Жанр: Драма
До встречи в раю
...л он.
- Почему именно за мое? - тут же спросила она.
- Ну не за наше же! - усмехнулся Костя. В последнее время, когда
вижу тебя, у меня сердце сжимается, поверь мне. Я вижу, что идет женщина,
молодая и красивая, но глубоко несчастная. Она чувствует, как
уходит, будто сухой песок, ее жизнь, уходит скучно, бездарно и безвозвратно,
и она ничего не может с этим поделать. Эта женщина находится
в замкнутом круге, она пленница жизни, обстоятельств, войны. Но не
все, кто видит ее, понимают трагедию этой умной и красивой женщины,
которой просто не посчастливилось родиться в другом месте, может, в
другое время... Одинокая женщина вдвойне одинока, несчастная женщина
вдвойне несчастна, потому что никакие чувства не сравнимы с чувствами
женщины, загнанной в тупик... И поэтому, милая Оленька, когда я вижу,
как ты страдаешь и иногда не по своей прихоти делаешь и мне больно,
без злорадства, конечно, скорей от отчаяния, нервных срывов, я никогда
не сержусь... Так вот почему я хочу выпить за твое счастье...
Он запнулся. Ольга слушала молча, не перебивая, смотрела куда-то в
сторону, может, сдерживала себя, может, тоскливо соглашалась. Последнее
время ей так часто бередили душу, что она уже начинала свыкаться с
этим. Костя говорил тихо, грустно, даже уныло; Ольга подперла ладонью
щеку, незаметно закусила губу: "Когда же он наконец замолчит?" Но останавливать
его не решалась. Никто не говорил с ней так проникновенно,
никто еще не смог так чутко понять ее страдающую душу.
- Если ты будешь счастлива с ним, и мне будет хорошо. Поверь. За
твое счастье! - закончил он.
- Врешь ты все! - улыбнулась она, и глаза ее вдруг просияли. Ты
будешь радоваться, если я выйду за него замуж?
Костя пожал плечами - верный признак того, что в самом деле соврал.
- Давай лучше выпьем за нас! - предложила Ольга.
- За дружбу, что ли? - кисло уточнил Костя.
- А что, с женщиной грешно уже дружить?
- Давай!
И он коротко стукнул о ее чашку своей, махом выпил, выдохнул. Ольга
немного отпила и поставила на стол.
- Ну а теперь ты почитаешь свои новые стихи про меня! - распорядилась
она.
- Самое страшное для поэта - повиноваться.
Он коснулся ее волос, желтых, как свет солнца. Ольга не воспротивилась:
пусть ему будет приятно.
В дверь громко постучали. Послышался голос командира:
- Ольга, ты слышишь меня? Открой! Я же знаю, что ты здесь.
- Не трепещи,- тихо сказала она Косте.
- Мне как-то все равно,- прошептал он, но на всякий случай встал.
- Служебное время закончилось! - громко произнесла Ольга. Что вы
хотите?
- Хочу показать, как чисто вымыли пол в коридоре.
- Спасибо, я видела.
- Открывай.
- Не имеете права! - решительно отозвалась Ольга.
- Имею! Во-первых, ты моя невеста. А во-вторых, ты находишься в
служебном помещении.
- Мне уйти на городскую квартиру, товарищ подполковник?
- Сиди, черт с тобой. И передай своему кавалеру, что я ему ноги выдерну.
Костя обмер, покосился на окно, но на нем была прочная решетка.
"Влип",- подумал он. А Ольга взяла и открыла дверь. Зря она это сделала.
Евгений Иванович, конечно, ног у Кости не стал вырывать, но насупился
так, что на лбу прорезалось с полдюжины морщин.
- А, вот кто у нас тут... Военврач Синицын Костя. Собственной персоной...
Отбиваешь у командира женщину? - сурово вопросил он.
Костя замер в позе "вольно". Чертовски дурацкая ситуация получилась.
И зачем Ольге нужно было открывать дверь? Столкнуть двух мужиков...
- Я, пожалуй, пойду,- пробормотал он, но Ольга воспротивилась:
- Не уходи!
- Демонстрируешь характер с прицелом на будущее? - смело спросил
Костя.
Командиру фраза понравилась. Он шагнул в комнату.
- Ну что, хозяйка, не выгонишь?
- Присаживайтесь, товарищ подполковник. Это же служебное помещение.
Как я могу запретить? - холодно ответила Ольга.
Командир сел за стол, стул под ним жалобно скрипнул.
- Вот невестушка у меня... Характер - кремень. Обломает, чувствую,
как солдата-первогодка. Как ты думаешь, Костя, у кого характер должен
быть крепче: у мужчины или у женщины? Не знаешь? И я тоже не знаю. Хотя
на примере Ольги скажу, что совсем неплохо, если женщина неприступная,
как скала. А ты лезешь, рискуя каждое мгновение сорваться и свернуть
шею. Но зато когда доберешься...
Ольга поставила перед Лаврентьевым стакан, но он отказался:
- Нет, пить не буду. Я уж лучше чайку.
- Чая нет,- печально произнесла Ольга. Она уже пожалела, что открыла
дверь.
- Это не проблема. Евгений Иванович снял телефонную трубку. Не
"чего хочешь", а представляться надо установленным позывным. Вот тебе
и "ой"!н сурово отчитал он телефонистку. Дай столовую!.. Марь Сергеевна,
организуй нам чайку! Да, в штаб...
Повисла долгая тишина. Костя теребил клочок газеты, Ольга смотрела
куда-то в сторону. Лаврентьев взглянул на них, покачал головой, неторопливо
поднялся.
- Ладно, не буду ждать. Недосуг...
Ольга с Костей вскочили, проводили командира взглядом. А тут и
Марья Сергеевна с чаем пришла, водрузила на стол, сладко приговаривая:
- Вот, специальной, командирской заварки... А сам-то придет?
- Придет-придет,- ответила Ольга. Спасибо вам, Марья Сергеевна.
Женщина ушла, Костя тоже поднялся: "Пойду".
- А как же чай? - растерянно спросила Ольга.
- Спасибо, не хочется,- тихо ответил он и ушел.
На столе остались чайник с никому не нужным чаем и две бутылки.
Ольга провернула ключ в замке, выключила свет, бросилась на диван и,
зарывшись лицом в подушку, расплакалась. Весь мир казался ей ничтожным,
скупым, отвратительным и жестоким. Не было в нем для нее места;
опустошенное сердце и душа, выстуженная сквозняком-ветром, страдали не
так от одиночества, как от обиды. На кого или за что - понимать не хотела.
"Дура я, дура",- повторяла она, вздрагивая от рыданий, кусала
уголок подушки, чтобы заглушить всхлипы; и слезы ручьями лились, а
черствая, сухая наволочка набухала, становясь мягкой и теплой...
Уж сколько девичьих слез вобрал в себя этот податливый перьевой мешочек,
сколько тайн узнал от недолюбивших, недострадавших, недогулявших!
Душевное, прямо скажем, изобретение...
Костя, нахохлившись, пытался уснуть, но, поворочавшись на постели,
включил свет, достал бумагу и стал писать стихи. Однако мир не узнал
их: все написанное Костя через час разорвал на мелкие кусочки.
А командир отправился проверять посты. Ему было не до стихов и не
до подушки. Печальная необходимость его жизни заключалась в том, чтобы
сохранить в это смутное время бесправия своих людей и вожделенные для
безумных масс горы оружия...
...Великий переход занял десять с половиной минут, включая организационные
проволочки. За это время основная колонна вышла на дорогу,
пересекла ее и без сопротивления вступила на территорию 113-го полка
Российской империи. Прапорщик, стоявший на воротах, опешил, но препятствовать
не стал: уж сколько всякого люду перебывало на территории
- и с этими как-нибудь разберутся. Впереди гордо вышагивал Автандил.
Шумовой, Сыромяткин и Зюбер несли на палках уцелевшие одеяла, некое
подобие хоругвей... И уже за этой "каменной группой" ковыляли, плелись,
гомоня, смеясь и ругаясь, остальные больные. Где-то в середине
шествия под руководством Карима несли Священную Кровать Малакиной.
Оголенная панцирная сетка повизгивала, скрипела, как живая, койка плыла
над головами, словно маленький железный плот в море бушующих безумных
голов. Прапорщик перекрестился: в этом зрелище было что-то неправдоподобное...
Из штаба, как ошпаренный, выскочил капитан Козлов. Сегодня он нес
вахту дежурного по полку.
- Это что за процессия? - спросил он как можно более миролюбиво - с
психами, ведомо дело, лучше по-аккуратному.
- Мы пришли с миром! - выкрикнул из толпы Карим.
- Зюбер хочет кушать!
- Тихо! - поднял руку Автандил и, слегка поклонившись капитану,
продолжил: н Честный человек, посмотри на этих несчастных больных, им
негде жить, никто их не накормит, не обогреет. Наш дом сгорел в пламени,
у нас нет крыши над головой, у нас нет надежды, мы умираем...
- А почему именно сюда? Здесь воинская часть. Козлову была непривычна
логика умалишенных.
- Правильно! Вы армия, вы будете нас защищать! - обрадовался Автандил.
- Защищать, защищать! - заголосили больные.
Козлов пошел докладывать командиру. Тихие больные тут же опустились
на корточки и оцепенели, как майские жуки в заморозки, неспокойные
топтались на месте или же возбужденно ходили взад-вперед, натыкаясь на
сидящих; а кто-то уже направился обследовать территорию.
Лаврентьев вышел на крыльцо, обвел взглядом толпу. Скопище убогих и
сирых шевелилось, теплилось, взирая на него десятками глаз. Он покачал
головой. По сравнению с этими несчастными беженцы выглядели жизнерадостно
и благополучно.
- Здравствуйте, товарищи выздоравливающие! - радостным голосом произнес
он, дабы сразу вселить оптимизм в больные души.
Ответили нестройно, но многие сразу догадались, что перед ними
большой начальник.
- Ну, что приуныли? Бросили вас, а вы и раскисли... Самоуправление
ввести надо. Кто у вас старший?
- Я! - гордо ответил Автандил.
- Ты кто, врач? - Командир с сомнением оглядел больничную одежду
Цуладзе.
- Нет, я больной.
- Молодец! Надо брать инициативу в свои руки. Что я могу предложить?..
В казармах выделим места для самых тяжелых. Там еще несколько
семей беженцев живут. Потеснятся. А остальных могу расселить только по
палаткам. Насчет питания сложнее. Но с голоду умереть не дадим... А
вот и наш врач идет. Синицын, принимай пополнение!
Костя прослышал, что полк наводнен умалишенными, и поспешил, зная,
что чаша сия не минет его.
Командир распорядился:
- Кормить продуктами из складов "нз", с комдивом этот вопрос буду
утрясать. А потом пусть городские власти разбираются сами: привыкли
выезжать на военных. Только и занимаются тем, что делят должности, а
городскими делами заниматься некому!
л9.75Вечером Хамро покормил всех кашей с тушенкой "нз", отчего
больные сразу полюбили его, почувствов в нем родственную душу. Проследив
за трапезой, Костя ушел к себе грустить и страдать. Он дал себе
слово даже
не подходить к Ольге, но уже через пятнадцать минут ему страстно
захотелось, чтобы она вновь позвонила, ну, как вчера...
После ужина, когда в окнах штаба зажглись желтые огни и отблески их
серебристо замерцали на листве тополей, Автандил решил собрать всех
здравомыслящих. Он объявил, что пора ввести самоуправление. Но большинству
это ничего не говорило, и Цуладзе пояснил: будем выбирать
старшего, которого все должны слушаться.
- Кто же он? - спросил поэт Сыромяткин.
- Конечно, я! Разве ты сомневался, глупый стихоплет?
- Но позвольте, а как же демократия! - Сыромяткин вскочил, замер по
стойке "смирно", будто заслышал государственный гимн.
- Демократия - это необходимость меньшинства для воли большинства.
Вот сейчас ты увидишь, что за меня все проголосуют. Почему? Потому что
у меня есть организаторские способности, потому что именно я вас сюда
привел, вы все сожрали ужин и даже не сказали мне "спасибо"...
- Спасибо, спасибо, Автандил! - закричали наиболее ослабленные душой.
- Вот видите... Широким жестом он обвел массы. Впрочем, сидело перед
ним не более сорока человек из трех сотен больных. А кроме того,
у меня есть американские доллары, на которые я могу купить всем новые
халаты. Вот они, видите? - Цуладзе достал пачку банкнот и потряс ими в
воздухе, как колоколом. И шелест купюр прозвучал не менее волнующе,
чем призывный набат. Итак, кто из присутствующих против меня?.. Прекрасно,
значит, ни одного. Значит, я директор! Спасибо за доверие! На
этом позвольте закрыть...
- А главного врача забыли? - выкрикнул Сыромяткин.
- Давай главного врача! - раздались крики. Только хорошего надо! И
чтоб нас не лечил!
- И не очкарика!
- Все очкарики - преступники. И их надо расстрелять! - подвел итог
спора Автандил.
- Давайте выберем Карима,- предложил Сыромяткин. Только если он
честно признается, что никогда не носил очки.
Карим встал, поклонился и, положив руку на сердце, произнес:
- Клянусь, что никогда в жизни не носил очков.
Карима выбрали единогласно. В своей короткой речи он пообещал, что
никого не будет лечить, потому что душу нельзя насиловать, ибо это
есть великий грех.
- А кто будет санитаром? - вдруг раздался женский голос.
Это была Анна, единственная женщина на собрании. Она куталась в
темное одеяло, из-под которого виднелись только ее голова и блестящие
глаза.
- Санитарами будем по очереди,- ответил "главный врач". Хочешь
быть санитаркой?
- Хочу,- тихо призналась Анна.
- Ну и будь,- великодушно позволил Карим. Сейчас он чувствовал особо
приподнятое настроение: он, безвестный психически больной человек,
стал главным врачом!
Разошлись с шумом и гамом. Спать никому не хотелось, да и негде было.
Лежачих втиснули в переполненные казармы, вызвав поток проклятий и
ругани со стороны прижившихся здесь беженцев, хотя они и сами были на
птичьих правах. Впрочем, если взять орла и сравнить его с какой другой
пичугой, то у первого птичьих прав гораздо больше...
Глубокой ночью Юрка-сирота вернулся к пепелищу. Целый день он как
неприкаянный ходил по городу, надеясь увидеть Машу. Первым делом он
проник в полк, бродил среди палаток беженцев, громко звал ее по имени.
Но никто не видел худенькой девушки в мини-юбке. Потом Юра пошел по
центральной улице, вышел к штабу Национального фронта, спросил о Маше
у разбитных парней с автоматами, которые стояли у входа. "Не видели,
брат",- ответили ему.
В лечебнице, освещая путь спичками, он пробрался в палату, где лежало
скрюченное тело. Когда он осветил страшный угол, то с ужасом и
изумлением обнаружил, что труп исчез. Юрка пробежал по палате, заглядывая
под все койки,- черного тела не было. "Но ведь я своими глазами
видел! Ведь не померещилось же мне..." Юрка вбежал в соседнюю палату,
обыскал и там все углы, но тщетно. Он сел на железную раму кровати и
тихо расплакался. "Значит, уже похоронили..." Теперь он понял, что
жизнь его закончилась.
С этими горькими раздумьями Юрка спустился вниз, уже не вздрагивая
от скрежета стекол под ногами: все было безразлично. Он не стал ложиться
в каморке, открыл подсобку (ключи носил с собой), чиркнул спичкой
о коробок и увидел то, что и хотел увидеть: семь новеньких полированных
гробов с завитушками, рюшечками и прочими "примочками". Он с
трудом стащил верхний гроб - не лезть же под потолок! - снял крышку с
крестом, положил в сторону. Внутри было что-то вроде перинки. "Мягко
будет",- грустно подумал Юрка, поколебавшись, снял кроссовки, потом
носки, сразу ощутив влекущую прохладу земли. Он ступил в уготованную
деревянную нишу, мрачно усмехнулся, представив себя со стороны, опустился
на колени, потом осторожно вытянулся, сразу почувствовав жесткость
деревянных боков. И тут же стал подпирать, давить в бок нож, который
он носил в последнее время. Юрка вытащил его из-под себя - почти
живое существо, даже в чехле осязаемо ощущалось отточенное лезвие...
"Хуже некуда",- подумал он, сжимая нож и сожалея лишь о том, что не
сгорел вместе с Машей...
В своих шестьдесят лет Кара-Огай чувствовал себя как никогда сильным
и уверенным. А к нытью русской любовницы относился примерно как к
назойливому писку комара. Его возраст имел прекрасные преимущества: он
знал, как обращаться со слабым полом. Люське этого не понять. Ей хочется
разъезжать по городу в белой красавице машине. Чего ездить, куда?
На посмешище всему народу: вон, скажут, любовница старого дурака
Огая покатила... В столице ей делать нечего. Подруг пусть сюда приглашает.
Пусти ее в Россию к маме, дочку хочет увидеть. Уедет, а там...
Мало ли что может случиться! Скажет ей старая дура: сиди, не езжай никуда,
мы тебе тут мужика найдем, зачем тебе азиат? Ведь так и скажет,
старуха чертова... Надо денег ей переслать, пусть лопнет от радости!..
Эти женщины, как куры: один глаз в одну сторону смотрит, второй - в
другую, а общую картину ни черта перед собой не видят...
Кара-Огай ехал не просто на встречу, а на праздник, который он приказал
устроить по поводу полного освобождения города от фундаменталистов.
Сегодня вечером в пригородном колхозе, которому уже присвоили
его, Кара-Огая, имя, соберутся все командиры и самые лучшие боевики.
Дома он оставил младшего брата Казика, хотя тот очень просил взять его
с собой. "Пусть присматривает за цветочком. Еще надо заслужить свое
место среди героев".
А перед воротами поставил зека Сирегу. Надежный парень, свой, уже
успел отличиться. Ему и трофей в награду распределили - почти новые
"Жигули", шестерку. Лидер решил приблизить его. К людям, имевшим тюремное
прошлое, у него было неровное отношение.
Они проехали к зданию клуба, на котором еще сохранились коммунистические
лозунги, объехали памятник Ленину, остановились у входа. Человек
десять вышли встречать его.
Потом все было именно так, как и представлял себе Лидер: долгие речи,
аплодисменты, тосты, восславления его, Кара-Огая, полководческого,
политического таланта, щедрого сердца, открытой души, зоркого глаза и
твердой руки.
Вдруг у него защемило сердце, он вышел на улицу. Со стороны города
донесся едва различимый отзвук взрыва, будто дальняя гроза за горизонтом.
Но никакой грозы, конечно, быть не могло. "Пацаны, что ли, хулиганят
с гранатами? - подумал Кара-Огай. Слишком много оружия бродит
по рукам. Раздать легко, отобрать трудно..."
"Поеду домой",- неожиданно решил Кара-Огай.
При подъезде к городу он увидел зарево, отблески которого окрашивали
редкие тучки на небе. Кара-Огая поразила эта картина, хотя в последнее
время немало повидал страшных пожарищ. "Беда",- понял он, буквально
нутром ощутив холодный ужас.
- Гони! - крикнул он водителю, и тот молча, ничего не спрашивая,
выжал педаль до отказа.
В той стороне был его дом.
Не дожидаясь, пока машина остановится, он выскочил, безотчетным
движением вытащил из кобуры пистолет. Ворота были распахнуты, в ярчайшем
свете огня метались человеческие тени... Не помня себя, Кара-Огай
бросился к дому н огненному монстру, в который превратилось его жилище.
Он не ощутил жара, почувствовал, как затрещали волосы на бороде.
Кто-то оттащил его.
- Где Люся? Люся! Где она, кто знает, скажите!
Он хватал за грудки людей, которые суетились с ведрами. Но никто не
отвечал. Кара-Огай тряс пистолетом, ходил вокруг дома и кричал, стонал,
как умирающий, никому не нужный вожак стаи...
- Где пожарные машины? - кричал он осевшим, чужим голосом, забыв,
что их давно сожгли на городской демонстрации, когда на колонну его
сторонников пустили мощные струи из водометов.
Сколько они тушили - никто уже не скажет. Время останавливается,
когда начинают ход стрелки человеческого горя. Дымный воздух стал рассеиваться
вместе с забрезжившим рассветом. На том месте, где у них была
зимняя кухня, почерневший Огай и нашел свою страшную находку. Обугленное
тельце, на остатках пальцев едва различимы три кольца с тремя
разными камнями н алмазом, изумрудом и рубином, которые он подарил Люсе.
- Уходите, уходите все,- не поворачиваясь, глухо сказал он людям,
стоявшим за его спиной.
Они безмолвно подчинились. И тут он некстати подумал, что если б не
выехал на "мерседесе" - и он бы сгорел. Кара-Огай еще раз пристально
посмотрел на то, что осталось от Люси, вздохнул, обошел вокруг дома.
"За что такие испытания?" - горько подумал он, в одночасье вспомнив и
голодное детство, и лагеря, и жестокие драки, и тупую, бессмысленную
работу в чайхане... Он вышел на улицу и увидел двоих.
- Брат, прости, я не виноват!
Кара-Огай потемнел лицом.
- Пошел прочь, негодяй! Ты мне не брат! Как ты допустил, что эти
скоты подложили в мой дом бомбу? Почему ты не умер?
- Я уходил... Казик опустил голову. Но не надолго! Вот он оставался.
Ты у него спроси!
Сирега бухнулся в ноги Кара-Огаю.
- Не виноват я, Кара-Огай! Клянусь матерью! Здесь стоял! А потом
как рванет! Я ворота открыл, а там что-то страшное! Не подойти... Я
кричать стал, людей звать, боевики из штаба приехали, тушить стали...
А потом вы приехали...
- Ты врешь, шакал! - Кара-Огай с силой пнул Сирегу ногой, тот упал
в грязь. Ты бросил ее! Ты сам взорвал дом вместе с фундаменталами.
- Я клянусь! - Сирега вскочил.
- На том свете поклянешься. Кара-Огай вытащил пистолет, взвел курок,
но в последнее мгновение одумался: "Ведь скажут, за любовницу
убил". Потом с тобой разберемся. Судить будем. Он повернулся к Казику:
- Отведи его в штаб. Пусть закроют в подвале.
Казик охотно подчинился, подобрал автомат Сиреги, бодро рявкнул:
- Давай, пошел!
А в это время Люська, живее всех живых, валялась на диване у лучшей
своей подруги Зойки и слушала радиоприемник. Телевизор у хозяйки давно
сломался, чинить было негде, но для воскресшей мадам Шрамм дежурные
мелодии эфира звучали лучшим гимном свободы, торжества и восторга. Она
упивалась сладким чувством победы над мужчинами - ее утомителями и поработителями.
О, жалкий Иосиф со своей теорией извечной сексуальной
неудовлетворенности масс, несчастный "копошилка", ни на что не способный.
Липкий пачкун! Она расхохоталась, вспомнив, как застала своего
супруга с так называемой любовницей! Боже, как он перепугался! А ведь
на что-то еще надеялся! Люся вскочила, стала ходить по комнате. На ней
осталось то же платье, в котором она выбежала из дома. "Наверное, дедушка
переживает,- подумала она. Старикашка, который возомнил себя
Зевсом... А я, хитрая Даная, сбежала..."
Вернулась Зойка, принесла пакет с фруктами, купленными на базаре,
шампанского не достала, вино кончилось, осталась одна водка. Она не
поскупилась, взяла сразу три бутылки. Люся скривилась, но делать было
нечего: не посылать же ее снова и Бог знает куда.
- Ну, рассказывай! - нетерпеливо произнесла хозяйка. Глазки ее горели
от нетерпения. Весь город о тебе говорит...
- Без тебя знаю! - хвастливо бросила Люся, хотя почувствовала, как
начали дрожать поджилки. Давай мы с тобой, подружечка, сначала выпьем!
Ты лучшая подруга - все без утайки скажу... Жизнь - сказка! Почти
каждый день золото, кулончики приносит, чулочки, парфюмерию французскую
- я в жизни такую не видела... Но - сиди во дворе. И ни шагу.
Иоська ангелом показался после этого сатрапа. Однако не возвращаться
же... Решила я сбежать от такой веселой жизни. Но как? Этот баран Казик
целый день меня пасет, как овцу блудную. Один раз за ворота выскочила
- дальше угла не дошла... И тут вот случилось - праздник у них.
Чего-то освободили, кого-то победили... Собирается он, целует на прощание,
осторожней да осмотрительней будь, говорит, а то пожары в городе,
в больнице психической много народу сгорело... В общем, оставил
мне в охрану того же Казика гадкого и еще одного парня - он за воротами
стоял, тоже охранял. Только Огай уехал, приходит этот тип. "Слушай,
сестра, я чуть-чуть уеду, ладно? А ты одна посиди!" Братик нашелся...
Как будто без него усохну... Катись куда хочешь, говорю. А он, скот,
ставит передо мной детский горшочек и говорит: "Вот, возьми, если захочешь
а-а". И, представляешь, закрывает дверь на ключ. А у меня свой
ключ был. О нем никто не знал... Уехал он, и тут я решилась: надо убегать,
сейчас или никогда. И красного петуха им пустить, чтоб в суматохе
про меня забыли. Выхожу как есть, парень этот меня заметил. Спрашивает:
"Далеко ли собрались? Я за вас головой отвечаю..." Ну и всякое
такое. А я ему, как последняя скромница, говорю: скучно мне, одиноко.
Приглашаю в дом чаю попить. Он ни в какую: нехорошо да неудобно. Потом
все же согласился: "Ладно, Казик через два часа обещал приехать, а хозяин
еще позже..." Беру его за руку, как школьника, он даже упрел от
неожиданности, и веду не в комнаты, а в маленький чуланчик, там старые
овчины хранились. Толкаю вперед, закрываю дверь, он ни черта не понимает.
А я - к нему на грудь. Ну, тут он сообразил, что к чему, стянул
с меня все, что на мне было... И сама понимаешь. Ух, и жеребец! Из
тюрьмы его освободили - голодный, можешь себе представить...
- Ну ты даешь, Люська! - покачала головой Зоя.
- А дальше я уже знала, что делать. Сережка этот, дружок, так ошалел
от меня, ну, думаю, теперь крутить надо, пока горячий. Обнимаю,
целую его, говорю: ты единственный, кто может меня из тюрьмы вызволить.
Украли, похитили меня и всякое такое, старик жестоко избивает,
слезу пустила... Он перепугался: "Как я могу помочь?" А я уже поняла,
как черт надоумил... Побежала в дом, схватила мешок и фонарь. Садись,
говорю, в свою машину и езжай в психушку, там куча трупов обгоревших,
пожар был, сам знаешь. Найди какой, чтоб на меня похожий был,- и вот
мешок тебе.
А он мне: "Как, на тебя похожий?!" Обалдел, мозги в кювет съехали...
Еле объяснила. Взял фонарь, мешок... "А если они вернутся?" Скажу,
говорю ему, что за шампанским послала - победу праздновать. Поехал...
Хожу по кругу, как тигрица. Уже все приготовила: спички, деньги
вытащила из тайника, доллары. Не заработала, что ли, за все время? Наконец
подъезжает. "Привез?" н спрашиваю. В багажнике, говорит, твое
жаркое. А самого чуть не выворачивает. Бери, говорю ему, и неси за
мной. В зимней кухоньке вытащил из мешка, я свет включила, посмотрела...
Уже не страшно было. Нормально, говорю. Дала ему кастрюлю, чтоб
бензин слил. Побежал, как заведенный. Если б кто тогда приехал, значит,
не судьба была мне... Вылила на пол бензин, сама подняла эту гадость
и прислонила к стенке... Баллоны у него там стояли с газом. Один
полный был... Включила на полную мощность, бросила спичку на пол, бензин
вспыхн
Закладка в соц.сетях
