Жанр: Драма
До встречи в раю
...дим, нужен этим несчастным, измученным душевным недугом
людям. Больные, даже в самых тяжелых клинических формах, отличали
его среди других санитаров, улыбались, привечали, и он не гнушался
их обществом, тянулся к ним, потому что понимал: он может защитить
слабого, успокоить припадочного, обслужить бессильного. Жить Юрчик
стал при больнице. Начальство это устраивало - по сути, он оставался
на круглосуточном дежурстве. Он редко выходил за пределы лечебницы,
питался вместе с больными и не искал другой жизни в городе, потому что
там все было ему чужим.
Так бы он и жил среди грубых и ленивых санитаров и санитарок, потихоньку
старел, возможно, стал бы циничней и черствей. Но опять провидение,
ставшее милостивым после стольких лет печали, решило подарить
ему маленькое таинственное счастье. У этой тайны было девичье имя Маша.
Сначала их встречи происходили в столовой, где она иногда помогала
поварам готовить пищу. Маша ходила в платке, который почти полностью
укутывал ее голову, смотрела на мир голубыми, как тающие под ясным небом
льдинки, глазами. И, увы, были они такими же холодными и безжизненными.
Иной раз в ее отрешенном взоре что-то вспыхивало, будто далекое
и фантастическое для этих мест северное сияние. "Почему она будто
не от мира сего?" - спросил однажды Юра у Житейского. Про других никогда
не спрашивал, а вот про нее спросил. "Все мы здесь не от мира
сего,- изрек Житейский. Вот ты сейчас пойдешь "утку" из-под Малакиной
вытаскивать, а она в это время в космосе витает, а может, где-то в
средних веках... Уловив непонимание в глазах Юрчика, добавил:н У Маши
ренкурентная шизофрения, фантастически-иллюзорный онейроид. Она живет
в искаженном мире". "Она сама его придумывает?" - спросил тогда Юра.
"Так нельзя сказать",- туманно ответил Житейский.
Юра поверил про космос, долго размышлял. Ведь если она живет в фантастических
грезах, которые сама не выдумывает, так кто же тогда ниспосылает
их, кто режиссер этих видений, которые уносят человека из реального
мира? Или же сломанное, изувеченное, испорченное сознание само
переключает себя в мир нереальности, прячется в нем, живет счастливо
или же, наоборот, безвинно заставляет страдать человеческое тело.
Однажды Маша, будто очнувшись, выплыв из своих грез, подошла к Юрчику,
коснулась его руки, сказала:
- Ты не такой, как все, почему?
- Не знаю,- чистосердечно ответил он.
- Ты добрый?
- Не знаю,- опять односложно повторил он, не в силах оторвать
взгляда от ее глаз. Они сияли, они проснулись, горел в них огонь, вернее,
свет, который заполнял все вокруг. Юрчик ощутил, как забилось его
сердце, ему стало хорошо и весело на душе: ведь Маша ощущала его, разговаривала
с ним, как с настоящим живым человеком, а не призраком ее
холодного космоса.
...Случилось все поздним вечером, когда Юра уже собирался уединиться
в своей каморке. Она остановила его.
- Ты тоже сумасшедший? - спросила Маша.
- Нет, я санитар,- честно ответил он.
Она нахмурилась.
- Я не люблю санитаров. Особенно санитарок. Они жестокие, привязывают
меня к кровати, а это мешает мне летать. Но я все равно развязываюсь,
когда они уходят. Но ты другой. Ты, наверное, тоже сумасшедший,
но не знаешь об этом.
Он уже хотел уйти, оставив ее одну, но она увязалась, пришлось привести
ее в каморку. Маша рассеянно огляделась, села на его кровать и
тихо сказала:
- Мне никто не нужен, и я никому не нужна. И ты никому не нужен.
Когда люди не нужны друг другу, они начинают думать, как бы сделать
что-то плохое. Я это по себе знаю. Иногда мне хочется ущипнуть старшую
медсестру. Но я ее боюсь, однажды она приказала меня отравить, и меня
кололи огромной иглой. А я все равно выжила... Тебе не страшно ночью
одному? У тебя задумчивые глаза... Как-то я проснулась и почувствовала
себя самой счастливой: мне приснилось, что я на берегу огромного моря,
а волны в нем фиолетовые...
Маша говорила, точнее, роняла фразы, Юра слушал, не вникая особо в
смысл, просто внимал звукам ее голоса. Сумасшедших не всегда можно понять,
легче просто радовать их своим вниманием. Что же касается Юрчика,
то он был просто счастлив, потому что на его кровати сидела девушка.
Никогда в жизни с ним рядом не сидела девушка.
Через два дня она снова увязалась за ним, и Юра не смог ее прогнать,
хотя знал, что поступает нехорошо, нарушает правила внутреннего
распорядка и что-то там еще, на что без всякой причины намекал главный
врач Иосиф Георгиевич... В тот вечер Юра был свободен, никуда не торопился,
и ему не хотелось, чтобы Маша ушла. Он стал рассказывать ей о
себе, она старалась внимательно слушать, хотя давалось ей это с трудом,-
Маша отвлекалась. Тем не менее грустные Юркины рассказы вызывали
у нее массу разных эмоций, реальных и фантастических ассоциаций; иногда
она улыбалась, закрывала глаза.
Вдруг Маша распустила узлы на глухом платке, и чудные волосы рассыпались
по плечам. Юра догадывался, что она их прятала, потому что
большинству больных независимо от пола всегда делали "нулевку". В клинике
профилактировали педикулез. "Я по ночам мою их холодной водой",-
по секрету сообщила девушка.
И Юра тут же поставил на плитку кастрюлю с водой, подогрел и профессионально
да и с удовольствием вымыл ей голову, причем настоящим
французским шампунем, который купил как-то, сам не зная для чего -
ведь пользовался обычным мылом. Потом он насухо вытер ее вьющиеся волосы,
и они тут же приобрели блеск темного золота. Никогда в жизни Юрчику
не приходилось прикасаться к таким прекрасным шелковистым волосам.
Неожиданно для себя он осторожно обнял Машу за талию, она не
вздрогнула, а доверчиво прижалась к нему. И будто горячая волна захлестнула
неискушенную Юркину душу.
- Бедная ты, несчастная девочка, такая же, как и я... прошептал
он, почувствовав, как подступили слезы. И уже не по-мальчишески, а со
взрослой грустью подумал; что же делать ему с этой маленькой, жалкой,
брошенной всеми узницей "желтого дома"?
Маша вздохнула, взяла Юркину голову в ладони и приникла к его губам.
- Мы по-настоящему целуемся? - слегка отпрянув, спросила она.
- Не знаю, я никогда не целовался, и меня не целовали... ответил
он, когда справился с дыханием.
Он взял ее маленькую руку и стал рассматривать: в его огрубевшей
ладони она напоминала маленькое крылышко - полупрозрачная кожа, голубые
прожилки. Что можно сделать такими руками, такими тонкими пальчиками?
Он вдруг испытал неведомое благоговение перед этим чудесным созданием
природы - хрупкой девичьей ладошкой.
"Стреляйте",- тихо сказал он и пошел в обратную сторону мимо чугунно-монолитного
строя танков, механических олигофренов... Единый залп
потряс небо, землю, будто выплеснулись воедино тонны крови. Лаврентьев
почувствовал, что прижат к земле, а вокруг, медленно вращаясь и кувыркаясь,
летели и падали на него миллионы осколков лопнувших стальных
труб, которые уже никогда не станут огненными стволами...
Наваждение продолжалось всего лишь мгновение, короткое и ослепительное,
не дольше, чем жизнь вспыхнувшей в темноте спички. Лаврентьев
понял, что "отключился", но никто в окопах даже не успел этого заметить.
Рядом с ним скрючился на корточках майор-запасник Чеботарев, курил,
скрывая огонек в ладонях. Мудрый майор, морщинистый, старый, зубастый
по характеру, как нильский крокодил.
- Пойду в штаб,- сказал Лаврентьев. Только не усните.
- Старая гвардия не подведет... тихо ответил Чеботарев.
Командир позвал Штукина, который тоже сидел в окопах, и они вместе
пошли в штаб. В черных окнах едва проглядывали два огонька: на весь
штаб было не более трех керосиновых ламп. Лаврентьев приказал прозвонить
во второй караул, охранявший артсклады, узнать ситуацию. Начальник
штаба ушел, а Лаврентьев направился в свой кабинет. Ольга сидела
на телефонах, сонная золотоволосая "муха-цокотуха". Он так и назвал
ее, когда вошел.
- Оленька, хочешь я переведу тебя в столицу, хочешь - в Россию? Чего
ты здесь мучаешься среди мужиков? Отправлю тебя с ближайшей колонной,
выправим документы, перевод, у меня кадровик есть знакомый, что
хочешь устроит. Соглашайся! Найдешь себе парня хорошего. Здесь у тебя
счастья не будет, точно тебе говорю, поверь опыту злого и черствого
человека...
- Спасибо, Евгений Иванович. Она мягко коснулась груди Лаврентьева.
Но я останусь с полком. Мать у меня умерла, отца я почти не
знаю. Никого у меня нет...
- Иди поспи. Он развернул ее к выходу и подтолкнул.
...В следующую ночь подполковнику Лаврентьеву не снились танки. Сны
его были черны и пусты, как брюхо голодного негра. Около двух ночи он
проснулся от грохота танкового дизеля. Подумал: механик дежурной машины
решил опробовать двигатель. Но тут загрохотало еще лучше, присоединились
вторая, третья машины. Командир выскочил в кромешную темь, на
ходу застегиваясь, а впереди него бежали некие дежурные тени, кричали,
размахивали руками. Но было поздно. Три черных гиганта, урча, развернулись
на асфальте и, набирая скорость, рванули ко второму КПП. С железным
скрежетом и грохотом рухнули ворота, танки, подминая и размазывая
их, устремились на свободу; в ночи хорошо было слышно, как механики-водители
спешно переключали передачи, как торопливо, с металлическим
журчанием крутились гусеницы. И опять постепенно все замерло, будто
затянулось прежней тишиной. И Лаврентьев понял, что Кара-Огай таки
его переиграл. Он достал сигарету, закурил. "За танки мне точно оторвут
голову. Припомнят все: и независимость, и свободу суждений, и показную
"самостийность". Плевать,- бесшабашно подумал Лаврентьев.
Пусть снимают". В эту минуту подобная перспектива его не пугала, впереди
открывались неожиданные и даже привлекательные повороты судьбы. К
примеру, навсегда рассчитаться с давно опостылевшей военной службой, в
которой ему не видеть ни академии ГШ, ни лампасов.
- Это вы, товарищ подполковник? - спросила его темнота.
- Я. Что скажешь? - Он узнал Козлова. Сейчас будешь тереть ухо и
докладывать, что танки уперли караогайцы?
- Никак нет. Это были наши, из аборигенов,- поторопился доложить
начальник разведки, отнимая руку от уха. Лейтенант Моносмиров, прапорщик
Тулов и боец. Фамилию не помню...
- Вот сволочи!.. Купились! А третий кто - Чемоданаев?
- Чемоданаев в дежурке спит... Третий - из дезертиров, за Огая воюет...
Они идейные, товарищ подполковник. Я давно за ними присматривал,
все в бой им не терпелось.
- Присматривала бабка за своей девичьей честью... И дежурный, сукин
сын, упустил! Прошляпили, проспали...
Беззаботное настроение улетучилось. Да и чего ваньку перед подчиненными
ломать! Думай, с какой рожей появишься перед полком и объявишь,
что три танка удрали на волю, и кто знает, в какую сторону захочется
пострелять бывшим однополчанам... Это был крах, позор, стыдоба
на всю Среднюю и Центральную Азию и прилегающие районы. У Лаврентьева
свистнули танки. Зеленые пацаны увели из-под носа без единого выстрела.
Уже совершенно рассвирепевший, он вбежал по лестнице в штаб, чуть
не сбив с ног бросившегося навстречу дежурного.
- Ну ты, гад, говори, как танки упустил! Дрыхнул? - От злости у
Лаврентьева перекосило рот. Расстреляю! До трибунала не дотянешь!
Он позвонил в Москву Чемоданову, доложил, выслушал положенный его
душе мат. Ждал, когда генерал объявит о том, что будут его, бедолагу,
а вернее, валенка и недотепу, снимать с должности, но не дождался. Чемоданов
приказал в сжатые сроки найти танки, детализировать не стал, а
насчет уничтожения их даже и не заикался.
Только он закончил разговор, тут же раздался звонок. "Война по телефону",-
подумал он и как в воду глядел. В трубке раздался чей-то
мерзкий гнусавый голос с ярко выраженным южным акцентом:
- Ты меня на порог не пустил, да? Прогнал, уходи, говорил, да?
А танки уехали. Ай, как нехорошо! Да? Москва башка даст? Впиндюрит!
Правда, командир? Умным был - бакшиш получил! А сейчас - нет танка,
нет бакшиш. Трудно быть бестолковым... Ну, гудбай, полковник. Генералом
не будешь... Иди к нам - командир отделений будешь!
Он еле узнал, скорей даже догадался, что этот поток бахвальства,
наглости и самоуверенного хамства исходит не от кого иного, как Салатсупа.
И Лаврентьев, наливаясь яростью и злобой, зарычал:
- Ну ты, обезьяна! Если танки к исходу дня не будут возвращены, я
тебя отловлю, заряжу твою огурцовую голову в самую грязную пушку и
выстрелю в твою же задницу. И передай Кара-Огаю, что такие шутки со
мной не проходят. Если он не хочет, чтоб я выступил на стороне Сабатин-Шаха,
пусть срочно делает выводы. И еще передай, что ровно через
сутки я отдам приказ уничтожить танки. Такая же задача поставлена командиру
вертолетной эскадрильи... Ты все понял, обезьяна?
В ответ раздался напряженный смех.
А потом позвонил и предложил встретиться Сабатин-Шах. Но он просил
гарантий своей безопасности. "Приходи,- сказал командир,- в полку тебя
никто не тронет". Глава фундаменталистов появился в сопровождении своих
молодчиков н двух совершенно диких афганцев и трех не менее диких
соплеалменников. На Сабатин-Шахе были серый костюм с отливом и белая
чалма.
- Ну, говори: что хочешь от меня? - напрямик спросил Лаврентьев,
чтобы избежать утомительного церемониала из череды пустых вопросов и
таких же пустых ответов.
- Зачем танки отдал этому шакалу? Ты же говорил, что нейтралитет! -
Гость смотрел тяжело, вот-вот засопит от возмущения. Кто говорил мне,
что никому не дашь оружия, что не хочешь, чтобы гибли новые люди?
- А кто тебе сказал, что я дал? - грубо спросил Лаврентьев. Ему захотелось
схватить этого кровавого интеллигента, по приказу которого
вырезали несколько сотен человек, и хорошенько треснуть о край стола,
а потом намотать его галстук на свою руку и долго и задушевно говорить
о российском нейтралитете. "Какая же это гадина, и вот с такими я должен
соблюдать видимость дипломатического этикета",- подумал он с отвращением.
Гость поморщился. "Как же, университетское образование! Богословский
факультет в Саудовской Аравии. А меня, конечно, за сапога принимает",-
подумал Лаврентьев, хорошо зная, чего добивается непрошеный
гость. Командир демонстративно посмотрел на часы.
- Речь идет о том, что ваша сторона должна безвозмездно выделить
нашей стороне пять танков: три - соответственно количеству, переданному
нашим противникам, еще два - за упущенную стратегическую инициативу,-
ровным голосом произнес Сабатин-Шах.
От такой наглости Лаврентьев даже присвистнул. До чего дошло командирское
бесправие, когда любой пыжащийся верховод с улицы может прийти
в полк и требовать выделить ему по каким-то его логическим умозаключениям
энное количество танков, техники и чего еще душа возжелает!..
- А чего за упущенную инициативу - только два? Ты не справишься,
надо как минимум еще пяток. Да и пару запасных боекомплектиков не помешает...
В глазах Сабатина сверкнули молнии. Он постарался скрыть эмоции,
отвел взгляд и негромко сказал:
- Человек, который нарушает свое слово, подобен ветру с песком: люди
от него морщатся и отворачиваются. Я сделаю так, чтобы весь мир узнал,
что русский подполковник, командир сто тринадцатого полка, продал
три танка фанатикам Кара-Огая и тем самым нарушил нейтралитет. Сегодня
же я сделаю заявление перед прессой. Жаль, что мы расстаемся врагами.
И не забывайте, что в моих руках - судьба всего русскоязычного населения.
А потом и до вас доберемся. Не забывайте: мы здесь хозяева, а вы
гости...
- Нам больше не о чем говорить,- вежливо напомнил Лаврентьев.
"В обычае кровной мести есть саморазрушающее начало,- подумал он.
Мужчины народа, которые гордятся таким обычаем, считают себя самыми
достойными, мужественными и смелыми. Но историю не обманешь. "Естественный
отбор" кровной мести приводит к вырождению народности.
В схватку идут самые сильные и отчаянные. Они и погибают".
И тут доложили, что пропал майор Штукин. Он еще с утра выехал во
второй караул, должен был вернуться к обеду, но часы истекли, старший
караула сообщил, что майор убыл полтора часа назад. В мирное время
бабник Штукин мог застрять у одной из своих городских девочек. Знакомыми
его были, как правило, работницы-передовицы подшефного камвольно-тукового
комбината. Нынче же на половые приключения мог пойти лишь
ненормальный. Но тут из дежурки выскочил, будто ошпаренный, капитан
Коростылев и сбивающимся голосом сообщил, что звонил неизвестный, который
сказал, что Штукина взяли в заложники.
- Кто это был? - У Лаврентьева желваки заходили на лице.
- Не знаю. Они не представились. Сказали, что через сутки пришлют
голову и погоны, если не передадут им три танка.
- Сабатин... Ну, сукин сын, интеллигент паршивый! Будут тебе танки!
- Он резко повернулся. Найти срочно командира танковой роты Михайлова.
Готовить к выезду три машины!
Появился неторопливый капитан Михайлов, весь промасленный, как
прошлогодняя ветошь. Он вяло доложил о прибытии, замедленно приложив
грязную руку к форменной кепи. В покрасневших глазах его читались скука
и смертельная усталость.
- Готовь три танка к выезду. Бегом!
Дежурный покосился на Лаврентьева с еще большим удивлением.
- А механиков где я возьму? - мрачно спросил Михайлов.
- Ты первый. Я второй. Коростылев, будешь третьим механиком. Оставишь
за себя помощника... Хотя двух танков им хватит. Я буду на командирском
месте. Все ясно?
Михайлов расцвел, рысцой потрусил в парк.
- Давненько не разминались на "главной ударной силе сухопутных
войск",- произнес Лаврентьев, когда запыленные танки остановились у
штаба. Механики-водители, ко мне!
Оба капитана шустро выскочили из машин, встали перед командиром.
На какое-то мгновение Лаврентьев задумался, прикинув последствия
своего решения. Не доложив руководству о ситуации, броситься очертя
голову в гущу боевых действий на двух танках, которые в считанные секунды
можно сжечь из гранатометов, укрытых в любом окне... Бездумно,
безрассудно, нелепо...
- Михайлов, иди, разбуди Козлова. Он у себя отсыпается после ночи.
Скажи, срочно!
Капитан бросился исполнять приказание.
- Свалимся на них без предупреждения. Они будут ждать, что мы начнем
переговоры, и будут торговаться,- подумал вслух Лаврентьев.
Появился заспанный начальник разведки. На его красном помятом лице
отпечатался шрифт: видно, спал, бедолага, подстелив газету.
- Твоего шефа Сабатин-Шах взял в заложники. Требуют выкуп - три
танка. Ситуация ясна? Какие будут предложения?
Козлов очумело посмотрел на командира, потер кулаком глаз и, уже
почти выйдя из состояния сна, покосился на танки, которые сразу и не
приметил. Потом вздохнул, пожевал губами и произнес:
- Знать бы, где его держат...
- Проснись! - громыхнул Лаврентьев. Если бы знали, тебя б не дергали.
Давай, три свое ухо,- не выдержал он. Думай, черт бы тебя побрал,
где его могут прятать? Ты начальник разведки или нет?
Наконец Козлов выдавил:
- У Сабатина здесь живет двоюродный брат, Рама, ярый фундик, он
один из его ближайших помощников... У него большой дом за высоким каменным
забором. Есть и подвалы - с вином. Очень любит это дело...
- Знаю этого живодера,- перебил "медитирование" Лаврентьев. Метров
двести или триста от общаги. Но с чего ты решил, что его будут прятать
именно там?
- Чтобы никто не знал и не проговорился. А брату он доверяет как
себе.
- Ладно. Мосты сожжены. Козлов, ты во втором танке, за командира.
Начнем со штаба. Стрелять по моей команде. Осколочно-фугасным...
И про себя добавил: "Я вам устрою нейтралитет!"
Лаврентьев включил танковое переговорное устройство, проверил связь
с Коростылевым.
- Как самочувствие? Хорошо? Восторг? Тогда гони прямо!
Потом он соединился с начальником разведки, приказал подготовиться
к
- Я уже подготовился,- доложил Козлов.
Коростылев сжимал рычаги, тянул, чувствуя плечевую силу, танк, ощущая
человека через планетарный механизм поворота, послушно поворачивал
тяжелый корпус. Стальные подошвы крутились, выламывая метры асфальта,-
сила! И лишь точная струя, пущенная из гранатомета таким же волком
войны, могла остановить танковую тушу.
Лаврентьев знал лишь одну дорогу - до Кизыл-Атрекского моста, а далее
прямо и прямо, до самого второго караула, где даже в самую жару
лежали, всегда холодные, груды и штабеля смертельного груза: десятки
тонн боеприпасов: 5,56, 7,62, 86, 100, 120, 122, 240-миллиметровые
остроконечные, людьми сделанные и для погибели же людей предназначенные...
Только он один и Коростылев, как самый старожил, знали точное
количество этой огромной, спящей, разрушительной силы, которой хватит,
чтобы разнести до молекулярного состояния всю Долину, изменить течение
реки, сделать из ойкумены сплошную серую пустыню с вкраплениями красного.
Лаврентьев сначала хотел идти на штаб Сабатин-Шаха, но понял, что
это будет безрассудным, что лучше захватить двоюродного брата по имени
Рама. На перекрестке он приказал повернуть, чтобы выйти к дому не по
северному шоссе, а по переулкам и полям. Еще два дня назад в этом районе
все полыхало. Теперь здесь стояла мертвая тишина, а грохот, который
они производили, не вплетался в нее, а наслаивался и замирал. Черные
окна, обрушенные стены, обломки мебели, обгоревшее тряпье, шибающий
в нос приторно-кислый запах гари... У порога обугленные человеческие
останки н черная кукла со скрюченными конечностями... Какие чувства,
мысли, желания, мечты, радости, надежды жили в этом теле, прежде
чем судьба наотмашь и враз не отняла все, жестоко и страшно вырвав душу,
растоптав и надругавшись?.. Мужчина или женщина - обугленное единообразие.
Они подъехали к белому каменному забору, Лаврентьев развернул пушку
назад и скомандовал Коростылеву "полный вперед". Танк выдавил железные
ворота и кусок стены, по развалинам въехал во двор. Здесь был маленький
оазис: росли деревья, цветы, в глубоком арыке журчала вода. В доли
секунды Лаврентьев оценил это великолепие, снова развернул пушку, нацелив
ее в окно, спрыгнул с брони и с автоматом наперевес ворвался в
дом. За ним следом бросился Козлов. Где-то в потемках завыла женщина.
Хозяин, тучный человек лет тридцати, держал автомат и бледнел на глазах.
Командир отобрал оружие, коротко скомандовал:
- Выходи!
Хозяина дома посадили на башню.
- А теперь говори: где майор Штукин? Иначе я разнесу твой дом в
щепки.
Рама обильно вспотел, по мясистому лицу потекли капли.
- Козлов, заряжай! - скомандовал Лаврентьев мертвенным голосом, от
которого даже у Коростылева пошли мурашки по телу.
Козлов равнодушно кивнул и пошел выполнять команду.
- Сначала мы разнесем в пыль твой дом,- продолжил командир. А потом
лично для тебя - египетская народная казнь: посадим на середину
ствола, привяжем и выстрелим. В результате ты станешь фруктовым желе -
ни одной целой косточки. Короткий импульс. Закон физики...
- Не надо, я все скажу! - вырвалось у Рамы. Его держат в подвале
общежития... Там сильная охрана. Вы все равно ничего не сможете сделать!
- Ты нам поможешь,- без тени сомнения произнес Лаврентьев.
Серое здание, прыгающее в триплексах,- штаб. Окуляры прицела -
вплотную к глазам, сетка с параболой, перекошенные страхом лица, паника,
неслышный зуммер стабилизатора, вдавленные кнопки рукояток, послушно
скользящая башня с хоботом пушки. Окно третьего этажа - огонь!
Вспышка, грохот, пыль. Так вколачивается истина и достигается справедливость.
Рама мешком свалился в башню - деморализованный и бледный.
- Не сдохнешь! - крикнул Лаврентьев, саданул его крепко в челюсть,
показал наверх: - Вперед!
Путаясь в веревках, Рама полез обратно...
Козлов остановился позади и длинными очередями крошил стекла окон.
Звон бьющегося стекла подавляет врага.
- Рама,- Лаврентьев дернул пленника за штанину,- сейчас ты будешь
громко кричать, так, чтоб слышали все, особенно твой брат Сабатин-Шах.
Повторяй вслед за мной: "Командир российского полка подполковник Лаврентьев
требует немедленно вернуть заложника майора Штукина. В противном
случае будет уничтожена моя семья, которая находится в танке..."
Пленник не заставил себя ждать, возопил сипло, с надрывом.
Вдруг в одном из окон первого этажа что-то блеснуло, грохнуло, и
хвостатое пламя буквально ударило в триплексы. Граната задела башню и
ушла в сторону. С запозданием в две секунды ответил Козлов. Снаряд попал
в окно. Когда рассеялась пыль, появился человек. Он выглядывал из
подъезда и отчаянно махал тряпкой. Оглушенный Рама сидел на дне танка
и мотал головой. Из ушей у него текла кровь.
- Пусть Рама выходит, а ты получишь майора!
- Скажи им, пусть сначала выведут майора! - распорядился Лаврентьев.
Но пленник не реагировал, вращал выпученными глазами и нечленораздельно
мычал. Тогда Козлов вылез на башню.
- Живо гоните майора!
Здание заволокло дымом, сквозь черные клубы проблескивали, вырывались,
будто соперничая, ярко-красные языки пламени. "Наверное, сейчас
там жарко",- подумал Лаврентьев.
Из клубов дыма появился Штукин. Он шел, прихрамывая, по битому
стеклу, пыли, осколкам камней, щурился то ли от дыма, то ли от яркого
солнца. Лаврентьев приоткрыл люк и крикнул:
- Беги во вторую машину!
Штукин заковылял с ускорением, командир успел разглядеть его опухшее
лицо, разорванный рукав куртки... Майор неуклюже вскарабкался на
броню и, когда исчез в люке, скомандовал: "Вперед!" Теперь Козлов шел
впереди, а Лаврентьев в пятидесяти метрах позади. Когда отъехали на
значительное расстояние от штаба, командир приказал притормозить, разрезал
ножом путы и отпустил пленника восвояси. Штаб полыхал, о размерах
потерь и ущербе можно было догадываться. "Вот вам урок,- злорадно
подумал Лаврентьев,- в лучших амери
...Закладка в соц.сетях
