Жанр: Драма
До встречи в раю
...гаться. Стояла здесь и кровать,
покрытая простыней. Тут открылись ворота, и гуськом, один за
другим, потянулись музыканты с трубами, валторнами, кларнетами, флейтами,
барабанами и прочим духовым скарбом. К ним решительной походкой
направился Автандил.
- Почему без фраков? - строго спросил он толстячка дирижера.
Тот стал вполголоса оправдываться, разводя при этом руками... "Видимо,
трудности",- подумал Юра и пошел к музыкантам. А те уже играли
вальс "Амурские волны".
- А-а, господин санитар! - усмехнулся недобро Автандил. Вы получили
мое приглашение на бал?
Юра молча кивнул. Когда музыка закончилась, он спросил у дирижера:
- Как ему удалось уговорить вас прийти сюда?
Дирижер потупился и ответил, покраснев:
- Он предложил нам хорошие деньги. И все мы с радостью согласились.
Кому сейчас нужна музыка? Свадеб нет, а похорон так много, и жизнь
настолько скверная, что о музыкантах даже и не вспоминают... Мы из городского
театра, господин санитар, и этот человек по имени Автандил,
дай Бог ему здоровья, вручил нам задаток в настоящих американских долларах
и пообещал отдать остальную часть после бала.
- Сыграйте что-нибудь веселое,- сказал Юра, глянув на подошедшую
Машу. Правильно я говорю?
- Правильно,- согласилась она и погладила толстячка по щеке. Тот
даже замурлыкал от удовольствия - видно, давно его никто не ласкал.
Грустная музыка нужна тем, кто устал смеяться.
- Это вы очень хорошо и верно подметили! - обрадовался дирижер. Он
повернулся к музыкантам, поднял палочку, и грянул жизнерадостный
туш...
И тотчас несколько человек с торопливостью слуг бросились поджигать
сваленные в кучу доски, ветки.
Люди как угорелые носились вокруг костра, прыгали через огонь, рискуя
подпалить полы, несколько человек сбились в хоровод. В отблесках
пламени мелькала, кружилась череда бессмысленных лиц. Старушки в платках,
мужички в порванных майках двигались вприпрыжку, вздрагивая телами,
как заведенные,- все это казалось смелой выдумкой сюрреалиста, решившего
воплотить свои видения в живом спектакле. Но люди не знали,
что всего лишь выполняют заданные им роли, они по-детски радовались и
считали, что у них достаточно поводов повеселиться. Музыканты, купленные
на американские доллары, усердно раздували щеки, музыка выливалась
из золотых труб, пожарище сверкало на них, отчего они казались раскаленными.
А режиссер стоял в стороне и ухмылялся. Автандилу Цуладзе
доставляло удовольствие наблюдать.
Появились ящики с вином, шампанским и водкой - под руководством Сыромяткина
их притащили Зюбер, Шумовой и Пиросмани - человек с волчьими
глазами.
- Молодцы! - похвалил их Автандил, сделал знак оркестру, музыка
смолкла, почти все танцующие замерли, кроме трех-четырех, которые все
еще жили в мире танца. А теперь следующая часть программы - "Море
разливанное, алкогольное"! Гуляй, братва!
Он сделал широкий жест в сторону ящиков, народ хлынул, возникла
неприятная давка, все враз закричали, заверещали. Юра бросился к безумцам,
пытаясь остановить их, но было поздно. Ящики вмиг опустели,
хлопали пробки шампанского, водку, вино пили прямо из бутылок, взахлеб,
как живительную влагу.
Через полчаса все было кончено. Повсюду валялись ослабевшие организмы,
оглушенные мощными алкогольными залпами. Пошатываясь, ступали
уцелевшие, поднимали с травы бутылки, тщетно проверяли содержимое. Автандил
рассчитывался с дирижером, тот кланялся, получая каждую купюру,
после чего ритуально поцеловал всю стопочку.
Костер потух. Начинало светать. Маша и Юра сидели на крыльце, думая
алоб одном и том же: утром все будет по-другому. К ним подошел Автандил.
- Молодые люди скучают? Не хотите ли выпить со мной шампанского? У
меня осталось.
- Зачем вы их напоили? - сердито спросил Юра. Смотрите, на кого
они похожи! И откуда у вас деньги?
- Разумеется, из кубышки, мой юный друг... А эти растения похожи на
самих себя. Когда была музыка, они простодушно пустились в пляс. Когда
вынесли выпивку, они тут же набросились на нее и выпили все до капли.
Зато я сделал их хоть и на короткий срок, но счастливыми. А вот тебе
это не дано. Ты юн и глуп, правда, у тебя доброе сердце. Однако от него
так же мало было бы пользы, если б мы, ха-ха, решили сварить из него
суп. На всех. Отщипнули бы по кусочку - и через минуту забыли.
- У вас гадкие и злые мысли! И вы никого никогда не сможете сделать
счастливым,- вдруг возбужденно заговорила Маша. У вас нет души. Вместо
нее н я вижу - огромный черный удав, он извивается в своих кольцах,
а вместо сердца у вас кирпич, он распирает вашу грудь, вам хочется его
выбросить...
Автандил захлопал в ладони.
- Какое бурное воображение!.. Вы, девочка, серьезно больны. У вас
шизуха. Жаль, что вы скоро превратитесь в грязную и неопрятную старуху
и умрете...
Они ушли от мерзкого Автандила и через минуту заснули в объятиях
друг друга. Юрка проснулся от шума, вскочил, ему показалось, что кричали:
"Пожар!" Приподнялась и Маша, пробормотала что-то спросонья,
задрала голову, сонно моргая:
- Мне как-то и не очень хотелось спать. А мы что, горим?
Вместо ответа Юра протянул ей руку, помог встать. Они вышли в коридор:
повсюду метались языки пламени.
- Беги вниз! - крикнул он ей, а сам побежал проверять палаты.
На третьем этаже их было всего три. Все они оказались пустыми. На
втором этаже стояла непроницаемая пелена дыма: здесь горело уже давно.
Схватив подвернувшийся табурет, Юра стал крушить окна, слыша, как радостно
реагируют внизу больные. В едком тумане он обнаружил трех надсадно
кашляющих стариков, схватил их за шивороты, вытолкал к лестнице,
потом высунул голову в окно, чтобы набрать свежего воздуха. Но дым валил
со всех сторон, и Юрка понял, что сейчас потеряет сознание и никто
его не спасет. "Подыхаю",- понял он, усилием воли добрался до лестницы
и рухнул, покатившись вниз. Из задымленного вестибюля его вытащил Автандил,
положив на плечо, как скатанный ковер. На свежем воздухе Юрка
тут же очухался, откашлялся, вытер слезящиеся глаза... Больные неистовствовали,
восторженно кричали, хохотали, показывая растопыренными
пальцами на пожарище, но большинство трагически переживали случившееся.
- Крякишну забыли!
- Что за Крякишна? - пробормотал Юрка.
- Из двадцать пятой палаты,- тихо ответила женщина, закутанная в
одеяло. Она обезножела.
Юрка чертыхнулся, нашел взглядом Автандила, но тот отрицательно покачал
головой. Сыромяткина как назло не было видно. Тут Юрка заметил
Карима.
- Быстро за мной, подстрахуешь!
Карим тут же согласился, они побежали в раскаленный вестибюль. Горел
и плавился линолеум, зловонное липкое "тесто" испускало зеленоватый
дым. "Не дойдем!" - подумал Юрка, на ощупь взбегая по лестнице.
Карим шуршал вслед за ним. Они рванулись в полосу огня, будто шагнули
в горло дракона. Горели двери, кровати, выставленные в коридоре.
- Крякишна! - утробно закричал Юрка.
Но ни стона в ответ. Несколько метров - невыносимо далекий путь до
палаты. Уже тлела одежда, мутилось сознание. "Не потерять бы Карима!"
Ударив по двери, он ворвался внутрь, выбил стекло; пламя, заглотнув
воздух, тут же заревело с удвоенной энергией...
Юрка обнаружил ее под кроватью: или сама свалилась, или спряталась
от огня. Он вытащил ее, легкую, как сухую макаронину, на руках понес к
выходу. Он уже ничего не видел, только ощущал свои последние шаги,
ватные и мягкие... Очухался он на траве. Вытащили их троих Сыромяткин
с Автандилом. Краем сознания Юрка понимал, чувствовал, что должен сейчас
кого-то найти. Этим "кем-то", конечно, была Маша. Но дальше этого
понимания не доходило. И еще ему очень хотелось пить.
Дом догорал. Плохим он был или хорошим, но теперь стал никаким: на
месте окон уродливо торчали обугленные дыры, фасад, стены покрылись
жгучей копотью; все, что могло выгореть,- выгорело, внутри еще потрескивало,
вспыхивало ненадолго, что-то с хрустом обрушивалось, поднимая
последние снопы искр.
Юре сказали, что видели, как Маша выбегала из здания. Грязные, перекошенные,
еле узнаваемые лица утверждали, что она опять забегала туда
и вроде вновь возвращалась. Он бродил по черному полу, еле волоча
ноги, голова раскалывалась, не хотелось думать о том, что будет через
час, через пять часов, когда встанет вопрос о кормежке, через двенадцать,
когда эту нервную, аморфную, безучастную, дикую ораву надо будет
укладывать спать. Он слонялся из угла в угол, заглядывал в палаты и
пока смутно осознавал трагизм случившегося. Вдруг его затуманенный
взгляд наткнулся на что-то ужасное. В последней палате второго этажа,
под кроватью, на которой осталась обгоревшая труха, он заметил некое
подобие полусожженной кучи мусора. И тут же понял: это обгоревший
труп! Черная голова - головешка, скрюченная фигура, руки... Страшнее
он ничего не видел. Юрка закричал, опрометью бросился вниз.
- Где Маша, где Маша? - повторял он лихорадочно, не ведая и не веря,
что эта безобразная кукла может быть... Он вздрагивал всем телом,
расталкивал полуживые, бесчувственные тени. Всхлипывая и повторяя одно
и то же, он несколько раз обошел вокруг здания, но Маши не было и никто
не мог сказать, где она. Тогда он решил посчитать людей, чтобы выяснить,
все ли на месте. Однако больные никак не могли понять, что от
них требовалось. Появились инициативные помощники, которые перетаскивали
вяло соображающих с места на место. В результате Юра мог довольствоваться
лишь картиной бессмысленного брожения среди возгласов и ругани...
- Какая сволочь подожгла больницу?
- Разве ты не знаешь? - округлил печальные глаза Сыромяткин.
- Пиросмани поджег,- пробурчал вымазанный в саже Карим.
- Где он, гад, я убью его! - затрясся в бесполезном гневе Юра.
Хамро решил, что пора приготовить коронное блюдо каждого азиатского
человека - плов. И да простит ему аллах, что делает его из свинины. В
конце концов на войне не выбирают. Он пошел на базар; торговало не более
десятка человек. Он выменял на старую солдатскую шапку пакетики с
кинзой, зрой, красным перцем двух сортов - жгучим и сладким, барбарисом,
еще одному ему известными приправами, прихватил пару головок чеснока.
Морковка, рис на полковом складе еще оставались, и, пока это все
не исчезло, он сделает такой плов, какой эти русские офицеры ни разу в
жизни не ели, хоть и живут тут по десятку лет. В городских забегаловках,
в этом Хамро был убежден, не умели готовить.
К священнодействию он приступил после четырех дня, чтобы уставшие
за день люди смогли не торопясь, за разговорами, оценить качество блюда
и его, Хамро, кулинарное мастерство. Внутренний голос подсказывал
ему, что это будет не просто добротный и сытный ужин, который вскоре
забудется, а некая тонкая нить, вплетенная в ту долгую или короткую
веревочку, которая называется судьбой, маленький рычажок, способный
тихо и незаметно подправить, подлатать его жизнь. Все эти подспудные,
труднообъяснимые словами чувства поселились в голове приблудного повара.
Тревога, нервный азарт преобразили его, что сразу приметил Костя-Разночинец,
которого притянули за здание санчасти необычайные запахи.
Костя взял Хамро под свое покровительство, преувеличенно строго
проверял качество пищи, чистоту посуды, полов в санчасти. Все эти отнюдь
не обременительные заботы бывший узник с удовольствием брал на
себя. И, как дворняжка, которую приласкал первый встречный, был верен
и беспрекословно послушен капитану. Офицеры подначивали Костю: где откопал
такого худого бродягу? А Хамро и не скрывал, скромно отвечал,
что из казенного дома напротив. Как ни странно, на офицеров это впечатления
не производило. "Наверное, потому, что они сейчас тоже вроде
как зеки",- понимал недавний арестант.
- Кашеваришь? - спросил Костя, начальственно прищурившись.
Хамро не ответил.
Костя хмыкнул и ушел, поняв, что его подопечный "творит", а так как
Фон и сам был творческой личностью, то не стал докучать расспросами.
Аромат плова потихоньку окутал всю округу; люди останавливались,
настороженно-чутко шевелили ноздрями, вдыхая священный дух. Даже выстрелы
утихли, и если б рису и мяса было вдосталь, может, и война тут же
бы всосалась, как вода, в подземную воронку, исчезла, проклятая, оставив
после себя лишь подсыхающую грязь.
За столом собралась почтенная публика: Костя-Разночинец, рядовой
Чемоданаев, майор Штукин, Фывап Ролджэ с оператором Сидоровым, начальник
разведки Козлов. Неожиданно из тени выплыл товарищ Угурузов. Для
Хамро, который не знал, что начальник тюрьмы уже давно отсиживался в
полку, это, конечно, было не очень приятной неожиданностью. Но он не
подал виду и радушно, как хозяин, пригласил:
- Прошу к столу, гражданин начальник.
- Да брось ты, Хамро, так официально! Зови просто: товарищ полковник
или даже по имени-отчеству... Мы же тут все свои! - масляным голосом
проговорил Угурузов.
Обласканный Хамро принялся раскладывать плов по тарелкам, первому
положил Косте, но тут Штукин резонно заметил:
- Подожди, надо командира позвать. Давай, Костя, дуй за ним, раз ты
здесь хозяин.
Костя согласно кивнул, вылез из-за стола, пошел в штаб. Минут через
пять он вернулся с откупоренными бутылками.
- Коньяк,- пояснил он. Из стратегических запасов командира.
- А сам где? - нетерпеливо спросил Штукин.
- Сейчас придет.
Хамро зажег керосиновую лампу, потому что электричества опять не
было, разложил плов по тарелкам, но никто не притронулся к пище. Ждали
командира. Лаврентьев появился вместе с Ольгой. При его появлении все
встали, даже Фывапка. Евгений Иванович сел во главе стола, Ольгу посадил
рядом с собой.
- По какому случаю праздник? - грозно спросил он.
- Да вот тут откуда-то коньяк появился,- подал голос Штукин.
- Коньяк от благодарного народа,- пояснил Лаврентьев. Но это вовсе
не повод для радости. Если нет других причин, будем считать это официальным
приемом. Гостей в полку последнее время много, одних беженцев
пару дней назад было две тысячи... Вот и сосед решился нанести визит,-
кивнул командир в сторону Угурузова.
- Да, давно собирался, раньше все как-то... отозвался начальник
тюрьмы.
- Потерпи уж, не перебивай, потом слово дам,- остановил его Лаврентьев.
Видишь, даже и американцы научились слушать.
- Я не американец,- буркнул Сидоров.
- На приемах принято произносить официальные речи, а потом уже говорить
о дружбе и взаимной любви. Но я всяческим этикетам не обучен,
да и не нужно это сейчас... Итак, сначала о дружбе, потом о любви.
Костя, разлей под мои простые мысли, которые завершатся тостом... За
этим столом сидят представители дружественного народа, не говоря уже
об американской стороне. Хамро, человек, волею судьбы очутившийся в
моем полку, бывший заключенный из тюрьмы напротив. Плов - это его рук
дело, надеюсь, все ему скажут спасибо. Рядом с ним сидит начальник
тюрьмы полковник Угурузов... Факт сам по себе ничего не говорящий, если
исходить из того, что все люди братья. Да и признаем, в наше время
этим не удивишь. Хамро мы ценим за то, что он отличный повар, нас мало
волнует, кем он был недавно. А вот Угурузов, начальник при пустой
тюрьме и полном городе зеков, вызывает жалость, и нынешнее его качество
не поддается определению... Не обижайся, ты не один такой. И не
унывай, еще понадобишься новой власти... Наше время - время торжества
красноречивых идиотов. Идиотизм - это не психическое расстройство, это
болезнь масс. Как можно так быстро, весело и вприпрыжку переломать все
вокруг, включая чужие головы, считая, что они плохие и старые, и не
сделать ничего взамен... Ну да ладно, жизнь наша, что каша: сегодня
без масла, завтра без крупы... Но успокаивает, что все болезни заканчиваются
и исхода, как известно, всего два. Я хочу выпить за выздоровление.
Все дружно выпили и набросились на плов, опустив носы в миски. Хамро
украдкой огляделся: поглощали исправно. Впервые за последние годы
он почувствовал себя человеком на своем месте.
- А теперь, как и обещал, о любви... произнес командир и поднялся.
Когда-то нашей Олечке я сказал: "Любовь к женщине - это такая
частность по сравнению со всей несоизмеримой способностью человека, то
есть мужчины, к любви". Я даю возможность всем присутствующим в течение
пятнадцати секунд оценить глубину мысли. Кто хочет высказаться?
Оля встревоженно посмотрела на Евгения Ивановича.
- Очень верная мысль! - поспешил высказаться Костя.
- Одно в другое не мешает,- перевел ответ Фывапки Сидоров.
- А сам как думаешь, не мужик, что ли? - рявкнул Лаврентьев.
- Наверное... пожал тот плечами.
- Мысль глупа и вредна,- подвел итог обсуждению командир. В чем я
и сознаюсь перед Олечкой. Любовь к женщине - это главное, а остальное
- уже частности. Потому что мужчина, не способный любить женщину, не
сможет любить все остальное, что вообще можно любить. В этом я и признаюсь,
Олечка.
- В чем? - еле слышно, одними губами спросил объевшийся пловом
единственный солдат полка Чемоданаев.
- Оля, я признаюсь в том, что люблю вас. Говорю при всех. И хочу
жениться...
- Вы с ума сошли,- скороговоркой произнесла Ольга и выскочила из-за
стола.
Командир проводил ее веселым взглядом, поднял стакан:
- За любовь мы и выпьем!
Фывапка, которой слово в слово перевели содержание последней тирады,
захлопала в ладоши.
Командир выпил, опустил стакан, бросил Штукину:
- Пройдусь по территории.
Он не стал догонять Ольгу, все, что надо было сказать сегодня, он
уже сказал. Пусть подчиненные пошушукаются, попьют коньячку, а завтра
он даст им за что-нибудь крупный нагоняй. Просто так, чтобы не думали,
что у него слишком уж душа нараспашку. В конце концов признание было
нужно ему и, возможно, Ольге. Все остальные должны благоговейно воспринять
информацию, доведенную командиром. "Пусть Ольга, черт побери,
прочувствует, что такое первая полковая дама..." - подумал он. Жаль,
что не оценила его порыв. Может, подумала, что это оригинальничанье.
Но разве такими вещами шутят?
Еще утром Лаврентьеву и в голову бы не пришло то, что он сделал вечером.
Спонтанное признание - это вспышка искренности человека. Правда,
потом может прийти сожаление; человек - противоречивая скотина:
сегодня кукарекает, завтра ржет, а послезавтра хрюкает. Особенно это
свойственно мужчинам. "В этой ситуации я, наверное, похож на фюрера,
который учудил жениться перед тем, как отправиться на тот свет",-
пришла аналогия.
...На следующий день после дежурства Ольга закрылась в своей комнатушке
в штабе. Отдых она ненавидела еще больше, чем дежурство: все теряло
свой смысл, казалось временным, непостоянным, никому не нужным.
Все жили в мире ожиданий, как на вокзале, где у каждого свой поезд -
судьба, которая вывезет каждого в свою сторону и в назначенный час.
Офицеры ждали замены, чтобы уехать и никогда больше не возвращаться "в
эту дыру". Мятущийся Лаврентьев, кажется, постепенно сходит с ума, но
сходит вполне рационально. Он мечтает заменить всех ветеранов и сохранить
какое-то подобие полка. Сидим на пороховой бочке, улыбаемся, на
что-то надеемся... Женька просто спивается. Алкоголик! Здесь все алкоголики.
"И почему-то именно они объясняются мне в любви. Другие не
объясняются. Если им что-то и надо, то гораздо более приземленное,
например, одна ночь с экстазом. Как все мерзко... Правда, никто не осмеливается.
Боятся... Я командирская шлюха, которая ни разу с ним не
спала. И поэтому все равно шлюха. И все равно обидно".
Она долго сидела на койке, оцепенело глядя в пустоту, потом подошла
к зеркалу, откинула назад соломенную копну волос, оглядела себя, выгнув
грудь, провела руками по талии, бедрам; сбросила рубашку, оставшись
в одних трусиках, повернулась спиной, скосив взгляд, заглянула в
зеркало: и сзади была хороша и стройна. Только никому не нужна в этом
логове! Она вспомнила, как Лаврентьев разговаривал по телефону с сыном,
как неожиданно изменился его голос, как увлажнились глаза, он
подпер щеку рукой, чтобы никто не заметил его слабости. "Не нужна я
ему, вернется к своей. Там все будет по-другому, там совсем иной мир.
И то, что здесь кажется искренним и чистым, за тридевять земель отсюда
просто не может существовать. Другие мысли, чувства, ценности. Все забудется.
И пьяный его кураж... Как он мог такое сказать? Весь полк будет
смотреть на меня и ухмыляться. А ему, алкоголику, нипочем. Недаром
говорят, что у пьяниц сначала атрофируется совесть, а потом печень..."
Тут Ольга вспомнила, что собиралась на свидание с Костей. "Вот
единственный человек, который меня искренне любит,- растроганно подумала
она. А ведь он ждет и даже ни словом не намекнул... Поздоровался,
посмотрел на меня грустно и промолчал". Ольге не хотелось выходить,
тем более идти к санчасти, там обязательно будут слоняться мужики.
Не станет же она шептаться, тащить его за собой. Ольга сняла трубку
и попросила сменщицу, жену прапорщика, соединить с санчастью. Катерина
усмехнулась, полюбопытствовала: "Хочешь пилюльку на ночь выписать?"
"Спрошу, есть ли таблетка от головы",- ответила Ольга, зная,
что та все равно подслушает разговор.
- Костя, это я... Принеси мне таблетку от головной боли. Если тебе
не трудно.
- Не трудно,- поспешно ответил он. Ты откуда звонишь?
- Я у себя.
- Я сейчас! Бегу...
"И пусть прибежит! Милый мальчуган в очечках... Будет тихо при мне
напиваться, а я буду слушать его умные философские речи. И все будет,
как в старых романах. Только я попрошу, чтоб он непременно называл меня
по имени-отчеству..."
Раздался стук в дверь. "Какой, однако, скорый!" - удивилась она и
крикнула:
- Подожди минутку!
Она быстро надела спортивный костюм: в наше время барышни предпочитают
удобные одежды, и юбку не надо вечно оправлять.
- Ты бежал? - первым делом поинтересовалась она, открыв дверь.
- Да,- признался он. А то вдруг бы твоя голова перестала болеть.
Вот таблетки. Это отличное средство...
- Спасибо, но у меня действительно перестала болеть голова. Ольга
усмехнулась и снисходительно посмотрела на Костю.
Он пожал плечами и покраснел.
- Тогда я пойду. Костя повернулся и с порога грустно заметил: -
Тебе нравится играть со мной?..
- Подожди! - требовательно произнесла она.
- Мне некогда. Спокойной ночи! - сухо бросил он и вышел в коридор.
"Как нехорошо получилось!" - опечалилась Ольга, кинулась вслед, остановила
Костю, ухватив за кончик форменной рубашки (хотела было за
локоток, да не решилась; рукава у рубашки короткие, а хватать мужчину
за оголенные места ой как небезопасно!).
- Подожди, ты даже не выслушал меня до конца...
Костя честным, незамутненным взором посмотрел на девушку.
- Я же обещала назначить тебе свидание! Если ты не против, давай
посидим у меня.
- Хорошо,- согласился он, и даже очки его засияли от нескрываемой
радости. Ведь добрей Кости, и это не секрет, не было в полку человека.
Хорошо,- еще раз повторил он. Я только спиртику немножко принесу,
ладно?
Оля пожала плечами.
- Без этого нельзя?
- Я быстро!
И Костя по кличке "Разночинец" тут же исчез. Его несли крылья любви,
а если эта любовь хоть чуть-чуть взаимна, то человек способен на
многое, например, в мгновение ока преодолеть любые расстояния. Что и
сделал бравый капитан. Не прошло и минуты, как он уже скребся в дверь,
Ольга открыла, с немым укором посмотрев на гостя с газетой, свернутой
"под колбасу". Однако на капитанском лице читалось такое благоухание
чувств, что она тут же его простила. Правда, у нее закралось сомнение:
а не от предвкушения ли выпивки блаженствует товарищ? Но нет же, ведь
он столько стихов посвятил ей! И Ольга на мгновение представила Костю
своим мужем. Как раз они стояли напротив зеркала. Оба глянули на свое
отражение, оно тоже, в свою очередь, покосилось на них, но ничего не
сказало. Сказал Костя, он был чувствительным малым и понимал мысли,
что называется, с лету.
- А мы с тобой могли быть неплохой парой!
Ольга не ответила, потому что нехорошо с порога лишать всех надежд.
Любая мало-мальски соображающая женщина это прекрасно понимает, даже
если совершенно равнодушна к данному мужчине. Такое уж природное
свойство: как мышкин хвостик - виляет, дразнит, а не ухватишь.
На серебристой глади отражалась яркая блондинка, слегка разлохмаченная
по моде, в красном спортивном костюме, курточке с приспущенной
"молнией". Рядом стоял очкарик с веселыми глазами. Рот его неудержимо
разъезжался в улыбке, а карман оттопыривал невидимый градуированный
пузырь со спиртяшкой.
- Что-то не так? - поторопилась спросить Ольга.
- Я подумал: выгонишь ли ты меня, если я прямо сейчас стану читать
новые стихи, посвященные тебе?
- Ах, вот что тебя занимает! Мне начинает казаться, что ты больше
любишь свои стихи обо мне, чем, скажем, саму меня.
- Это неправда! - воскликнул Костя. Не может причина быть главнее
следствия.
- Я твоя причина?
- Да! Причина тоски и... всего остального.
Он выкатил из газеты бутылку немыслимого портвейна, смущенно сказав,
что ничего другого достать не смог, но в следующий раз они обязательно
будут пить шампанское. И Ольге захотелось ответить, что следующего
раза не будет, но все же сдержалась, опять-таки по причине, указанной
выше. Она спросила, будет ли он ужинать. Костя поспешно отказался.
Ольга же резонно заметила, что спирт надо обязательно закусывать,
достала полковые консервы, отвратные, но питательные, положила
их на стол, Костя открыл "Тунца в масле". Тут же появились две чашки,
Ольга извинилась, что хрусталя нет, а Костя не преминул добавить про
следующий раз, "непременно с хрусталем". Он налил ей вина, себе -
спирту, слегка разбавил водой.
- Я хочу выпить за твое счастье,- сказа
...Закладка в соц.сетях
