Жанр: Драма
Елка для Ба
...родолжает уходить, - засмеялся Ди, - вот скопит достаточно приданого,
и уйд„т.
Он встал, поплотней прикрыл дверь и вернулся на место.
- Хитрец, тебе следовало сказать не "расскажи", а "поговорим". Выражаться
нужно точней, и с нужной интонацией, от не„ многое зависит, если не вс„.
Одно дело сказать: дайте мне, пожалуйста, стаканчик чаю! Совсем другое:
дайте мне, пожалуйста, стаканчик чаю.
- А третье дело, - встрепенулся я, - дайте мне, пожалуйста, стаканчик
чаю. А то ведь дадут кому другому...
- Или вовсе не дадут, - оживился и Ди. - Например, сейчас я тебе отвечаю
так: чай будет завтра утром. И вс„ же это не: Бог подаст, понимаешь? А как
тебе на новом... старом месте, не перерос его?
- Нет, тут очень хорошо, - признался я.
- Понимаю, - произн„с он со значением, выдвигаясь ко мне из объявших его
т„мных глубин спальни. - Но тебе прид„тся привыкать ко всему новому. К тому,
чего нельзя изменить, нужно привыкнуть. Просто нет другого выхода.
Вообще-то я знал, что другие выходы есть, но промолчал: нам обоим такие
выходы не нравились.
- Стойкость и пристойность, - вместо возражения напомнил я, - это наш
девиз, я помню. А ты со мной обращаешься, как с больным в беспамятстве. Что
же, на вашем совете ты был не на моей стороне?
- С чего ты это взял? Может, твоей памяти и недостаточно для большой
карьеры, но для здоровья е„ хватает вполне. Так я и сказал на... совете. А
заметил ли ты, какой симпатичный каламбурчик у тебя получился: пристойность
и просто стойкость?
- Заметил, - надулся я. - Я его нарочно подобрал.
- А звуки ты ещ„ подбираешь? Или уже бросил, ускользнув от забот Ба?
- Мы ещ„ не купили пианино.
- А для каламбурчиков пианино не требуется, - подхватил он. - И для рифм
тоже... Их-то ты не бросил, надеюсь, подбирать? А ну, попробуем... Ножницы.
- Ложь лица, - проговорил я, после заметной паузы.
- Ничего, - одобрил он. - Только медленно.
- А ты нарочно взял такое трудное слово, - запротестовал я.
- Не нарочно, а специально. А пишем ли мы что-нибудь новенькое?
- Нет, - ответил я. - Некогда. А ты?
- Я вс„ с моим доктором Заменгофом вожусь. А тебе скоро будет ещ„ более
некогда, - сообщил он. - Ба уже договорилась о тебе в музыкальной школе
вашего района.
Я не выразил радости по этому поводу.
- А что, - вместо этого спросил я, - неужели Ба и в детстве с такой же
охотой, как сейчас, играла на пианино?
- Нет, я думаю - и она это делала не по своей воле. Да и сейчас дело
сложней, чем кажется. Вряд ли кто-нибудь делает это по своей... Но есть
ведь, вспомни и это, выдержка, выдержка и настойчивость. И тебе повезло,
если есть кому проявить вместо, нет - за тебя выдержку и настойчивость.
Благодаря этому твой собственный характер не будет изуродован с детства. А
существуют дети, за которых некому проявить что бы то ни было.
- Я знаю, и они изуродованы на всю жизнь, - засмеялся я. - А у меня есть
такие люди, и поэтому я могу успеть запастись всем необходимым для жизни и
обеспечить себе пропитание до конца дней.
- Что за дикость, опять твой Робинзон? - засмеялся и он. - А ну-ка, ещ„
рифму: попугай.
- Попугай, - без заминки выпалил я.
- Разве это рифма? Ты уж не хитри, пожалуйста, дело серь„зное.
- Дайте мне, пожалуйста, стака-а-нчик чаю, - съехидничал я. - У меня
"попугай" глагол повелительного наклонения. Не веришь, спроси Ю.
- И в самом деле... - его рука задумчиво взъерошила мой чубчик.
- Я ещ„ такие номера знаю, - залепетал я, - например... взгляд косой у
девушки с косой.
- Здорово, - одобрил он. - Я бы такой номер отколоть, чай, не смог.
Честно говоря, на месте твоих родителей я бы занялся твоим косоглазием
вплотную.
- Ты же прозаик, - великодушно возразил я, - тебе не обязательно
откалывать такие номера.
- Как сказать... - совсем задумался он, - как бы это получше сказать...
- Не надо лучше, - со знанием дела заявил я. - Мы и так хорошо болтаем.
- Я рад, что тебе нравится, - серь„зно заявил он.
- Интересно, когда вы с Ба здесь в спальне одни, вы тоже хорошо болтаете?
- Тебе было бы неинтересно. Мне и то... бывает не очень. Совсем другие
темы.
- Разве не ты их выбираешь? Кто же тебя заставляет говорить про
неинтересное?
- Хороший вопрос. Приличный человек проявляется прежде всего в том, что
он говорит с людьми так, будто ему интересно то, что ему на самом деле
совсем не интересно.
- Значит, приличный человек должен хорошо уметь врать, - подытожил я. -
Кроме того, можно проявить приличия и по отношению к тебе, не всегда же
играть в одни ворота. Ты очень любишь Ба, это видно...
- Обожаю, - т„мные воды спальни объяли его целиком. - А ты разве нет? Как
можно е„ не обожать!
- Не обожать богиню! - сказал я. - Вот это номер, вот это каламбурчик:
двойное сальто. Ю обязательно бы прицепился к этому выражению, вс„ бы
объяснил. Значит, из-за обожания ты ей и позволяешь выбирать темы
разговоров, да?
- Не только разговоров... Попробуй, представь, что я выступаю в каком-то
аттракционе...
- Не могу, - признался я.
- Хорошо, тогда... что я торгую в лавке моч„ными яблоками.
- Сол„ными помидорами, - облизнулся я.
- Да, вообрази, что я лавочник..
- Коммерсант, - не упустил возможность поправить я.
- Хорошо, ехидна, пусть так... И вот, ко мне в лавку приходит уважаемая,
обожаемая дама и просит продать ей зеркальце. Или другую игрушку. Что же
делаю я?
- Ты не пода„шь виду, - подсказал я.
- Правильно! Коммерция моя не богата выбором: яблоки, помидоры, арбузы.
Но я не открываю даме, что она ошиблась в выборе самой лавочки, то есть,
коммерсанта. Зачем? Я пытаюсь уговорить е„, что ей на самом деле нужны
именно... помидоры, а не зеркальце, понятно?
- Выдержка и настойчивость, - подтвердил я.
- То есть, я разговариваю с ней на е„ тему. И в конце концов убеждаю е„,
что она просто сама не знает, что ей нужно. В итоге нашей беседы она
покупает помидоры, а не зеркальце.
- И это получается всегда?
- Бывает, конечно, что у дамы с утра сердцебиение. Или насморк. Тогда с
нею трудней... Но ведь у нашей дамы это случается реже, чем у других дам. Да
и я научился преодолевать такие трудности ещ„ в молодости, хотя мне тогда
приходилось спать по два часа в сутки.
- Это было в Крыму, - догадался я.
- Да.
- И туда приехала Ба.
- Да.
- А почему она приехала, вы были уже знакомы раньше?
- В общем - тоже да, - кашлянул он. - Хотя это сложный вопрос. Если ты
намерен двигаться дальше такими же темпами...
- ... ты перестанешь отвечать, - подхватил я. - Конечно, меня рано сажать
за взрослый стол. И вообще, у меня горячка, нужен невропатолог.
- Ты прекрасно знаешь, что идея сажать тебя за общий стол - моя. И я
собственноручно вынес твой кукольный, лилипутский столик в чулан. Я считаю,
что унижение даже маленьких людей не проходит даром для унижающего. Так что
я попробую ответить и на сложные вопросы. Чего там, дело давнее, отчего бы и
не рассказать? Только пусть это останется между нами.
- Гроб, - пообещал я.
- Только, пожалуйста, без музыки, - рассмеялся он.
- Рассказывай, пожалуйста, а то я вдруг усну, - взмолился я.
Можно голову сломать, решая, почему он вс„ это мне рассказал. Мне, очень
маленькому человеку, реб„нку. Может, именно потому он и рассказал мне, что я
был реб„нком. Может, он полагал, что я не пойму, не запомню, не
заинтересуюсь - и засну, не дожидаясь конца рассказа. А может - он
рассказывал это вовсе не мне, а самому себе, потому что эта тема была ему
по-настоящему интересна. Годы спустя он позвал меня к себе в спальню, среди
дня там были плотно закрыты ставни, там было так темно и глухо, что замирало
сердце, а он несколько лет почти не выходил оттуда! Я впервые в жизни
собрался в самостоятельную поездку, по чистой случайности - в Крым. Он
зазвал меня к себе, и сказал из глубин темнот, низким и мягким голосом,
каким, наверное, говорил Господь на Синае: ты едешь, так знай, что женщины
бывают разные - а болезнь одна. И это было вс„. Я выслушал и уехал. Похоже,
существует ещ„ одно "может": кому ж ещ„ он мог рассказать вс„ это? Он,
такой?
- Тебе известно, что мой старший брат Борис оставил дом по не зависящим
от него обстоятельствам?
- Да, - подтвердил я, - этим обстоятельством был наган. А ты любил его,
не наган, конечно, а Бориса. А у отца есть браунинг. Подумаешь,
обстоятельство, в нашем дворе можно выменять и автомат.
- Я брата обожал, - поправил он. - Но ты не разговаривай, а то не усн„шь.
Тебе также известно, что отец Яши Хейфеца играл на баритоне в городском
саду, а сам Яша - на ч„м и где? Я хочу сказать, что отцы, в сравнении с
пушками детей, вооружены жалкими рогатками.
- А Ба вооружена всего лишь щ„ткой для волос, - вставил я. - Но и палка
ведь тоже, говорят, иногда стреляет.
- Да, и Ба вооружена. Только она пускает в ход сво„ оружие лишь в крайних
случаях, когда вынуждают е„ обстоятельства... ну, вот то самое сердцебиение
с утра. А обычно она просто пожимает плечами. Так что в нормальных условиях
никаких тебе выстрелов.
- Она себе сама созда„т обстоятельства, - не согласился я. - И другим
тоже. Например, порядок в доме, или твои поездки по ночам к больным.
- Сейчас ночь, и я снова у больного, - сказал он. - Уверяю тебя, она меня
сюда не посылала, я сам. Обстоятельства... нет, она не созда„т их, а
подбирает. Так же, скажем, как подушечки на тахту, тарелочки на стену, или
игрушки на „лку. Но не производит же она их сама.
- Игрушки для Ба! - воскликнул я. - Лучше бы она собирала брошки.
- Эти игрушки выглядят не хуже брошек, - сказал он. - При условии, что
ими увешана Ба, а не кто-нибудь другой. Ибо сама Ба прекрасна. Но вообще-то
- каждый устраивает себе „лку по вкусу, даже по своему образу и подобию.
Каждый в своей „лке видит, собственно, как в зеркале: себя. И вешает игрушки
- какие его устраивают, иначе это вообще не „лка, не зеркало... для него.
- И Ба устраивает себя так, как е„ устраивает, - выпалил я, - ничего себе
„лочка... А ты заметил, какой симпатичный каламбурчик?
- Заметил. Но только не она себе устраивает „лку, а я ей.
- Ты... - недоверчиво сказал я и остановился, не желая его обидеть. - Но
не ты же главный... в доме. Говорят, твой номер если и не шестнадцатый, то
уж и не первый.
- Это как посмотреть, - возразил он. - Правда, Валя утверждает именно
так. И другие думают подобно ей, она только высказывает вслух их мысли.
Правда и то, что я не высовываюсь из-за куста, за которым посиживаю. Я
стараюсь действовать невидимо, и очень редко выступаю на авансцену. Но, тем
не менее, вс„ устраиваю я. Это не первый случай в истории человечества,
ха-ха, не думай... Ещ„ в Библии описаны такие примеры. Приведу и я пример:
скажем, я терпеть не могу Шуберта, да-да. Я обожаю полонез Огиньского. Но я
не настаиваю на н„м, и Ба получает сво„ удовольствие от Шуберта. Полонезами
в доме и не пахнет, а у Ба зажигается маленькая „лочка. Но за этой „лочкой,
за этим кустиком - я, не так ли? Так что, кто в этом доме... номере главный,
а?
- Главное в этом номере, не повалить „лку на пол.
- Конечно! И такого рода случайности бывают, конечно. Но кто способен
намеренно повалить е„, кто поднимет руку или ногу, чтобы растоптать игрушки
Ба, в которые она смотрится, как в маленькие зеркальца - чтобы видеть там
себя, такую же прекрасную, как и в действительности, но только приумноженную
в сто, в тысячу раз? Кто способен избить Шуберта, плюнуть в глаза
Мендельсону?
- Многие способны, - проворчал я. - Не только я. Например, отец... не
помнишь разве?
- И что сделала Ба? Пожала плечами, и вс„. А тебе даже разрешила снова
лезть к ней в постель по утрам. Меня всегда интересовало, о ч„м вы с ней там
говорите.
- Ничего себе, пожала плечами, - пот„р я сво„ темя. - Тебе она тоже
разрешила залезть к ней в постель после того, как... пожала плечами? Или,
вс„-таки, после того, как трахнула щ„ткой?
- Маленький хитрец, - засмеялся он. - Мне удалось избежать щ„тки. В
отличие от всех вас, я не пытался разубедить е„ в том, что решение пустить
меня в постель приняла она сама. Не так-то просто было внушить ей это, чтобы
потом взять - и разубедить. Нет-нет, она должна верить и знать, что она сама
творец своей „лки и прочих обстоятельств, дом, семья это или прич„ска. В не„
не должно закрасться и крошечное подозрение, что е„ интерпретация Шуберта,
или вообще жизни, неверна. Если кто-нибудь - как это делаете подчас вы -
начинает ей подсказывать такие вещи, она пожимает плечами, а если начинают
на этих вещах непристойно настаивать, она отчаянно защищается: бер„т в руки
щ„тку, чтобы причесаться самой или учесать непристойного. Ведь, если
непристойному подсказчику удастся внушить ей такое подозрение, закачается
вся конструкция, она просто не выдержит - рухнет, как твоя „лка. Потому
никто и не должен внушать ей таких подозрений, ты обещал ведь: гроб, и без
всякой музыки?
- Я помню, - сказал я. - И не заикнусь. Но это значит, что ты всю жизнь
обма... работал и работал, и ничего больше! И какая работа, потяжелей, чем
на арене или треке. Конечно, тяжелей! Она же без перерыва на обеды, ведь ты
работаешь и за столом, без перерыва на сон, ведь ты работаешь и в постели!
Вот зачем ты научился спать по два часа в сутки... С одной работы - на
другую, от пациента к пациенту, можно просто сдохнуть! Одна заря спешит
сменить другую, так? А зачем, разве нельзя как-нибудь иначе?
- Ю хорошо тебя приготовил к школе, и память у тебя хорошая, только вот
избирательная: главное ты вс„ же пропускаешь мимо ушей, - упрекнул он. -
Сказано же тебе, что я обожаю, и с самого начала обожал Ба. Кроме того, это
мой долг.
- Ч„-ч„?
- Ты не да„шь мне продолжить... Между тем, из продолжения ты бы узнал вс„
недостающее. Но в последний раз, стойкая пристойность: это должно остаться
между нами. Помни, что...
- ... между нами дети, - съехидничал я. - Валяй.
- Тебе, разумеется, известно, что такое погром. Так вот, когда по нашему
городу прокатилась волна погромов, твой дед Борис...
- Двоюродный дед, - поправил я.
- Пусть так... Борис организовал отряд самозащиты. И когда после погрома
ему пришлось бежать из России, он сделал это через Варшаву. А там жила Ба.
Там тоже боялись погромов. О Борисе, ещ„ до его приезда туда, рассказывали
другие бегущие из России. Рассказывали, что он взял дело в свои руки и
застрелил погромщика сам, не полагаясь на суд и полицию. А когда он приехал
в Варшаву, подтвердилось, что у него действительно есть наган, а Ба ведь
тоже боялась погромов. Обнаружилось также, что он недур„н собой. Короче:
чуточку позже, когда Ба стала достаточно взрослой, она вышла за него замуж.
- Вот это да! - прошептал я. - Откуда же взялся ты?
- Вот-вот, мы подошли к тому самому, к долгу... Когда Борис исчез, и
впоследствии стало ясно - исчез навсегда, старшим сыном в семье стал я. Это
накладывает определ„нные обязательства, такова традиция. Я готовился стать
раввином, но теперь мне пришлось экстерном закончить коммерческое училище,
чтобы перенять дело нашего отца. И тут вдруг открылась возможность
продолжить образование: революция. Подробности не важны, но в конце концов я
очутился в симферопольском университете. И вот, в один прекрасный день, на
пороге моей комнат„нки появляется она... Ба. Зрелище незабываемое: на ней
были ещ„ те вещи, которые она покупала в Бельгии. Веер, шляпка, зонтик...
Прекрасная иностранка - в моей т„мной каморке, а вокруг война.
Неудивительно, что я сразу влюбился в не„, нет, сразу стал е„ обожать. Ведь
и она была влюблена... в себя. Так что можешь представить, как я был
счастлив, когда узнал причину е„ приезда.
- Ну-ну! - поторопил я.
- Итак, я перенял к тому времени обязанности старшего сына, но ещ„ не
полностью. И тогда мой отец - твой прадед, получил письмо из Бельгии, от Ба.
Она написала ему, что они с Борисом расстались, и что разрыв был бурным. Не
знаю точно, письма я не читал, но, кажется, речь там шла о том, что
невовремя выстрелил наган - или наоборот, вовремя не выстрелил. Твой прадед
ответил, в том числе на вопрос о том, где нахожусь я. Сам Борис писем не
писал, мне уж, во всяком случае. А ещ„ позже всякие надежды на переписку
истаяли, поскольку переписываться с заграницей стало совсем опасно. И
вообще, задним числом стало разумней полагать, что Борис умер - и именно
потому Ба была вынуждена с ним расстаться. На деле же, очень может быть, он
ещ„ и сегодня жив... Хотя он и старше меня, намного.
- Ну и ну, - покачал я головой, окунувшейся во времена столь дал„кие, что
в их реальность верить было трудно. - Значит, Борис существует на самом
деле. А мне казалось, он вроде домового. Но Ба, она ведь объясняла тебе,
почему рассталась с Борисом? Тебе ведь должно было быть просто интересно, ты
же и его обожал?
- Ты ведь знаешь Ба, - хохотнул он. - Конечно, я е„ спрашивал тогда, и не
раз. Но она только... пожимала плечами. Дело, правда, обошлось без щ„тки, но
это потому, что я спрашивать вскоре перестал. А вс„, что она сказала по
этому поводу, было: ненормальный, совсем с ума сош„л. И я так и не понял, к
кому это относилось, ко мне или к Борису.
- Но ведь и та... другая его жена, американка, говорила то же самое! Так,
может, твоего брата действительно в конце концов упрятали в сумасшедший дом?
- Ну что ты! Ты же знаешь, как это говорится: ненормальный, ты зачем
надел этот галстук! Или: совсем с ума съехал, смотрите, какие носки он ещ„
нацепил, будто и без них он не полный урод. Мне кажется, и в случае Ба - это
лишь заключительная часть того, что она могла бы сказать. А мы тут ломаем
голову... Между тем, Ба приехала в Крым и предложила мне стать е„ мужем. То
есть, перенять, наконец, обязанности старшего сына полностью, поскольку
первенец семьи - вс„ равно, что умер.
- Она, предложила!
- Ну, это, конечно, не совсем точное выражение... Мы оба знали, к чему
призывают нас традиции в случае смерти старшего. Да и терять время... не
такое было время, вс„ решалось быстро. У меня же лично не было никакого
желания решать это дело отрицательно, и потому я без задержки дал согласие.
- Надо было быстро, потому что белые отступали, а наши наступали? -
понимающе спросил я.
- Наши-ваши, Глаши-Даши разноцветные! - воскликнул он. - Что нам было за
дело до их войны, у нас были свои причины. Просто у Ба подрастал реб„нок,
сын.
- Значит, она приехала вместе с ним, что ж ты сразу не сказал?
- Ещ„ бы - не с ним! Он ведь подрастал у Ба в животе, как все, между
прочим, дети, если тебе это ещ„ неизвестно... То есть, не все дети растут в
животе именно у Ба, но ты, полагаю, понял меня правильно.
- Где ж он сейчас, этот сын Ба? - новость ошеломила меня. - Он... тоже
умер?
- Типун тебе на язык, кишки вон, а душу на телефон! С чего ты это взял?
Он жив, хотя, действительно чуть было не умер. Только это уже случилось
гораздо позже, на другой войне.
- Постой, - новость вс„ ещ„ не вмещалась в мою бедную голову, - значит, у
меня есть ещ„ один дядя! Где же он жив„т, тоже - как домовой, в печке?
- Сейчас он находится рядом с печкой, - почти согласился Ди. - В
столовой. Можешь пойти и посмотреть на него, если не боишься неприятностей
от внеочередного заседания совета. Только никакой он тебе не дядя, а отец.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Ни Сандро Сандрелли и никакой другой СС: сам Саваоф Синайский не
откалывал такого номера, ей Богу. Я подскочил на постели и уселся
по-турецки, прямо против Ди. Смутно различимая в темноте спальни, его
серебряная голова выглядела огромным одуванчиком, расцветшим на плечах
несоразмерно маленького тела доброго домового. Он был абсолютно спокоен, как
настоящий бог спальни, нет, как сам умноженный до Элохим боги Адонаи, и его
спокойствие приумножило воздействие... выстрела. О, это был настоящий
выстрел! Не из рогатки в нос, не щ„ткой по темени: прямо в сердце. По
спальне разлетелись его сочащиеся кровью ошметья.
- А он, он сам-то знает вс„ это?
- Ко-неч-но нет, - раздельно произн„с Ди и придержал меня, поскольку я
опять подскочил, по-видимому - собираясь бежать в столовую, и чуть было не
свалился с кушетки.
- Конечно не знает! - с ужасом повторил я. Мне это представлялось
огромным несчастьем.
- Никто не знает, - добавил Ди. - Кроме Ба, разумеется. И теперь вот -
тебя.
- Но это же... несправедливо, вы должны были ему рассказать!
- Зачем? - пожал он плечами, совсем как Ба. - ‚лка должна стоять.
- Ну, а Ю, - тогда злобно выпалил я, - он-то твой сын? Или тоже...
- Мой, - спокойно ответил он, и мне сразу стало стыдно. - А Ба - мать их
обоих. Ты забываешь об этом, когда кричишь сво„ "несправедливо". Между
прочим, если что несправедливо - то именно кричать что бы то ни было сейчас.
Ты же не кричал, узнав, что это я внушал всем: опора дома Ба, она его ствол,
ствол всей нашей „лки, ты был совсем не против такого внушения. Почему же ты
кричишь теперь, когда узнал, что ради успеха такого внушения мы умолчали о
том, что я - не отец твоего отца? Я сам не знал, почему. Но после этих слов
Ди - словно ударил второй выстрел, и опять разлетелись осколочки уже и без
того изувеченного моего сердечка. - Но, - пробормотал я, замирая, - но ведь
это значит... что ты мне не дед! - Да, - подвердил он, - не дед. Но Ди. Ты и
это позабыл... Память у тебя действительно слишком избирательная. Кстати,
почему же не дед? Дед, только двоюродный. Теперь мы с Борей снова поменялись
местами, только и всего. А что изменилось по существу? Ничего. Я по-прежнему
муж Ба, и твой Ди.
- Вс„, вс„ изменилось именно по существу, - закачался я, так как и впрямь
вс„ изменилось: вс„ раскололось, разлетелось на изувеченные ошметья,
приумножившись размножилось в кривых осколках разлетевшегося трюмо. - Что
мне теперь делать, я не знаю, как... мне себя с ним вести. Как мне вести
себя с тобой, как верить всем вам! Нет-нет, это теперь совсем другое дело,
двоюродное, а то и троюродное.
- Жаль, если так, - разочарованно сказал он. - Но мы такое предвидели,
потому-то ничего и не говорили твоему отцу.
- Зачем же ты сказал мне? А... понятно, я такой маленький, что мне можно
что угодно сказать, я вс„ равно ничего не пойму и не запомню, да? Я для вас
ещ„ не совсем человек, ещ„ неполноценный, глухой, слепой, вообще безголовый.
Да просто увечный уродец без ума, сломанная забавная машинка без души,
игрушка с оторванной головой на вашей „лке, душу с не„ вон! Знаешь, почему
ты вс„ это рассказал? Потому что в комнате никого нет, ни одного человека,
кроме тебя. Потому что ты не мне рассказывал, а себе. Ты не меня старался
убедить, а себя.
- В ч„м же? Нет, не потому, - возразил он. - А потому что ты первенец,
первый и обожаемый внук Ба. Значит, и мой тоже. Ты надежда и будущий ствол
нашего дома, его центральный столп, его последняя опора. Ты - Борис:
благословенный.
- Могли бы назвать меня и Самсоном, - грубо выпалил я. Плечи мои уже
согнулись под тяжестью обрушившихся на них прежних, подгнивших стволов,
совсем ещ„ недавно успешно подпиравших кровлю дома. Ещ„ немного - и они
сломают мне позвоночник, чувствовал я, столп центральный, последнюю их
надежду и опору.
- Назвать тебя Борисом было моим долгом по отношению к семье, - тв„рдо
возразил он, - а не к Библии. Хотя и в Библии, конечно, можно проследить тот
же принцип... Список им„н, используемый в семье, должен оставаться строго
ограниченным, это укрепляет наследственную память колен рода. Меня назвали
Давидом тоже не потому, что предвидели мой маленький рост или поединок с
Голиафом. А о предвидениях поговори, лучше, со своей матерью, спроси, почему
е„ назвали Любовью.
- А кошку кошкой, - буркнул я. - Я и так знаю, почему. У не„ есть с„стры:
Вера и Надежда. Так что ей ещ„ повезло.
- Да-да, - подтвердил он, - вот именно. Всего лишь случайность, как и то,
что она - твоя мать. Вот откуда у не„ такое уважение к календарям. А чтобы
сложиться тв„рдым принципам и строго установленной, исключающей случайности
последовательности колен, нужно больше исторического времени, не одна тысяча
лет. И, конечно, строго ограниченные места проживания, чтобы хорошенько
знать друг друга.
- Я тоже знаю, для этого нужно два квартала максимум, а лучше один. Но ты
тоже всего лишь случайно муж Ба, - напомнил я ему, уже значительно
спокойней. - Зачем, зачем ты только на вс„ это согласился?
- И это был мой долг. По традиции к младшему брату переходит и вдова
старшего, не только лишь привилегии первенца семьи. А случается что с этим
братом - привилегии достаются первенцу в следующем колене, и так далее.
Именно так сохраняется род. К тому же, я обожал Ба. Почему бы мне не
согласиться?
- Тогда я, как первенец колена "и так далее", должен буду жениться на
твоей вдове, - совсем уже спокойно сказал я. - То есть, на Ба. А потом на
моей матери. А потом, если что случится, и на Изабелле.
- У тебя есть чувство юмора, - одобрил он. - Ещ„ плюс в твою копилку. Это
тебе поможет в жизни.
- Да, поможет запастись всем необходимым, чтобы обеспечить себе
пропитание до конца дней, - вздохнул я. - Вопрос только... помогла ли Вале
е„ копилка.
- Зато теперь ты хорошо усн„шь, и хорошо выспишься, - сказал он.
- Ха, - зевнул я.
- К утру вс„ уляжется в твоей голове. Утро вечера...
- Ну, ты меня и убил сегодня, - ресницы мои слипались, и я пробормо
Закладка в соц.сетях
