. - Неправда, он никогда ничего зря не
делает. Просто не в состоянии сделать. И сейчас он поступил так не зря: ему
просто некогда заниматься вашими семейными дрязгами. Он не интриган. Я тоже.
И потому - я тоже ухожу.
- Все труды напрасны, - cамозабвенно повторил Ю.
Мать поднялась, и не слишком торопливо вышла вслед за отцом. В отличие от
него, ступеньки она преодолела с изяществом балерины: неожиданно приобрела
там новую, особо холодную стать. Она точно рассчитала время своего ухода: в
горздраве как раз кончался обеденный перерыв. Так что и стать могла быть
той, которая обычно использовалась ею на работе, просто она заранее вошла в
необходимый образ, чтобы выйти на служебную сцену во всеоружии. Таким
образом, возможно, то была просто рабочая стать, ничего особенного, и это к
ней прилагалась столь жуткая, но вполне ей соответствующая улыбка.
- Нет, - почти восторженно заявил Ди, и глаза его засияли верой в
истинность этого слова. - Так это не кончится.
- Но это именно так и кончилось, - возразил Ю совсем чужим голосом.
Махнув рукой, почему-то в сторону "Беккера", возможно - сработала крепко
вбитая в него осторожность по отношению к Ба, Ю тоже вышел из столовой. Но
не по следам моей матери и отца, не через парадный ход на улицу, а
тропинкой, протоптанной им в его хлопотах по хозяйству: через чулан в
палисадник, а оттуда в дровяной сарай. Тропинкой, которую использовал для
своих побегов и я.
- Вот, - прокомментировала Валя, проводив его взглядом, - так и другим
достанется, которые тоже вкалывают, вкалывают... А толку? Кишки им на
телефон, да? Что ж удивляться, что он не заводит детей. После такого он и не
завед„т, не сможет. У него так вс„ отшибить можно. С другой стороны, оно так
лучше, дети из таких мест происходят, что лучше бы их глаза мои не видели,
душу с меня...
- Вон! - заорал Ди. И задрожали не только мы, не только дом или город:
весь мир. Краска, почти ч„рная, такая же, какая недавно выплеснулась на Ю,
залила и его лицо. Теперь уже всеми мельчайшими деталями, а не только общим
рисунком надбровных, чуточку собачьих дуг, или формой слишком больших ушей,
направлением растительности чрезмерно волосатых рук и груди, он был
поразительно схож со своим младшим сыном, как библейский патриарх Исаак с
сыном своим Исавом, о, Боже, а руки, руки-то у него Исавовы - а голос,
голос-то у него Иакова! Только он пош„л куда дальше того, когда, наконец,
раскачался.
- Вон, - повторил он, - гнусная женщина. Подите вон, на кухню. Мне -
сколько раз повторять?
- Ого! - воскликнула Валя с большим удовлетворением. - Этот дидок тоже
головку поднял. Восстание, душу с него... С таким полумерком говорить нет
смысла, я и не стану. Как ему-то удалось сотворить деток? Не знаю, не знаю.
Не знает никто. Во всех организациях - никто, ни одна душа, кишки с не„...
Вон? Э, нет, я свою пачку вафель зарабатываю честно, у всех на виду, не то,
что некоторые в своих тайных кабинетах. Что там делается, в т„мных
кабинетах, ещ„ вопрос.
Глаза Ди вылезли из очков, но тут Ба снова подд„рнула подбородок кверху и
Ди не стал раскрывать рот. Зато сама Ба, деловито и коротко глянув на меня,
вернула подбородок на прежнее место и сказала:
- Нет, ты пойд„шь вон, скверная баба.
Тут ей пришлось напрячь вс„ тело, чтобы принудить себя к продолжению.
Приложив к себе усилие, подобное приложенному к непокорной, не желавшей
закрываться крышке "Беккера", она вс„ же закончила свою мысль:
- Я тебя увольняю.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

- Увольняешь! - Ди уронил свои очки на кончик носа. - Повтори, я не
ослышался? Ты е„ увольняешь?
- Повторит-те, повторит-те, - затараторила Валя. До не„ явно ещ„ не дош„л
смысл сказанного. - И я не слышала, повторите.
- Ба, - только и смог выговорить я.
- О, Боже ж ты мой, - с интонацией мученицы взмолилась она. - Что же мне,
тысячу раз повторить такое?
Валю, наконец, прошибло: она заголосила во всю глотку и бросилась из
столовой, на самом деле вон. Застучала на кухне приставная лестница,
зашуршали на антресолях тряпки, что-то зазвякало там... Потом вс„ стихло.
И эта отравится, подумал я, теперь это модно. В доме было очень тихо. Нас
было всего трое за овальным, вдруг ставшим огромным и пустынным, обеденным
столом. На огромных пространствах этой пустыни в небывалом беспорядке были
разбросаны руины рухнувшей цивилизации, обломки старинных, канувших в
прошлое крепостей и металлических орудий, надбитые тарелки, остатки пищи,
останки всего прежнего пристойного порядка. Скатерть была усыпана крошками,
в формочках таяло позабытое всеми мороженое цвета кофе, сильно разбавленного
молоком. Из прихожей доносилось зудение обрадованной мерзостью запустения
цикады, это зудел электросч„тчик, чей голос был слышен до сих пор лишь по
ночам. Правда, так могло звенеть и без всякого сч„тчика, в моих собственных
ушах.

Ди осторожно взял нож и повертел его в пальцах. Вдруг лицо его исказилось
гримасой отвращения, он отбросил неприятный инструмент в сторону, открыл
рот... Но сказать ничего не успел: дважды квакнул звоночек. Ди склонил
голову набок и прислушался.
- Это Валя, - объяснила Ба. - Она собирает вещи и напоследок проверяет,
не выкрала ли я деньги из е„ копилки.
Ди с сомнением наклонил голову в другую сторону, и стал ждать. Звоночек
опять квакнул, и снова дважды. Лицо Ди выразило удовлетворение. Он покосился
в сторону Ба, нельзя же ему было совсем не отметить своего маленького
торжества, и улыбнулся.
- Нет, это дверь. Кто-то из наших вернулся. Я знал, что так будет. Таким
диким образом это кончиться не могло. Кто-то из них уже вернулся, а после
вернутся все.
Пока Ди вс„ это произносил, Ба в свою очередь склоняла головку набок, и
тоже - с сомнением. А когда Ди закончил свой меморандум, продолжила его:
- А я думаю, что это пришла Изабелла. Подумать только, с таким
опозданием! Но сегодня мы можем е„ извинить, не правда ли. Не хотела бы я
быть... сегодня на е„ месте. Пойди-ка, открой ей.
Я вскочил, на всякий случай, чтобы опередить Ди. Мне и самому было очень
интересно, кто бы это мог вернуться первым. Правда, у меня был свой взгляд
на этот вопрос: я-то склонялся к мнению, что приш„л милиционер с очередной
работой для отца. Я торопился - и совершенно напрасно, Ди и не думал идти
открывать. Зато я первым узнал, что мы все ошиблись в предположениях: за
дверью стояла вовсе не Изабелла, и никто из наших, и даже не милиционер,
хотя в образном отношении он бы стоял ближе всех к истине... Но дело давнее,
так что тянуть нечего:
- Привет, малыш! - сказал Сандро, сиятельно улыбаясь. - Как дела?
Отлично, позови-ка сюда свою Ба. А вам спасибо. "Спасибо" было отправлено в
спину прохожему, очевидно, помогшему ему прокрутить ключик звоночка и теперь
уходящему вниз по переулку. На Сандро была пристойнейшая, отглаженная
концертная крылатка, если угодно - пыльник. Ботинки, волосы и глаза блестели
в лунных лучах улыбки. Я был просто ослепл„н всем этим: захотел ответить
"сейчас", и не смог, из моего враз пересохшего горла не вылезло ничего
такого, что можно было бы принять за разумное, или какое другое, слово. То,
что я произв„л на свет, скорее напоминало кл„кот электросч„тчика, и я сумел
сообразить, что ничего лучшего моему горлу вс„ равно не произвести, тяни -
не тяни. И тогда я просто кивнул, цепляясь за остатки своей приличности. А
Сандро подмигнул мне: он вс„ понял.
Его подмиг вмиг вышиб из меня память о каких бы то ни было приличиях, я
помчался назад в столовую, оставив его стоять на улице перед нашей дверью! Я
ворвался туда, как... дворовой пацан, поскользнулся на ступеньках,
отполированных Ю, загремел на каблуках вниз - была бы там, внизу, „лка,
лежать бы ей поверженной в прах - а приземлился на ягодицы. Этот поступок
уже нельзя было расценить как забвение лишь приличий, это было преступление.
Тотчас последовало и наказание: бесстрастные судьи окатили меня дважды двумя
строгими, как тучи в небесах, ст„ршими преступника в порошок взорами.
- За тобой гонятся? - вопросил один из судей. - Знай, что и это не
причина для дикарского поведения.
- Там... - просипел я, потный, с выпученными глазами, сидя на полу и тыча
пальцем за спину, - там... Сандро-о-о...
Тут у меня прорезался фальцет и я пропищал:
- САНДРЕЛЛИ!
У меня вышло ничуть не хуже, чем у конферансье в аттракционе, ей Богу.
Мог бы и я неплохо зарабатывать на этом, если б платили по маркам, как
бывало прежде. Мог бы и постоять заодно в бочке... В общем, номер вышел
стоющий, билеты назад не возвращаются: не объявление о выстреле - а сам
выстрел. Услыхав его грохот, побледнела Ба, ещ„ бы, все е„ настенные
тарелочки разлетелись осколками, поразив, очевидно, и Ди. Ибо это он сказал,
а не она:
- И это не причина, чтоб так орать. Ты не в аттракционе.
А Ба - она просто рассматривала пятнышко на скатерти, но с тем же
выражением, с каким отец недавно ковырял вилкой кусок хлеба: с ненавистью.
Словно это она сама поставила пятнышко, а что? В миг моего впадения в
столовую она как раз и подносила ложечку ко рту.
- Надеюсь, - добавил Ди, - ты успел пригласить гостя в дом?
- Зачем, - ляпнул я, - вс„ равно он просит Ба выйти к нему.
- Твоих дворовых понимают прямо, когда они просят вынести кусок сахару,
посмоктать, - холодно объявил Ди, - и это правильно. А взрослого приличного
человека нужно понимать иносказательно. Пойди и исправь свою ошибку, в такой
последовательности: введи гостя в тамбур, закрой за ним входную дверь, потом
извинись и скажи, что... та, которую он желает видеть, сейчас к нему выйдет.
Я понял вс„, и прямо, и иносказательно, уроки трека не прошли даром: меня
уже не заводило в тупик такое движение по кругу. А Ди снова взял своими
блистающими чистотой руками нож и пристукнул им по столу, как молоточком, в
знак того, что решение суда окончательно и обжалованию не подлежит. Но я не
спешил с исполнением приговора, пока не произнесла заключительного слова Ба,
хозяйка дома и, следовательно, апелляционного суда. По-моему, этого же слова
ждал и человеколюбивый Ди. Сама Ба ничего не имела против, и вот, наконец,
она подняла на меня свои глаза, приветливо улыбнулась - и нежно, как пч„лка,
пропела:
- Передай ему, пожалуйста, пусть войд„т сюда.

Потом она по„жилась, словно вдруг озябла, и добавила, переведя взгляд на
Ди:
- Было бы просто непристойно... держать человека в тамбуре.
Я вприпрыжку поскакал исполнять поручение.
Сандро послушно стоял там же, где его оставили, на улице. Вс„ с тем же,
праздничным выражением фигуры и лица. Теперь уж я смог членораздельно
заявить ему:
- Прошу вас. Вас просят к столу.
Он снова подмигнул мне. Я отступил в сторону, давая ему пройти. От него
пахнуло одеколоном и ваксой. И немного горячим утюгом. Я забыл закрыть за
ним дверь, поторопившись забежать впер„д, чтобы ввести его в столовую. Когда
Сандро ступил на верхнюю ступеньку лесенки, я сч„л свои обязанности
исполненными, и влез на свой стул, чтобы оказаться лицом ко входу. Усевшись
туда, я обнаружил, что остался за столом один. Ба, оказывается, стояла у
окна в полоборота к нам, а Ди - в другом конце комнаты, у кафельной печки,
точно на том месте, где зимой располагалась „лка. Таким образом, сошедший со
ступенек Сандро оказался в углу третьем. Он оглядел всю столовую, подробно -
обеденный стол с руинами, оставшимися после пиршества, со всеми следами
разгрома, или погрома, потом коротко глянул на Ди. И только затем -
остановил взгляд на Ба. Она стояла прямо, скосив глаза в окно, спина е„
выражала невозмутимость. Она успела причесаться: в руке у не„ ещ„ была щ„тка
для волос, которую она старалась прикрыть корпусом.
- Добрый день, - сказал Сандро. - Кажется, я немного опоздал.
- Похоже на то, - Ди носом указал на растаявшее мороженое.
- Я имел в виду другое, - возразил Сандро очень вежливым тоном, но не
поворачиваясь к Ди. - Я хотел сказать, мне теперь ничего не оста„тся, кроме
выражения сочувствия. Для этого я приш„л, а не...
Он сделал такое движение ногой, будто отм„л стол и вместе с ним
подозрение, что заш„л перекусить.
- Ну да, - согласился Ди. - Теперь-то ничего иного не осталось.
- Это настоящее несчастье, - продолжил Сандро, - для всех нас тоже.
- Для всех нас... - подтвердило ему от окна слабое эхо.
- Кто мог этого ожидать? - глядя в тот угол, спросил Сандро.
- Вы могли, - вдруг выпалила Ба. Спина е„ по-прежнему выражала лишь
прямоту.
- Я ведь не ясновидящий, - извиняющимся тоном сказал Сандро. - У меня
другое амплуа.
- Она жутко огорчена, - сказал Ди. - Она очень е„ любила, больше других.
- Я понимаю, - сказал Сандро. - Это можно понять.
- Можно-можно, - сказала Ба кому-то за окно. - Нельзя только понять,
почему, если так все е„ любили, почему никто не вмешался.
- Но каким образом, дорогая? - спросил Ди. - Тебе следует успокоиться.
Сейчас не время...
- Минутку! - поднял подбородок Сандро. - Как раз самое время. Значит, вы
считаете, что я мог каким-то образом помешать, но не сделал этого, так?
- Мы так полагаем, - с нажимом сказала Ба.
- Тогда это значит, - несколько холоднее продолжил Сандро, и тоже с
небольшим нажимом, - что вы считаете виновником случившегося меня. Это
сильное обвинение.
- Это вполне оправданное обвинение, - сказала Ба. - Не то, что само
преступление.
- Обвинение не должно быть голословным, - возразил Сандро. - Поэтому вы
должны разъяснить мне, почему вы так считаете. Так просто таких обвинений не
бросают, этого так просто нельзя делать.
- Вы, вы будете учить меня манерам! - закричала Ба, поворачиваясь к нам
лицом. У не„ были т„мно-синие, да просто ч„рные глаза. - Вы, стрелец! Мне -
вам, мне вам разъяснять, почему именно я, именно вас полагаю... возлагаю...
считаю виновным?
- Позволь-позволь, - вмешался Ди. - Возможно, тебе и не следовало
приглашать его к нам, но если уж ты пригласила...
- Позвольте мне, я лучше скажу, - перебил его Сандро. Глядел он
по-прежнему: лишь на Ба. - Я должен знать, что вы имели в виду, когда
говорили о моей вине. Я должен знать, что именно вы обо мне думаете. Уж на
это я имею право. В конце концов, я не напрашивался... на обеды, и не я
затеял этот разговор.
- Ага, вам не понятно, - кивнула Ба. - Я так и думала: такому, как вы, ни
за что не понять.
- Ну и объясните, - спокойно попросил Сандро. - Какому это именно.
И он снова сделал прежнее движение, только уже обеими ногами поочер„дно,
будто исполнил элемент вальсового па.
- Теперь уж так просто мне не уйти, - добавил он. - Поздно.
- Вас не гонят, - сказал Ди, - это вс„ женские нервы, вы понимаете.
- Нервы, - презрительно усмехнулась Ба. - Нет, я не сумасшедшая, я вполне
нормальная. Разве это я выгляжу ненормальной?
- Никто и не говорит, - Ди пустил в ход самый мягкий из своих тембров. Но
на Ба он подействовал, почему-то, как удар током.

- Ещ„ бы! - воскликнула она. - Кто бы это тут мог такое сказать!
- Давайте лучше я разъясню, почему именно вы, - предложил Ди. - Вы ведь
давали показания следователю? Давали. Но не назвали имени человека, который
был виновником случившегося. Значит, виновником стали вы.
- Что, задним числом? - приподнял крылья своего пыльника Сандро, что
значило, наверное: пожал плечами. - Это ничего уже не изменило бы. Да и не в
моих это правилах... называть следователям имена.
- А-а! - вскрикнула Ба, и голос е„ сорвался. Тогда она повторила кратко и
хрипло: "а", словно прокашлялась, и затем продолжила:
- А... ты следуешь правилам хорошего тона. Ты, значит, имеешь какие-то
правила. У тебя, значит, свои правила? Хорошо, теперь послушай меня,
мужчи-ина... Нормальный мужчина имеет другие правила. Если он не называет
имени убийцы следователю, то должен взять вс„ дело в свои... руки.
Сандро улыбнулся и снова взмахнул крылышками.
- Ноги, ноги, раз уж так тебе хочется! Ты не да„шь показаний, хорошо. Но
у тебя есть винтовка, значит, у тебя есть мужской выход из положения.
Мужские правила хорошего тона, или твоя винтовка простая игрушка для „лки? Я
спрашиваю тебя, стрелец, ты только по тарелочкам способен стрелять? Мой сын,
например, когда это было нужно, стрелял в убийц, на фронте, а ты, ты где был
тогда?
- Помилуй, что ты нес„шь, - смутился Ди. - Какая-то крамола... Простите.
Ах, да вы присаживайтесь, присаживайтесь, пожалуйста.
- Простите, но это не объяснения, - у Сандро было каменное лицо. - А
винчестер - и правда игрушка, так, номер. У меня такая работа, и вс„,
никакой... романтики, вы ошиблись. Нет уж, давайте серь„зное объяснение, без
него мне не уйти.
- Дам, - с жутким спокойствием согласилась Ба. - Сейчас дам. Мне нужно
помочь ему убраться вон, такова моя работа, никакой романтики.
Говоря это, она сделала несколько мелких быстрых шажков по направлению к
Сандро, и в конце своей речи оказалась совсем близко к нему. Так что вс„
последовавшее заняло уже немного времени. А пока она стояла и глядела на
Сандро в упор, ожесточ„нно кусая губы. Они очень неприлично себя вели:
извивались, корячились, и не было способа поставить их на место.
- Винтовка, - глаза Ди выкатились из орбит, - ну это уже совсем какой-то
анахронизм, просто... американская дикость. Ты б ещ„ сказала: наган.
Глаза же Ба вспыхнули в ответ на это ж„лтыми огнями. Хрипло, но ч„тко,
прямо в лицо Сандро, в крепко слепленное лицо бюстика, в морщины которого
набилась состарившая его пыль, она выговорила долгожданное разъяснение,
предварив его маленьким вступлением - в чуточку другую сторону:
- Американское, наган, не бойся, я поняла. Что ж, я давно ждала от тебя
такого, все тридцать лет. Это мне урок на... Но! Но сейчас не с тобой,
сейчас - вот с этим: это ты убил е„, устраивает такое разъяснение, оно
достаточно серь„зно? Так вот, убил, и вс„.
- Нет, - возразил Сандро спокойно, хотя бедренные мышцы его заходили под
серым пыльником так, что было видно и снаружи, как они ходят. - Я просто
свалял дурака. Я имею в виду, мне не следовало приходить сюда. А я, дурак,
приш„л.
- Нет, убил, - словно убеждая его, повторила Ба, приближая сво„ лицо - к
его, вплотную. - Ты убил е„, но хотел ведь убить меня, правда? Скажи,
правда? А я-то, дура, собиралась отдать этому чудовищу сво„...
- Дурак, - повторил сво„ и Сандро, - теперь уж точно: дурак.
- Дурак? - подхватила Ба. - Ну нет, другой раз меня не провед„шь...
Она прищурилась, словно прицелилась, поджала корячащиеся губы, и точным
отработанным движением стукнула щ„ткой по сиявшему перед ней ослепительному
пробору.
- Урод, - ч„тко выговорила она вместе со звонким стуком щ„тки. А потом
ещ„ дважды два раза ударила туда же, и под этот аккомпанемент дважды
повторила:
- Жалкий урод, жалкий урод.
Ей удалось добиться своего: под ударами щ„тки, чтоб не сказать - судьбы,
пробор развалился. Лаковые волосы упали Сандро на лоб и прилипли. Он прикрыл
глаза. И пока он так, с прикрытыми глазами, стоял и покачивался, Ба бросила
щ„тку на пол и яростно топнула по ней подошвой босоножки, раз, другой... Она
топтала щ„тку, и та издавала жалобные писки, похрюкивала фальцетом, и
стонала хриплым тенорком. Потом Ба вдруг залилась слезами и бросилась ничком
на тахту. Та тоже хрюкнула, и тогда только Сандро открыл глаза.
- Теперь я пойду, - сказал он. - Пожалуйста, извините.
К кому обращался он, ко мне? Смотрел он в мою сторону. Кого надо было
извинять? На этот раз Ди опередил меня: кивнул первым. Сандро взош„л на
ступеньки, вышел за кулисы в тамбур, занавес запахнулся, номер был окончен -
кончен бал. В который раз за день гулко захлопнулась парадная дверь. Ди
присел рядом с Ба на тахту и положил на е„ затылок тщательно отмытую,
розовую ладонь.

Подошвы босоножек лежащей ничком Ба были, наоборот, желты от мастики.
Бросались в глаза их направленные на меня, стоптанные набок невысокие
каблучки. Ба лежала неподвижно, будто уснула. Ди запустил целительные пальцы
в е„ пепельные, с табачным оттенком локоны.
- Как же ты так, - сказал он укоризненно и добродушно, - ведь с нами тут
мальчик.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Кончен бал, пришла осень. Совсем почернели и заметно похолодали ночи,
отзвучали мендельсоновские Lieder и вагончики вместе с шапито покинули
город. На оголившуюся площадку вернулись рабочие, чтобы, наконец, замостить
базарную площадь до забора, до конца. Глава двадцать первая, предпоследняя:
двадцать первого августа переехали и мы.
Вот это был номер: мать выбрала наихудшую квартиру из всех предложенных
ей, на втором этаже тр„хэтажки. Возможность выбирать квартиру выглядит
сегодня несколько архаично и дико, даже смешно, но ведь и год был дико
смешон, совсем не такой, как нынешний. У всех соседей были балконы, а мать
соблазнилась эркером, и мы лишились даже отдал„нного подобия палисадника. Ко
всему прочему, наши окна выходили на улицу, а не во двор, и это была совсем
не такая улица, как перед старым домом, а асфальтированное шоссе
Энтузиастов. Прямо под эркером находился вход в гастроном, в пять утра там
начинали греметь молочные бидоны, выстраивалась шумная очередь, и не
замечать этот галд„ж было трудно, так что мы просыпались теперь слишком
рано. Заснуть вечером тоже было нелегко, по шоссе проезжали автомобили - к
счастью, в том году ещ„ не так часто - и лучи фар, отлитые в формочках
оконных перепл„тов, подобно мороженому в ячейках мороженицы, картинкой
конструктивиста пробегали по стенам комнат, сбивая настенные тарелочки...
если б они у нас были. Этот пробег картинки по стенам всегда сопровождался
р„вом мотора, как нарочно. А дело было в том, что дом стоял на середине
подъ„ма шоссе, и водители как раз тут и переключали скорость.
Было трудно привыкнуть и ко всей этой части города, и не только мне. Отцу
приходилось теперь тащиться на работу в трамвае, мать вскоре вообще сменила
службу: перешла в "Скорую помощь". Таким образом, с е„ административной
карьерой было покончено. Последней точкой в ней, точнее - восклицательным
знаком, был бурный разговор по телефону с Кругликовой, в котором мать
занимала непривычную, оборонную позицию. Крыть ей было нечем, дело
действительно выглядело так, будто она обманом выкачала из учреждения
жилплощадь и тут же смылась. Несмотря на обидное обвинение в двуличности,
мать не бросила трубку, вс„-таки Кругликова продолжала оставаться
начальством.
Все эти неприятности, впрочем, имели и положительный результат: отец,
наконец, купил напророченную некогда Ю машину. Но это случилось чуть позже,
а пока отец ездил на трамвае и потому являлся домой уже не в девять, а в
десять вечера, почти ночью. Иногда и вовсе не приходил ночевать: новые
хлопоты, внезапно умер старый Кундин и отца назначили начальником
экспертизы. Его заместителем стал молодой Кундин. Меня тоже обуревали
хлопоты, кроме школы - новый двор, и, стало быть, новые дворовые. Проблему и
моего начальничества нужно было решать заново, опять начинать с ноля, хотя
бы для того, чтобы не загреметь вниз по моей административной лестнице: не
очутиться вообще вне е„, в козлах отпущения.
Я захандрил довольно скоро. По воскресеньям мы, конечно, ездили на обеды
в старый дом, но мне этого было мало. Потому и по будням я наседал на мать с
требованиями прокатиться в Старую часть, раздражая е„ ныть„м и... как
правило, без осязаемых последствий. Однажды мне удалось сломать е„ оборону,
но для того потребовалась настоящая истерика. Это было ночью, отец ещ„ не
приш„л с работы, и матери уже было ясно, что он вообще сегодня не прид„т:
остался ночевать в сво„м кабинете. Учитывая ласковых девушек в его
лаборатории, антураж для истерики подвернулся подходящий, и она была не
совсем искусственной: метавшиеся по стенам конструктивистcкие квадраты кого
угодно довели бы до галлюцинаций. Я уже лежал в постели, но, стоило мне
опустить веки, в спальню огромными шагами входила страшная старуха в
сапогах. Под завывание моторов за окном - она подходила ко мне и клала на
лоб раскал„нную руку. Я вскрикивал, и сразу же открывал глаза: старуха
исчезала. Мать, кажется, была сильно напугана моими закидонами, пустотой
квартиры - а может, тоже опасалась появления в ней какой-нибудь жуткой
старухи... И когда я, после очередного вскрика, потребовал немедленной моей
доставки в старый дом, она на удивление легко согласилась. Наверное, она в
глубине души надеялась встретить там отца, или даже планировала внезапно
нагрянуть в тайное его лежбище... Не знаю, но я добился своего, и мы
поехали.

Мы ехали... впрочем, ночной трамвай, скудные фигуры пассажиров, спящая
кондукторша, рвущие сердце звоночки, и прочие минималистские, скупые ухватки
осеннего, быстро сгущающегoся времени, вс„ это тянулось долго. И достаточно
об этом: о н„м сказано столь же аскетично, каково оно само. В конце концов
мы достигли цели, и оказались в мире, абсолютно не похожем на тот,
оставленный далеко позади. Сияла люстра, отбеливая двойные, смахивающие на
карточные, бюстики на "Беккере" - головками вверх, и головками вниз: у
отражений. Бело-розовый кафель во всю стену, крахмальная скатерть на
овальном столе. Аккуратно расставленные на блюдечках полупрозрачные чашки,
сиятельный самовар. Но главное - плотные ставни, намертво задраивающие окна,
с улицы не ворв„тся сюда ни один блик фары, ни один всхлип мотора...
Задраенные иллюминаторы трюма, олицетворение стойкого сопротивления штормам
снаружи - и постоянства внутреннего штиля, пристойного порядка. Здесь не
было, и не могло быть тараканов. И здесь мы застали отца.
От прорвавшегося было и сюда августовского шторма, того самого, после
которого почернели и охладились ночи, не осталось и воспоминаний. Ю давно
вернулся к своим обязанностям по хозяйству, Валя - к своим. Изабелла уехала
в Москву. Нескончаемым потоком шли к Ди на поклонение больные младенцы,
теперь и ночью их можно было свободно принимать: освободился кабинет. Ба
снова стала играть свои, то есть, мендельсоновские "Lieder ohne Worte". В
доме опять запахло цветами и аптекой. В такой поздний час меня не стали
сажать за стол, сразу увели в спальню, на мо„ прежнее - до соседства с Ю и
Изабеллой - место. Эта ohne Worte, бессловесная операция означала: вс„
прощено и забыто. У не„ была, впрочем, и функциональная сторона, ибо меня
удалили, чтобы за столом мог без помех позаседать консилиум, по отложенному
некогда вопросу "я и невропатолог". Наверняка и психиатру Н„мкину, а может -
и его дочери Наташе икнулось в ту ночь, хотя никто из нас не пил
шампанского, только чай. Да и его - только мать.
Я не испытывал ни малейшего интереса к заседанию, л„жа в непроницаемом
мраке спальни, ни тебе тут фар, ни старух. Мне хорошо, и это вс„, что
думалось мне. Интересно, почему нельзя всегда вот так, такими простыми
средствами сделать себе хорошо? Или так положено, чтобы жить не было хорошо,
как положено лекарству быть обязательно горьким? Перекрахмаленная простыня
прицарапывала спину, не лучший строительный материал, казалось бы, для
кулибок. Но я так давно не строил е„, с августа, когда вдруг начал
задыхаться в ней, что эта казалась мне наилучшей из возможных. Сон не ш„л ко
мне, но я и не звал его. И обрадовался, когда приблизительно через полчаса
дверь скрипнула и на пороге возник знакомый силуэт Ди. Значит, консилиум
закончился, а поскольку приш„л ко мне именно Ди - то закончился ничем,
решение вопроса снова было отложено. Ди подош„л к кушетке и присел ко мне,
почти не уменьшившись в росте. Мне вдруг впервые стало ясно, что он был не
намного выше меня, очень маленький. Наверное, я немного подрос, если заметил
это. Мне стало ещ„ лучше, и пересохшие от недосыпа веки мои увлажнились.
- Ну, как наше самочувствие? - положил он руку на мо„ темя.
Рука была очень сухая, прохладная, и пахла мылом. Если я ещ„ недостаточно
хорошо себя чувствовал до этого, то теперь полностью восполнил недостачу.
Мне никогда ещ„ не бывало так хорошо. Испытывающих боли младенцев, сразу же
замолкающих в этих руках, можно понять, припомнил я.
- Ты посидишь со мной? Ты ведь ещ„ не ложиться приш„л?
- Нет, ещ„ рано, - ответил он, - конечно, посижу.
- Ну, тогда расскажи что-нибудь, - схитрил я, - тогда я скорее усну. Они
очень шумят.
Сквозь щель неплотно закрытой двери из столовой просачивались голоса
наших, а из кухни - характерные звуки встряхиваемой копилки.
- Душу с них со всех вон, - добавил я. - Валя уже не уходит от нас?
- Продолжает уходить, - засмеялся Ди, - вот скопит достаточно приданого,
и уйд„т.
Он встал, поплотней прикрыл дверь и вернулся на место.
- Хитрец, тебе следовало сказать не "расскажи", а "поговорим". Выражаться
нужно точней, и с нужной интонацией, от не„ многое зависит, если не вс„.
Одно дело сказать: дайте мне, пожалуйста, стаканчик чаю! Совсем другое:
дайте мне, пожалуйста, стаканчик чаю.
- А третье дело, - встрепенулся я, - дайте мне, пожалуйста, стаканчик
чаю. А то ведь дадут кому другому...
- Или вовсе не дадут, - оживился и Ди. - Например, сейчас я тебе отвечаю
так: чай будет завтра утром. И вс„ же это не: Бог подаст, понимаешь? А как
тебе на новом... старом месте, не перерос его?
- Нет, тут очень хорошо, - признался я.
- Понимаю, - произн„с он со значением, выдвигаясь ко мне из объявших его
т„мных глубин спальни. - Но тебе прид„тся привыкать ко всему новому. К тому,
чего нельзя изменить, нужно привыкнуть. Просто нет другого выхода.

Вообще-то я знал, что другие выходы есть, но промолчал: нам обоим такие
выходы не нравились.
- Стойкость и пристойность, - вместо возражения напомнил я, - это наш
девиз, я помню. А ты со мной обращаешься, как с больным в беспамятстве. Что
же, на вашем совете ты был не на моей стороне?
- С чего ты это взял? Может, твоей памяти и недостаточно для большой
карьеры, но для здоровья е„ хватает вполне. Так я и сказал на... совете. А
заметил ли ты, какой симпатичный каламбурчик у тебя получился: пристойность
и просто стойкость?
- Заметил, - надулся я. - Я его нарочно подобрал.
- А звуки ты ещ„ подбираешь? Или уже бросил, ускользнув от забот Ба?
- Мы ещ„ не купили пианино.
- А для каламбурчиков пианино не требуется, - подхватил он. - И для рифм
тоже... Их-то ты не бросил, надеюсь, подбирать? А ну, попробуем... Ножницы.
- Ложь лица, - проговорил я, после заметной паузы.
- Ничего, - одобрил он. - Только медленно.
- А ты нарочно взял такое трудное слово, - запротестовал я.
- Не нарочно, а специально. А пишем ли мы что-нибудь новенькое?
- Нет, - ответил я. - Некогда. А ты?
- Я вс„ с моим доктором Заменгофом вожусь. А тебе скоро будет ещ„ более
некогда, - сообщил он. - Ба уже договорилась о тебе в музыкальной школе
вашего района.
Я не выразил радости по этому поводу.
- А что, - вместо этого спросил я, - неужели Ба и в детстве с такой же
охотой, как сейчас, играла на пианино?
- Нет, я думаю - и она это делала не по своей воле. Да и сейчас дело
сложней, чем кажется. Вряд ли кто-нибудь делает это по своей... Но есть
ведь, вспомни и это, выдержка, выдержка и настойчивость. И тебе повезло,
если есть кому проявить вместо, нет - за тебя выдержку и настойчивость.
Благодаря этому твой собственный характер не будет изуродован с детства. А
существуют дети, за которых некому проявить что бы то ни было.
- Я знаю, и они изуродованы на всю жизнь, - засмеялся я. - А у меня есть
такие люди, и поэтому я могу успеть запастись всем необходимым для жизни и
обеспечить себе пропитание до конца дней.
- Что за дикость, опять твой Робинзон? - засмеялся и он. - А ну-ка, ещ„
рифму: попугай.
- Попугай, - без заминки выпалил я.
- Разве это рифма? Ты уж не хитри, пожалуйста, дело серь„зное.
- Дайте мне, пожалуйста, стака-а-нчик чаю, - съехидничал я. - У меня
"попугай" глагол повелительного наклонения. Не веришь, спроси Ю.
- И в самом деле... - его рука задумчиво взъерошила мой чубчик.
- Я ещ„ такие номера знаю, - залепетал я, - например... взгляд косой у
девушки с косой.
- Здорово, - одобрил он. - Я бы такой номер отколоть, чай, не смог.
Честно говоря, на месте твоих родителей я бы занялся твоим косоглазием
вплотную.
- Ты же прозаик, - великодушно возразил я, - тебе не обязательно
откалывать такие номера.
- Как сказать... - совсем задумался он, - как бы это получше сказать...
- Не надо лучше, - со знанием дела заявил я. - Мы и так хорошо болтаем.
- Я рад, что тебе нравится, - серь„зно заявил он.
- Интересно, когда вы с Ба здесь в спальне одни, вы тоже хорошо болтаете?
- Тебе было бы неинтересно. Мне и то... бывает не очень. Совсем другие
темы.
- Разве не ты их выбираешь? Кто же тебя заставляет говорить про
неинтересное?
- Хороший вопрос. Приличный человек проявляется прежде всего в том, что
он говорит с людьми так, будто ему интересно то, что ему на самом деле
совсем не интересно.
- Значит, приличный человек должен хорошо уметь врать, - подытожил я. -
Кроме того, можно проявить приличия и по отношению к тебе, не всегда же
играть в одни ворота. Ты очень любишь Ба, это видно...
- Обожаю, - т„мные воды спальни объяли его целиком. - А ты разве нет? Как
можно е„ не обожать!
- Не обожать богиню! - сказал я. - Вот это номер, вот это каламбурчик:
двойное сальто. Ю обязательно бы прицепился к этому выражению, вс„ бы
объяснил. Значит, из-за обожания ты ей и позволяешь выбирать темы
разговоров, да?
- Не только разговоров... Попробуй, представь, что я выступаю в каком-то
аттракционе...
- Не могу, - признался я.
- Хорошо, тогда... что я торгую в лавке моч„ными яблоками.
- Сол„ными помидорами, - облизнулся я.
- Да, вообрази, что я лавочник..
- Коммерсант, - не упустил возможность поправить я.

- Хорошо, ехидна, пусть так... И вот, ко мне в лавку приходит уважаемая,
обожаемая дама и просит продать ей зеркальце. Или другую игрушку. Что же
делаю я?
- Ты не пода„шь виду, - подсказал я.
- Правильно! Коммерция моя не богата выбором: яблоки, помидоры, арбузы.
Но я не открываю даме, что она ошиблась в выборе самой лавочки, то есть,
коммерсанта. Зачем? Я пытаюсь уговорить е„, что ей на самом деле нужны
именно... помидоры, а не зеркальце, понятно?
- Выдержка и настойчивость, - подтвердил я.
- То есть, я разговариваю с ней на е„ тему. И в конце концов убеждаю е„,
что она просто сама не знает, что ей нужно. В итоге нашей беседы она
покупает помидоры, а не зеркальце.
- И это получается всегда?
- Бывает, конечно, что у дамы с утра сердцебиение. Или насморк. Тогда с
нею трудней... Но ведь у нашей дамы это случается реже, чем у других дам. Да
и я научился преодолевать такие трудности ещ„ в молодости, хотя мне тогда
приходилось спать по два часа в сутки.
- Это было в Крыму, - догадался я.
- Да.
- И туда приехала Ба.
- Да.
- А почему она приехала, вы были уже знакомы раньше?
- В общем - тоже да, - кашлянул он. - Хотя это сложный вопрос. Если ты
намерен двигаться дальше такими же темпами...
- ... ты перестанешь отвечать, - подхватил я. - Конечно, меня рано сажать
за взрослый стол. И вообще, у меня горячка, нужен невропатолог.
- Ты прекрасно знаешь, что идея сажать тебя за общий стол - моя. И я
собственноручно вынес твой кукольный, лилипутский столик в чулан. Я считаю,
что унижение даже маленьких людей не проходит даром для унижающего. Так что
я попробую ответить и на сложные вопросы. Чего там, дело давнее, отчего бы и
не рассказать? Только пусть это останется между нами.
- Гроб, - пообещал я.
- Только, пожалуйста, без музыки, - рассмеялся он.
- Рассказывай, пожалуйста, а то я вдруг усну, - взмолился я.
Можно голову сломать, решая, почему он вс„ это мне рассказал. Мне, очень
маленькому человеку, реб„нку. Может, именно потому он и рассказал мне, что я
был реб„нком. Может, он полагал, что я не пойму, не запомню, не
заинтересуюсь - и засну, не дожидаясь конца рассказа. А может - он
рассказывал это вовсе не мне, а самому себе, потому что эта тема была ему
по-настоящему интересна. Годы спустя он позвал меня к себе в спальню, среди
дня там были плотно закрыты ставни, там было так темно и глухо, что замирало
сердце, а он несколько лет почти не выходил оттуда! Я впервые в жизни
собрался в самостоятельную поездку, по чистой случайности - в Крым. Он
зазвал меня к себе, и сказал из глубин темнот, низким и мягким голосом,
каким, наверное, говорил Господь на Синае: ты едешь, так знай, что женщины
бывают разные - а болезнь одна. И это было вс„. Я выслушал и уехал. Похоже,
существует ещ„ одно "может": кому ж ещ„ он мог рассказать вс„ это? Он,
такой?
- Тебе известно, что мой старший брат Борис оставил дом по не зависящим
от него обстоятельствам?
- Да, - подтвердил я, - этим обстоятельством был наган. А ты любил его,
не наган, конечно, а Бориса. А у отца есть браунинг. Подумаешь,
обстоятельство, в нашем дворе можно выменять и автомат.
- Я брата обожал, - поправил он. - Но ты не разговаривай, а то не усн„шь.
Тебе также известно, что отец Яши Хейфеца играл на баритоне в городском
саду, а сам Яша - на ч„м и где? Я хочу сказать, что отцы, в сравнении с
пушками детей, вооружены жалкими рогатками.
- А Ба вооружена всего лишь щ„ткой для волос, - вставил я. - Но и палка
ведь тоже, говорят, иногда стреляет.
- Да, и Ба вооружена. Только она пускает в ход сво„ оружие лишь в крайних
случаях, когда вынуждают е„ обстоятельства... ну, вот то самое сердцебиение
с утра. А обычно она просто пожимает плечами. Так что в нормальных условиях
никаких тебе выстрелов.
- Она себе сама созда„т обстоятельства, - не согласился я. - И другим
тоже. Например, порядок в доме, или твои поездки по ночам к больным.
- Сейчас ночь, и я снова у больного, - сказал он. - Уверяю тебя, она меня
сюда не посылала, я сам. Обстоятельства... нет, она не созда„т их, а
подбирает. Так же, скажем, как подушечки на тахту, тарелочки на стену, или
игрушки на „лку. Но не производит же она их сама.
- Игрушки для Ба! - воскликнул я. - Лучше бы она собирала брошки.
- Эти игрушки выглядят не хуже брошек, - сказал он. - При условии, что
ими увешана Ба, а не кто-нибудь другой. Ибо сама Ба прекрасна. Но вообще-то
- каждый устраивает себе „лку по вкусу, даже по своему образу и подобию.
Каждый в своей „лке видит, собственно, как в зеркале: себя. И вешает игрушки
- какие его устраивают, иначе это вообще не „лка, не зеркало... для него.

- И Ба устраивает себя так, как е„ устраивает, - выпалил я, - ничего себе
„лочка... А ты заметил, какой симпатичный каламбурчик?
- Заметил. Но только не она себе устраивает „лку, а я ей.
- Ты... - недоверчиво сказал я и остановился, не желая его обидеть. - Но
не ты же главный... в доме. Говорят, твой номер если и не шестнадцатый, то
уж и не первый.
- Это как посмотреть, - возразил он. - Правда, Валя утверждает именно
так. И другие думают подобно ей, она только высказывает вслух их мысли.
Правда и то, что я не высовываюсь из-за куста, за которым посиживаю. Я
стараюсь действовать невидимо, и очень редко выступаю на авансцену. Но, тем
не менее, вс„ устраиваю я. Это не первый случай в истории человечества,
ха-ха, не думай... Ещ„ в Библии описаны такие примеры. Приведу и я пример:
скажем, я терпеть не могу Шуберта, да-да. Я обожаю полонез Огиньского. Но я
не настаиваю на н„м, и Ба получает сво„ удовольствие от Шуберта. Полонезами
в доме и не пахнет, а у Ба зажигается маленькая „лочка. Но за этой „лочкой,
за этим кустиком - я, не так ли? Так что, кто в этом доме... номере главный,
а?
- Главное в этом номере, не повалить „лку на пол.
- Конечно! И такого рода случайности бывают, конечно. Но кто способен
намеренно повалить е„, кто поднимет руку или ногу, чтобы растоптать игрушки
Ба, в которые она смотрится, как в маленькие зеркальца - чтобы видеть там
себя, такую же прекрасную, как и в действительности, но только приумноженную
в сто, в тысячу раз? Кто способен избить Шуберта, плюнуть в глаза
Мендельсону?
- Многие способны, - проворчал я. - Не только я. Например, отец... не
помнишь разве?
- И что сделала Ба? Пожала плечами, и вс„. А тебе даже разрешила снова
лезть к ней в постель по утрам. Меня всегда интересовало, о ч„м вы с ней там
говорите.
- Ничего себе, пожала плечами, - пот„р я сво„ темя. - Тебе она тоже
разрешила залезть к ней в постель после того, как... пожала плечами? Или,
вс„-таки, после того, как трахнула щ„ткой?
- Маленький хитрец, - засмеялся он. - Мне удалось избежать щ„тки. В
отличие от всех вас, я не пытался разубедить е„ в том, что решение пустить
меня в постель приняла она сама. Не так-то просто было внушить ей это, чтобы
потом взять - и разубедить. Нет-нет, она должна верить и знать, что она сама
творец своей „лки и прочих обстоятельств, дом, семья это или прич„ска. В не„
не должно закрасться и крошечное подозрение, что е„ интерпретация Шуберта,
или вообще жизни, неверна. Если кто-нибудь - как это делаете подчас вы -
начинает ей подсказывать такие вещи, она пожимает плечами, а если начинают
на этих вещах непристойно настаивать, она отчаянно защищается: бер„т в руки
щ„тку, чтобы причесаться самой или учесать непристойного. Ведь, если
непристойному подсказчику удастся внушить ей такое подозрение, закачается
вся конструкция, она просто не выдержит - рухнет, как твоя „лка. Потому
никто и не должен внушать ей таких подозрений, ты обещал ведь: гроб, и без
всякой музыки?
- Я помню, - сказал я. - И не заикнусь. Но это значит, что ты всю жизнь
обма... работал и работал, и ничего больше! И какая работа, потяжелей, чем
на арене или треке. Конечно, тяжелей! Она же без перерыва на обеды, ведь ты
работаешь и за столом, без перерыва на сон, ведь ты работаешь и в постели!
Вот зачем ты научился спать по два часа в сутки... С одной работы - на
другую, от пациента к пациенту, можно просто сдохнуть! Одна заря спешит
сменить другую, так? А зачем, разве нельзя как-нибудь иначе?
- Ю хорошо тебя приготовил к школе, и память у тебя хорошая, только вот
избирательная: главное ты вс„ же пропускаешь мимо ушей, - упрекнул он. -
Сказано же тебе, что я обожаю, и с самого начала обожал Ба. Кроме того, это
мой долг.
- Ч„-ч„?
- Ты не да„шь мне продолжить... Между тем, из продолжения ты бы узнал вс„
недостающее. Но в последний раз, стойкая пристойность: это должно остаться
между нами. Помни, что...
- ... между нами дети, - съехидничал я. - Валяй.
- Тебе, разумеется, известно, что такое погром. Так вот, когда по нашему
городу прокатилась волна погромов, твой дед Борис...
- Двоюродный дед, - поправил я.
- Пусть так... Борис организовал отряд самозащиты. И когда после погрома
ему пришлось бежать из России, он сделал это через Варшаву. А там жила Ба.
Там тоже боялись погромов. О Борисе, ещ„ до его приезда туда, рассказывали
другие бегущие из России. Рассказывали, что он взял дело в свои руки и
застрелил погромщика сам, не полагаясь на суд и полицию. А когда он приехал
в Варшаву, подтвердилось, что у него действительно есть наган, а Ба ведь
тоже боялась погромов. Обнаружилось также, что он недур„н собой. Короче:
чуточку позже, когда Ба стала достаточно взрослой, она вышла за него замуж.

- Вот это да! - прошептал я. - Откуда же взялся ты?
- Вот-вот, мы подошли к тому самому, к долгу... Когда Борис исчез, и
впоследствии стало ясно - исчез навсегда, старшим сыном в семье стал я. Это
накладывает определ„нные обязательства, такова традиция. Я готовился стать
раввином, но теперь мне пришлось экстерном закончить коммерческое училище,
чтобы перенять дело нашего отца. И тут вдруг открылась возможность
продолжить образование: революция. Подробности не важны, но в конце концов я
очутился в симферопольском университете. И вот, в один прекрасный день, на
пороге моей комнат„нки появляется она... Ба. Зрелище незабываемое: на ней
были ещ„ те вещи, которые она покупала в Бельгии. Веер, шляпка, зонтик...
Прекрасная иностранка - в моей т„мной каморке, а вокруг война.
Неудивительно, что я сразу влюбился в не„, нет, сразу стал е„ обожать. Ведь
и она была влюблена... в себя. Так что можешь представить, как я был
счастлив, когда узнал причину е„ приезда.
- Ну-ну! - поторопил я.
- Итак, я перенял к тому времени обязанности старшего сына, но ещ„ не
полностью. И тогда мой отец - твой прадед, получил письмо из Бельгии, от Ба.
Она написала ему, что они с Борисом расстались, и что разрыв был бурным. Не
знаю точно, письма я не читал, но, кажется, речь там шла о том, что
невовремя выстрелил наган - или наоборот, вовремя не выстрелил. Твой прадед
ответил, в том числе на вопрос о том, где нахожусь я. Сам Борис писем не
писал, мне уж, во всяком случае. А ещ„ позже всякие надежды на переписку
истаяли, поскольку переписываться с заграницей стало совсем опасно. И
вообще, задним числом стало разумней полагать, что Борис умер - и именно
потому Ба была вынуждена с ним расстаться. На деле же, очень может быть, он
ещ„ и сегодня жив... Хотя он и старше меня, намного.
- Ну и ну, - покачал я головой, окунувшейся во времена столь дал„кие, что
в их реальность верить было трудно. - Значит, Борис существует на самом
деле. А мне казалось, он вроде домового. Но Ба, она ведь объясняла тебе,
почему рассталась с Борисом? Тебе ведь должно было быть просто интересно, ты
же и его обожал?
- Ты ведь знаешь Ба, - хохотнул он. - Конечно, я е„ спрашивал тогда, и не
раз. Но она только... пожимала плечами. Дело, правда, обошлось без щ„тки, но
это потому, что я спрашивать вскоре перестал. А вс„, что она сказала по
этому поводу, было: ненормальный, совсем с ума сош„л. И я так и не понял, к
кому это относилось, ко мне или к Борису.
- Но ведь и та... другая его жена, американка, говорила то же самое! Так,
может, твоего брата действительно в конце концов упрятали в сумасшедший дом?
- Ну что ты! Ты же знаешь, как это говорится: ненормальный, ты зачем
надел этот галстук! Или: совсем с ума съехал, смотрите, какие носки он ещ„
нацепил, будто и без них он не полный урод. Мне кажется, и в случае Ба - это
лишь заключительная часть того, что она могла бы сказать. А мы тут ломаем
голову... Между тем, Ба приехала в Крым и предложила мне стать е„ мужем. То
есть, перенять, наконец, обязанности старшего сына полностью, поскольку
первенец семьи - вс„ равно, что умер.
- Она, предложила!
- Ну, это, конечно, не совсем точное выражение... Мы оба знали, к чему
призывают нас традиции в случае смерти старшего. Да и терять время... не
такое было время, вс„ решалось быстро. У меня же лично не было никакого
желания решать это дело отрицательно, и потому я без задержки дал согласие.
- Надо было быстро, потому что белые отступали, а наши наступали? -
понимающе спросил я.
- Наши-ваши, Глаши-Даши разноцветные! - воскликнул он. - Что нам было за
дело до их войны, у нас были свои причины. Просто у Ба подрастал реб„нок,
сын.
- Значит, она приехала вместе с ним, что ж ты сразу не сказал?
- Ещ„ бы - не с ним! Он ведь подрастал у Ба в животе, как все, между
прочим, дети, если тебе это ещ„ неизвестно... То есть, не все дети растут в
животе именно у Ба, но ты, полагаю, понял меня правильно.
- Где ж он сейчас, этот сын Ба? - новость ошеломила меня. - Он... тоже
умер?
- Типун тебе на язык, кишки вон, а душу на телефон! С чего ты это взял?
Он жив, хотя, действительно чуть было не умер. Только это уже случилось
гораздо позже, на другой войне.
- Постой, - новость вс„ ещ„ не вмещалась в мою бедную голову, - значит, у
меня есть ещ„ один дядя! Где же он жив„т, тоже - как домовой, в печке?
- Сейчас он находится рядом с печкой, - почти согласился Ди. - В
столовой. Можешь пойти и посмотреть на него, если не боишься неприятностей
от внеочередного заседания совета. Только никакой он тебе не дядя, а отец.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Ни Сандро Сандрелли и никакой другой СС: сам Саваоф Синайский не
откалывал такого номера, ей Богу. Я подскочил на постели и уселся
по-турецки, прямо против Ди. Смутно различимая в темноте спальни, его
серебряная голова выглядела огромным одуванчиком, расцветшим на плечах
несоразмерно маленького тела доброго домового. Он был абсолютно спокоен, как
настоящий бог спальни, нет, как сам умноженный до Элохим боги Адонаи, и его
спокойствие приумножило воздействие... выстрела. О, это был настоящий
выстрел! Не из рогатки в нос, не щ„ткой по темени: прямо в сердце. По
спальне разлетелись его сочащиеся кровью ошметья.

- А он, он сам-то знает вс„ это?
- Ко-неч-но нет, - раздельно произн„с Ди и придержал меня, поскольку я
опять подскочил, по-видимому - собираясь бежать в столовую, и чуть было не
свалился с кушетки.
- Конечно не знает! - с ужасом повторил я. Мне это представлялось
огромным несчастьем.
- Никто не знает, - добавил Ди. - Кроме Ба, разумеется. И теперь вот -
тебя.
- Но это же... несправедливо, вы должны были ему рассказать!
- Зачем? - пожал он плечами, совсем как Ба. - ‚лка должна стоять.
- Ну, а Ю, - тогда злобно выпалил я, - он-то твой сын? Или тоже...
- Мой, - спокойно ответил он, и мне сразу стало стыдно. - А Ба - мать их
обоих. Ты забываешь об этом, когда кричишь сво„ "несправедливо". Между
прочим, если что несправедливо - то именно кричать что бы то ни было сейчас.
Ты же не кричал, узнав, что это я внушал всем: опора дома Ба, она его ствол,
ствол всей нашей „лки, ты был совсем не против такого внушения. Почему же ты
кричишь теперь, когда узнал, что ради успеха такого внушения мы умолчали о
том, что я - не отец твоего отца? Я сам не знал, почему. Но после этих слов
Ди - словно ударил второй выстрел, и опять разлетелись осколочки уже и без
того изувеченного моего сердечка. - Но, - пробормотал я, замирая, - но ведь
это значит... что ты мне не дед! - Да, - подвердил он, - не дед. Но Ди. Ты и
это позабыл... Память у тебя действительно слишком избирательная. Кстати,
почему же не дед? Дед, только двоюродный. Теперь мы с Борей снова поменялись
местами, только и всего. А что изменилось по существу? Ничего. Я по-прежнему
муж Ба, и твой Ди.
- Вс„, вс„ изменилось именно по существу, - закачался я, так как и впрямь
вс„ изменилось: вс„ раскололось, разлетелось на изувеченные ошметья,
приумножившись размножилось в кривых осколках разлетевшегося трюмо. - Что
мне теперь делать, я не знаю, как... мне себя с ним вести. Как мне вести
себя с тобой, как верить всем вам! Нет-нет, это теперь совсем другое дело,
двоюродное, а то и троюродное.
- Жаль, если так, - разочарованно сказал он. - Но мы такое предвидели,
потому-то ничего и не говорили твоему отцу.
- Зачем же ты сказал мне? А... понятно, я такой маленький, что мне можно
что угодно сказать, я вс„ равно ничего не пойму и не запомню, да? Я для вас
ещ„ не совсем человек, ещ„ неполноценный, глухой, слепой, вообще безголовый.
Да просто увечный уродец без ума, сломанная забавная машинка без души,
игрушка с оторванной головой на вашей „лке, душу с не„ вон! Знаешь, почему
ты вс„ это рассказал? Потому что в комнате никого нет, ни одного человека,
кроме тебя. Потому что ты не мне рассказывал, а себе. Ты не меня старался
убедить, а себя.
- В ч„м же? Нет, не потому, - возразил он. - А потому что ты первенец,
первый и обожаемый внук Ба. Значит, и мой тоже. Ты надежда и будущий ствол
нашего дома, его центральный столп, его последняя опора. Ты - Борис:
благословенный.
- Могли бы назвать меня и Самсоном, - грубо выпалил я. Плечи мои уже
согнулись под тяжестью обрушившихся на них прежних, подгнивших стволов,
совсем ещ„ недавно успешно подпиравших кровлю дома. Ещ„ немного - и они
сломают мне позвоночник, чувствовал я, столп центральный, последнюю их
надежду и опору.
- Назвать тебя Борисом было моим долгом по отношению к семье, - тв„рдо
возразил он, - а не к Библии. Хотя и в Библии, конечно, можно проследить тот
же принцип... Список им„н, используемый в семье, должен оставаться строго
ограниченным, это укрепляет наследственную память колен рода. Меня назвали
Давидом тоже не потому, что предвидели мой маленький рост или поединок с
Голиафом. А о предвидениях поговори, лучше, со своей матерью, спроси, почему
е„ назвали Любовью.
- А кошку кошкой, - буркнул я. - Я и так знаю, почему. У не„ есть с„стры:
Вера и Надежда. Так что ей ещ„ повезло.
- Да-да, - подтвердил он, - вот именно. Всего лишь случайность, как и то,
что она - твоя мать. Вот откуда у не„ такое уважение к календарям. А чтобы
сложиться тв„рдым принципам и строго установленной, исключающей случайности
последовательности колен, нужно больше исторического времени, не одна тысяча
лет. И, конечно, строго ограниченные места проживания, чтобы хорошенько
знать друг друга.
- Я тоже знаю, для этого нужно два квартала максимум, а лучше один. Но ты
тоже всего лишь случайно муж Ба, - напомнил я ему, уже значительно
спокойней. - Зачем, зачем ты только на вс„ это согласился?
- И это был мой долг. По традиции к младшему брату переходит и вдова
старшего, не только лишь привилегии первенца семьи. А случается что с этим
братом - привилегии достаются первенцу в следующем колене, и так далее.
Именно так сохраняется род. К тому же, я обожал Ба. Почему бы мне не
согласиться?
- Тогда я, как первенец колена "и так далее", должен буду жениться на
твоей вдове, - совсем уже спокойно сказал я. - То есть, на Ба. А потом на
моей матери. А потом, если что случится, и на Изабелле.

- У тебя есть чувство юмора, - одобрил он. - Ещ„ плюс в твою копилку. Это
тебе поможет в жизни.
- Да, поможет запастись всем необходимым, чтобы обеспечить себе
пропитание до конца дней, - вздохнул я. - Вопрос только... помогла ли Вале
е„ копилка.
- Зато теперь ты хорошо усн„шь, и хорошо выспишься, - сказал он.
- Ха, - зевнул я.
- К утру вс„ уляжется в твоей голове. Утро вечера...
- Ну, ты меня и убил сегодня, - ресницы мои слипались, и я пробормотал
это без полагающегося восклицательного знака, потому и Ди оставил без
внимания мо„ не слишком пристойно выраженное резюме. - Но вс„ равно,
рассказывай мне обо вс„м.
- Хорошо, - пообещал он, улетая куда-то вбок.
- Будешь рассказывать - по-прежнему останешься моим Ди, моей надеждой и
опорой, - эта моя угроза прозвучала совсем бессильно.
- Зам„тано, - донеслось издалека. - Но и ты: оставайся, пожалуйста, моею.
И вот, кончен бал, если употребить аскетическое выражение отца. А если
уста не менее заядлого минималиста Жоры, то - аудиенция окончена. Но их
аскетический минимализм сложился по необходимости, их плечи уже сгорбатила
жизнь. А я, как-никак, вс„ ещ„ расту, и буду расти, если не стану
злоупотреблять пол„тами с дерева, или с кровати на горшок. Так что, по моей
необходимости - минимализм мне тесен, и я добавляю себе на вырост: сон
окутал мне голову индусской чалмой, надвинул на лоб тюрбанчик с вуалеткой.
Глаза мои закрылись совсем. Но над ними открылся третий, громадный,
пов„рнутый внутрь глаз.
- Много ниточек для подвешивания игрушек, - бормотал я, описывая кому-то,
наверное, тому же Жоре, или отцу, великолепную роскошь увиденного этим
глазом.
- И много „лочек в моих лавках. Вот „лочка для Жанны, а вот - для Ба.
Хотя они с удовольствием обойдутся и одной на двоих. А вот „лка и для меня:
с моей памятью из меня выйдет хороший коммерсант, или писатель. И я не стану
подсовывать дамам сол„ные помидоры вместо игрушек, я не стану валить „лки на
пол и топтать их, я не разобью их игрушек, не буду мутить чистую воду, не
войду и не выйду из не„ дважды два и много-много приумноженных зеркальцами
раз...
Возможно, это была моя вторая в жизни молитва. Мягко и низко, издалека и
близко, отвечая молитве, входил в меня приумноженный голос прячущегося за
каким-то одиноким кустиком, купиной или „лочкой, не разобрать, Ди: the voice
from distance, die Stimme aus der Ferne, une voix dans le lointain, все
родные голоса. Сухая, пахнущая мылом рука на мо„м лбу становилась тяжелей и
тяжелей, но не нужно было нисколечки напрягаться: и лоб, и затылок, и сам
центральный столп - позвоночник, без труда держали е„, никакой тебе работы.
Рука потихоньку нагревалась, замирали беззвучно двигающиеся губы:
- Спокойной ночи... ночи.
В объявших меня водах было тоже тепло, рука Ди нагрела и их, до самой
души их. Там, в зел„ных глубинах, стояла большая „лка с игрушками и огнями,
развесистыми ветками или ангельскими крыльями, или просто одетая в крылатку.
И кто-то из стоящих под нею сказал:
- Благословение тебе, благословенный. И да стоит в тебе вечно эта „лка,
лучшее из зеркалец... для Ба.

---

Ну что, поболтаем напоследок? Можно поболтать хорошо, дело давнее, и вряд
ли кого теперь заденет его жестокая, вполне банальная подопл„ка. Тех, кого
бы она задела, уж нет: они далече.
Подчас я и сам призабываю тот год, но это и не удивительно, иногда мне
трудно вспомнить - какой год на дворе нынче. Впрочем, нет уж и двора,
дело-то действительно давнее... Но если так, зачем я, бывает, приглядываюсь
на улице к встречным прохожим, или к попутчикам, и даже обгоняю их,
заглядываю в их лица? Если некого задеть воспоминаниями о прошлом, откуда же
берутся надежды на будущее, упования на воскресение м„ртвых - на возможность
новой встречи с ними? Иногда в какой-нибудь жутковатой гостинице, где-нибудь
в глубинке, когда по номеру гуляет ветер, пропитанный выхлопными газами
заводов и прежних постояльцев, когда за окнами какой-нибудь Норильск или
Чулимск - захороненные в глухих снегах два-три квартала, а тут вдруг стук и
кривая рожа в дверях: "Дама из пятьдесят второго номера просила передать..."
Стук не в дверь - в сердце, и тогда проглядывает его та самая, вполне
банальная подопл„ка: вот оно!
Вот оно, выстукивает роже в ответ сердце, вернее: вот она. Это она там, в
пятьдесят втором, и как-то призабывается, что это гостиничный номер - а не
номер года. "Ну, совсем съехал с ума, зачем ты нацепил на себя этот
галстук", так размышляю я, поднимаясь в пятьдесят второй, "ты и без него
достаточный урод". И стараюсь не размышлять о том, что сходить на другой
этаж - не совсем то, что пропутешествовать в прошлое, и что теперь про
путешествия в Америку-Африку этого уже не скажешь. Чулимск или Ла Валлетта,
Сиэтл или Норильск, по сути одно и то же - тут тебе не крикнут "земля", да
ты и сам всего лишь бормочешь: "О ч„м разговор, мадам? Конечно, мы немного
побудем вместе! Я тоже сирота. Мне просто повезло сегодня, да и вам тоже."
Тут ст„ртые до дыр коврики, жидкий чай, два куска сахара: за ребристой
стенкой стакана, как в кривом зеркальце - два изувеченных уродика. Ещ„ двое
таких же, по-рабочему улыбающихся, приумноженные до четыр„х зеркалом у
кровати. Потом те же двое в этой кровати, но уже сплюсованные вместе или
опять же умноженные один на один... Ну, а что же, вс„-таки, Жанна? А что
Жанна, sie ist tot, elle est mortе, она мертва.

Но я кое-чему успел у не„ научиться, как, впрочем, и от других. Например,
я никогда не натягиваю на нос клапан кулибки, и не затыкаю этот нос в шарф
или воротник. Мне это вредно, я начинаю задыхаться, заболеваю от шарфа
ангиной и астмой. Даже при большом морозе я хожу с открытым горлом, отсюда
чуточку высокомерная постановка головы, а от не„ - полупрезрительный, сверху
вниз, взгляд. Нет, вообще-то я вырос достаточно и выгляжу вполне
законченным, никто не примет меня за куклу с оторванной головой или за
машинку неизвестного назначения, просто у меня есть свои недостатки. Я вот
заметно под„ргиваю подбородком, как это делал Ю, хотя и не так часто, но
будто мне, как и ему, мешает тугой воротничок. Когда очень нужно, я могу,
конечно, заменить этот сигнал другим: поморщиться и шмыгнуть носом, к
примеру, подобно Изабелле. Не очень сложная операция. Но бывает, однако,
этот мой тик так же самоуправничает, как у Ба, и тогда приходится прибегать
к насилию: приглядывать за ним.
Я ловлю его тогда повсюду, где его можно застукать, во вс„м, что может
отразить его - в любой зеркальной поверхности, прямой, изогнутой, волнистой,
в витринах и чайниках, чужих окнах и своих, лужах и глазах встречных, не
говоря уж о самих зеркалах. Зачем? Затем же, зачем и Ба: чтобы убедиться в
том, что я действительно есть. Уроки не прошли даром, я прекрасно запомнил,
зачем ей нужны были все мы. И вот, как и она, я не прохожу мимо зеркала или
человека без того, чтобы глянуть в него, без попытки взять того меня в руки
и заставить его не д„ргаться, и самому перестать так дрыгаться, словно я
стырил ч„. Но я ведь и вправду, признаться, затырил этот тик, известно ведь,
у кого я подхватил его... вместе с полуулыбкой на одну сторону и вылепленной
ею характерной складкой на щеке, по которой все узнают, что я сын своего
отца, хотя никто не может указать, в ч„м же именно состоит наше
поразительное сходство. А что же Ди? А ничего: он уже тоже далече. Он так
далече, что почти не видно его, таким маленьким его сделала даль, ещ„
меньше, чем он был на самом деле. Он стал очень маленьким, а я давно и
перерос его - и пережил.
Ч„ я ещ„ затырил, если не нравится выражение, то, что унаследовал ещ„?
Пожалуйста: стаканчик чаю, гостиницы в глубинке - те же вагончики, сцены при
полупустых залах - те же раковинки на Базарных площадях, одиночество перед
публикой, пришедшей так же поглазеть на меня. Вс„, кроме оплаты по маркам,
дело тоже уже давнее. Нет, я не зарабатываю себе на пропитание, стреляя по
тарелочкам, и не кричу из сундука: "шиколат!" На первый взгляд, сидение в
сундуке ничем не напоминает мою работу. Но это только со стороны так
кажется, уверяю вас. А суть моей работы - та же, ибо расколачивание
тарелочек по сути ничем не отличается от выколачивания Шуберта или даже
Бетховена, где бы оно ни происходило: в Чулимске или Ла Валлетте, или даже
вот как сейчас - в той самой штраусовской Вене. Что стало бы с миром, если б
его покинула музыка? Наплевать, ровно ничего, разве что одной корзиной
помады стало бы меньше, можете мне поверить, и это не дикая ересь: вам-то
что - а мне лично трудней стало бы обеспечивать себе пропитание и вс„
необходимое... вплоть до конца жизни. Я ведь не Робинзон, такова жестокая,
или банальная, истина, с которой пришлось столкнуться ещ„ в эпиграфе к
первой главе этой книжки. Теперь же можно сказать и получше: и банальная.
Такая поправка, увы, теперь просто неизбежна. Это грустно... однако, мы не
так уж плохо болтаем, бывает и хуже. Кому не нравится, может выйти вон, на
телефон, теперь и на это плевать: и сегодня уже вполне осознанно.
Мы отлично болтаем, могли бы не останавливаться никогда. Но в таком
случае мне не закончить эту книгу, а бумага нынче нед„шева. Кроме того,
книга, собственно, уже вся написалась сама собой, как вообще-то с самого
начала и писалась, и мне оста„тся лишь вставить е„ в пристойную раму. Мы,
конечно, болтаем - но наша болтовня всегда преисполнена смысла, а смысл этот
растеч„тся по столу, если не затянуть его в ж„сткий комбинезон телесной
формы, не вставить его водное зеркало в раму берегов. Он вмиг растает и
исчезнет, подобно туманчику чьего-то дыхания на зеркале, такого т„плого и
родного - и вот вдруг охладившегося и потерявшего всякое значение. И снова
станет грустно, в конце концов, не само же зеркало обладает значением, а ***

Закладка в соц.сетях