Жанр: Драма
До встречи в раю
...имай немедленно!..
- Да как вы смеете, вы же сами его бросили и ушли к этому старикашке!..
- А ты на себя посмотри! - закричала красавица Люся.
Иосиф Георгиевич молча снимал с любовницы халат, она же, полупарализованная
от дичайшего Люськиного нахальства, даже не заметила, как
вновь осталась в чем мать родила.
- Фу, какая мерзость! - выкрикнула Люся то ли в адрес голой Ады, то
ли по отношению к использованному халату, который Шрамм молча протянул
ей. Мне не нужны эти грязные тряпки. Можешь подарить их своей потаскухе!
Она гордо вышла, громко хлопнула дверью. И тут же Аделаида взвыла,
закрыла лицо руками, опустилась на корточки - жалкая, униженная, как
скво в нищем индейском племени.
Спустя некоторое время она встала, молча оделась и дрожащим голосом
произнесла:
- Я ухожу от вас. Вы жестокий и бессердечный человек. Вы тряпка...
При вас унизили женщину, а вы..
- Иди, иди,- буркнул доктор вслед. Скатертью дорожка!
Так же молча Аделаида Оскаровна прошла к выходу, открыла дверь и
вышла. В бешенстве доктор вскочил, швырнул вслед пустую бутылку, которая
разлетелась на мириады осколков.
- Ах, что я натворил! - Иосиф Георгиевич вдруг осознал, что теперь
останется в безнадежном и непоправимом одиночестве.
Он впопыхах надел треклятый халат беглой жены, выскочил на лестницу,
пробежал два пролета. Ады не было. Доктор выбежал на улицу, отметив,
что стемнело. Но наступало утро или же был вечер, он не знал.
- Ада! - крикнул он. Голос предательски дал петуха. Вернись немедленно!
- Я все прощу! - басом добавил кто-то из кустов.
- Кто это? - недовольно спросил Шрамм.
- Твоя проснувшаяся совесть,- сурово ответил голос.
Тут же раздался хохот. Иосифу Георгиевичу стало страшно, он пристально
вгляделся в кусты. Кажется, там что-то шевелилось, а может, ему
и показалось. Во всяком случае, голоса вполне могли иметь нематериальное
происхождение.
- Когда ты последний раз молился? - прозвучал уже другой голос,
тонкий и гнусавый.
Шрамм хотел сказать, что он неверующий, но почему-то соврал:
- Только что...
- Однако врешь, мерзавец! - визгливо отозвался тот же голос.
- Кто вы? - еще раз спросил доктор. Что вам нужно?
- Он очень много задает вопросов, как ты считаешь, Консенсус? -
спросил бас.
- Охотно соглашаюсь с тобой, просто до неприличия много,- отозвался
второй. Сявка!
- Морманетка захарчованная, пес блудливый, сморчок надушенный... А
ту, ланай к нам!
- Что? - не понял доктор, подумывая, как бы половчей смыться.
Кусты затрещали, и перед Иосифом Георгиевичем, что называется, материализовались
две фигуры. Он несмело приблизился, не зная, зачем это
делает, и сразу заметил, что оба небриты, одеты в мятые серые одежки.
От них шел странный запах, смутно напоминавший запах его лечебницы,
только еще более приторный и резкий. Один незнакомец был повыше, другой
пониже, он держал в руках бутылку. "Конечно, они пьяны",- тут же
понял доктор, но это не принесло ему успокоения. Он умел общаться с
сумасшедшими, но с нетрезвыми было трудней: их действия в отличие от
душевнобольных совершенно не поддавались логике.
- Чичи, открой, не видишь, кто перед тобой стоит? - нагло продолжил
невысокий - это он обладал писклявым и одновременно гнусавым голосом.
Лучшие представители общества к тебе обращаются, цвет нации! Килька ты
трипперная, мы за твое светлое будущее боремся, а ты, кишка маринованная,
еще рубильник воротишь!
От этого шквала агрессивности и оскорблений доктору стало нехорошо,
он непроизвольно плотнее запахнул полы халата.
- Как будешь помогать, товарищ, осуществлению прогресса? - уже теплее
произнес высокий и потянул Шрамма за ворот.
Иосиф Георгиевич, поняв, что влип, решил избрать свойский тон, мол,
все мы свои, дела известные, контора пишет, мы смеемся, дурацкая житуха
на всех одна...
- Эх, ребята, дела такие, денег не было, а те, что были, с подругой
пропили... как можно оптимистичней начал он.
Но его не поняли. Иосиф Георгиевич догадался об этом сразу, ощутив
крепкий звенящий удар в ухо. Сквозь звон, будто издалека, он расслышал:
- Кого клеишь, мурик?
- Совсем не лакшит! Я ему сейчас батареи выломаю и чердак притемню...
Хоть и еле соображал доктор и в голове оглушительно звенел зуммер,
он сумел сообразить, что речь шла вовсе не о его квартире. Он смутно
помнил, как коротышка распахнул его халат, обнажив тело, как он в следующее
мгновение рванулся по ступенькам с крыльца, закричав что есть
силы. Подсознательно доктор понимал: незнакомцы боятся шума. Он бежал
по темной улице в развевающемся, как бурка, халате и каждой клеткой
спины ощущал, как вот-вот ему под лопатку вонзятся твердые, жгучие пули.
Но пронесло, и, сбавляя бег, он стал озираться по сторонам, пытаясь
сообразить, куда же его загнал страх. Как ни странно, он оказался
совсем рядом со своей больницей.
Доктор понял, что привел его инстинкт. Он лег спать, не зная, что
на следующий день ни врачи, ни обслуживающий персонал на работу не
выйдут.
Утром его разбудили крики, и он сразу догадался, что это бузят его
больные. Голоса душевнобольных доктор мог отличить и выделить даже в
шуме многотысячной толпы. Крики, звучавшие повсюду, не были похожи на
стройный митинговый рев или скандальный вой в очереди за распределением
дефицита. Все сумасшедшие - яркие индивидуальности, потому каждый,
если можно так выразиться, пел свою арию.
Вдруг дверь кабинета с треском открылась, ввалились его подопечные
безумцы.
- Вот он виноват! - закричал человек с перекошенным лицом, в котором
доктор едва признал Карима. Сбрил бороду, чтоб не узнали...
Больные бросились на него, кто вцепился в халат, кто - в волосы, а
кто-то уже кусал ногу, доктора повалили на пол, стали бить ногами...
Но вмешался Карим:
- Подождите! Пока не убивайте. Мы будем его судить!
Все тут же поддержали новую идею. Доктор же, вырываясь, кричал:
- Что вы делаете? Я же ваш главный врач, я лечил вас, вы мои дети!
- Ты мучил нас и держал в застенках! - взревел Карим. Теперь мы
тебя полечим!
Слабо упирающегося доктора потащили по коридору. Иосиф Георгиевич,
смутно соображая, что происходит, нутром понял, что лучше не заводить,
излишне не нервировать больных, а попытаться их обмануть. Тут были все
свои: рыхлый Зюбер со слюнявым ртом, саркастически посмеивающийся Цуладзе,
безустанно урчащий Шумовой, суетливый старикашка Сыромяткин,
поджигатель Пиросмани, косивший глаза к переносице, и еще с десяток
дебилов, которых он едва помнил по именам. Открывались двери палат,
оттуда выглядывали новые камни-головы, щерились в бездумных улыбках,
кивая, вопрошали, исчезали или присоединялись к процессии.
- Ур-р, ур-р-р! - вовсю старался Шумовой.
- Да здравствует революция! - кричал бывший поэт Сыромяткин.
- Я Зюбер! Я Зюбер! - выкрикивал вечно голодный толстяк, обильно
роняя слюну на пол.
А Пиросмани, тревожно оглядываясь, на ходу пытался подпалить халат
Иосифа Георгиевича. Лишь Карим и Цуладзе не участвовали в общем гвалте,
молча вели доктора под руки. Он же, пытаясь сохранить спокойствие,
увещевал:
- Подождите, давайте сделаем остановочку и вместе обсудим наши интересные
вопросы. Вот увидите, нам всем будет интересно их обсудить. У
меня есть важные новости!
Наконец его привели в палату, где в основном лежали старухи. Доктор
отметил, что запахи здесь стали совершенно невыносимыми, остро шибало
мочой. Посреди палаты стояла койка с телом, укрытым простыней. Доктор
хотел стянуть покрывало, но его ударили по рукам.
- Зюбер, обнажи лик! - воскликнул Карим и показал на кровать.
Как ни странно, Зюбер понял, что от него требуется, сдернул простыню.
Под ней лежала, отливая стойкой желтизной, Малакина. "Померла наконец-то..."
н с отвращением подумал Шрамм. Но больная неожиданно открыла
глаза. Доктора передернуло от ужаса. Малакина остановила блуждающий
взор на Иосифе Георгиевиче и просипела:
- Изыди, изыди! Сатана!
- Да что ты, милая? - запричитал доктор, вдруг остро пожалев, что
сбрил бороду. Какой же я тебе сатана? Я доктор, неужто не узнала?
- Узнала,- сухо произнесла старуха и припечатала: - Блядский ты
кот, а не доктор. Больничное ложе поганил, с блудницей Аделаидой прелюбодействовал,
старости моей святой не посрамился!.. Сжечь его заживо,
сатанюгу! н взревела она неожиданно мощным голосом.
- Сжечь, сжечь, сжечь!!! - закричали больные.
На него набросились, заломили за спину руки. У доктора потемнело в
глазах. "Как жаль, что я тогда не извел эту гадину",- тоскливо подумал
он.
- Подождите, вы не имеете права меня убивать! - отчаянно завопил
Иосиф Георгиевич. Ну, арестуйте, наконец посадите в тюрьму... Я требую
суда!
- Ответишь теперь за все,- мрачно пообещал Цуладзе. За смирительные
рубашки, за уколы в задницу, за то, что народ томил в застенках,
лишил нас свободы...
- Я же вас лечил, неблагодарные! - возопил Шрамм.
- Ты калечил наши души! - вдруг негромко произнесла Малакина.
И все сразу зашикали:
- Тихо! Святая говорит!
- Ты вынимал наши сердца и пожирал их,- продолжала она. На восковом
лице жили одни губы. И за это мы вырвем твое сердце и забьем в него
осиновый кол. Блудницу тоже казним... А то ишь вытворяли что... Она
умолкла, видно, возобновляла в памяти виденные картины. Нагишом скакали,
срам-то какой! А блуднице отрубить голову! Все...
Она умолкла, закрыла глаза, а бывший поэт натянул ей на голову
простыню.
- Но сначала надо побрить его наголо! - предложил Карим.
Откуда-то появился запретный предмет - ножницы, доктору крепко сдавили
шею. Цуладзе взял на себя роль парикмахера. В считанные минуты
Иосифа Георгиевича остригли, как овцу, и он уже ничем не отличался от
взбунтовавшихся больных. Единственным исключением был халат, который,
конечно, ни в какое сравнение не шел с убогими одеждами умалишенных...
Доктора пока решили запереть в мертвецкой... Когда за ним закрыли
дверь и приперли ее шкафом, Шрамм бессильно опустился на корточки и
зарыдал. Только Всевышнему было ведомо, сколько оставалось жить несчастному
на белом свете. Последние часы по иронии судьбы он проведет в
удушающем смраде, среди разлагающихся трупов, прежде чем он сам станет
такой же гниющей клетчаткой. Доктор завыл, сотрясаясь от рыданий и
жгучей ненависти к неблагодарным больным...
Он стал барабанить в дверь.
- Откройте, кретины безмозглые! Строиться на уколы в зад! Всем апоморфину!
Без исключения! Дебилы! Дауны! Психопаты!
Наверное, Иосиф Георгиевич долго бы еще бился лбом в дверь, изрыгая
проклятия, пока пациенты его наконец не собрали нужное количество хвороста,
дров и прочего горючего материала... Но ему несказанно повезло.
Вдруг он услышал, как отодвигают упор от двери, потом она распахнулась,
и о, чудо! На пороге стоял Юрка-сирота, о котором доктор и думать
забыл.
- Голубчик ты мой, я знал, знал, что ты меня освободишь! - Шрамм
бросился на шею своему спасителю.
Юрка позволил себя обнять, торопливо пробормотал:
- Вам надо уходить, Иосиф Георгиевич. Мы вас проводим.
Только сейчас Шрамм заметил девочку-подростка. Это была Машенька.
Она прижимала ладошками короткую юбчонку и очень напоминала школьницу,
стоящую перед учителем. Не заставляя себя уговаривать, он пошел за
своими спасителями, по пути озираясь по сторонам.
- Не бойтесь,- сказал Юра. Со мной они вас не тронут.
Доктор не стал ничего спрашивать, хотя фраза юноши задела его самолюбие.
И действительно, попадавшиеся им навстречу больные не проявляли
агрессивности и чуть ли не раскланивались с Юрой. Они прошли двор,
встретив еще двух человек.
- Дрова собираете? - спросил их Юра.
- С-с-соб-бираем,- ответил один из них.
- Молодцы.
У доктора мороз по коже прошел от этой мимолетной похвалы.
- Меня утром не было,- извиняющимся тоном сказал Юра. Ходил на базар,
вот купил одежду для Маши.
Доктор хмыкнул, но от замечания удержался. Они как раз подошли к
проходной. Двери были распахнуты настежь.
- До свидания, Иосиф Георгиевич,- тихо сказал Юра. Я хотел вам
сказать, не приходите пока в больницу. Это будет опасно для вас. Подождите,
пока все нормально будет.
- Уж как-нибудь сам разберусь,- сухо заметил Шрамм, кивнул на прощание
и молча зашагал по пустынной дороге. Через некоторое время он
быстро оглянулся, но Юру и Машу уже не увидел.
Десять дней Сирега наслаждался воздухом свободы. Полевой командир
особо не досаждал, спросил, умеет ли он обращаться с автоматом.
"А то как же! - ответил Сирега. Чай, в армии служили".
Сирега крепко скорешевался с товарищем по последней камере Степой-"Светкой".
Правда, теперь уже никто не рискнул бы назвать его
женским именем, да и вообще всем было глубоко наплевать на их прошлое.
Ценились здесь не сроки отсидки, тюремная иерархия, а бесшабашная смелость,
широта души, щедрость. Шкурников не любили, а проворовавшихся
или "заборзевших" на мародерстве просто отстреливали. Мудрый Кара-Огай
такой почин ценил и всячески приветствовал.
На пропыленном дребезжащем бэтээре они колесили по Долине, гоняясь
за разрозненными группами "фундиков". Пленных, как правило, расстреливали,
возможно, по установившейся "договоренности" враждующих сторон.
Чем одни отличались от других, Сирега не знал, не пытался вникнуть да
и вряд ли бы смог. Для него коренные жители Республики были одинаковы,
независимо от принадлежности к лагерю. Единственно, что он четко осознал,
что с успехом мог бы воевать и на другой стороне. А это ему
страсть как нравилось....Когда Кара-Огай приехал в свою "цитадель",
было уже за полночь. Охранники выбежали его встречать, он кивнул им,
молча прошел в покои Люси. Она лежала на кровати в новеньком халате с
китайскими драконами, уткнув лицо в подушку. Кара-Огай сразу понял,
что предстоит невеселый разговор. Он тихо позвал ее, но она даже не
шелохнулась.
- Все равно вижу, что не спишь,- добродушно сказал он.
Люся даже не подняла голову. Это не понравилось ему: мотался весь
день, устал как собака, война высасывала все силы, и только одному ему
было известно, какого напряжения стоили человеку его возраста долгие
поездки, бессонные ночи, руководство боями... Да и что вообще могла
понять эта красивая кукла? Старый Кара-Огай, конечно, выдюжит многое,
свернет шею любому. Но, не дай Бог, оступится, дрогнет - тут же сотни
головорезов, уголовники набросятся, как стая шакалов, и порвут его в
клочья. Не поможет и божественный титул Лидера. Конечно, в открытую не
набросятся, но обязательно найдутся несколько мерзавцев, которые отыщут
возможность выстрелить в спину и потом списать на фундаменталов.
- Люся, хватит,- глухо сказал он. Я очень устал, у меня сегодня
был очень трудный день.
- А обо мне ты подумал? - едва подняв голову, подала голос она.
- Только о тебе и думал,- ответил он.
- Ты меня сделал наложницей своего дома! - выкрикнула Люся, повернувшись
на бок. Твои биндюжники готовы конвоировать меня даже в туалет.
Ты меня арестовал? И какой срок ты мне дал? Три года, пять лет
или пожизненно? Будешь хвастаться: моя любовница тоже сидела!
- Замолчи... - Голос Кара-Огая потяжелел, будто налился металлом.
Ты же знаешь, за мной охотятся, хотят убить. Но первая пуля в мое
сердце, чтобы ты знала, моя дорогая девочка,- последние слова дались
ему с большим трудом,- будет та пуля, которой выстрелят в тебя. Да, я,
немолодой уже человек, познавший многое в жизни, живущий только любовью
к тебе, не вынесу, если хоть волосок упадет с твоей головы. А
они, я это хорошо знаю, моя разведка донесла, готовятся убить тебя,
мой ангельский голосок...
- Голосок, волосок,- пробурчала она. Стихи еще начни писать.
И это проглотил старый влюбленный. Он решил терпеть до конца.
В перезревшем возрасте человек похож на гнилой фрукт: его не поднимешь,
чтоб съесть, к нему не прикоснешься, дабы не замараться. Единственное,
что остается ему,- поворачиваться к миру так, чтоб не был виден
сгнивший бок.
Он вспомнил о подарке, вытащил из кармана бархатную коробочку, аккуратно
присел на широкую кровать... В глазах Люси вспыхнул заинтересованный
огонек.
- Папочка что-то принес?..
И Кара-Огай умиротворенно подумал, что и на этот раз он стерпит
роль джентльмена. Англосаксонского пошиба... Все же у них пока добрачный
период, и даже при полном отсутствии законов в нынешней жизни привычка
к известным нормам осталась: брак с необъезженной Люсенькой он
обязательно оформит официально. Да и ей это в конце концов пойдет на
пользу. Ей, бедолаге, некуда больше деваться. Назад к мужу дороги нет
- да и он, если не полный безумец, вряд ли рискнет что-то оспаривать у
всемогущего Лидера Движения. Несчастного доктора уничтожат лишь потому,
что он попытался неудачно напомнить о себе, и сделают это, увы,
даже не испросив высочайшего соизволения... "Толпа благоговеет... И
если меня не убьют через месяц, через полгода, я переманю все силовые
структуры столицы, добьюсь, чтоб заткнули глотки всем левым партиям, и
тогда пост президента автоматически перейдет в мои руки. А русская жена
на этом этапе - еще один плюсик. Русским в глубине души нравятся
смешанные браки. Потому что в большинстве своем они интернационалисты.
А еще они наивно думают, что русские женщины способны поднять азиата
до своего уровня".
Люся, забыв о щедром любовнике, с неподдельным восхищением любовалась
жемчужным колье... "Какие же мы разные,- подумал с внезапно нахлынувшей
грустью Кара-Огай. Ей достаточно блестящей безделушки, мне
же подавай всего лишь президентское кресло..."
Она распахнула халат, обнажив плечи и грудь, медленно надела колье,
передернулась, кожей ощутив его холод и тяжесть.
- А оно не фальшивое?
- Вольтанулась, что ли? - неожиданно для себя употребил тюремный
жаргон Кара-Огай. Впрочем, Люся не обратила внимания, и он поторопился
внести ясность: - Человек, который мне продал его, сказал, что это
очень дорогая вещь. Говоря это, он хорошо сознавал, что гарантией
честной купли-продажи была еще одна дорогая вещь...
- Его несчастная жизнь? - равнодушно спросила Люся.
- Разумеется.
Город вымер. Люди прятались по щелям, продукты не подвозились, и
бывшие сокамерники очень скоро отощали, оторвавшись от питающего соска
матушки-тюрьмы. Но взамен они получили свободу, ни с чем не сравнимую,
пьянящую и бестолковую. Если бы их спросили, какое чувство испытывает
шатающийся на свободе зек, то они скорей всего бы ответили, что это
вечное ощущение голода, урчание желудка и чисто волчье желание кого-то
сожрать.
Бродяги не преминули зайти в распахнутую докторскую квартиру.
- А он не приведет ментов? - спросил Консенсус, оглядываясь. Хорошая
квартирка, ухоженная...
- Где ты сейчас ментов сыщешь? Половина разбежалась, другая половина
воюет,- проворчал Вулдырь.
- Ну, кого-нибудь еще приведет...
- Не понтуйся. Кому нужен этот чмушник, от него даже телка слиняла...
н резонно заметил Вулдырь и уселся на диван, брезгливо сбросил
на пол смятую простыню. Плясали они, что ли, здесь?
Консенсус воспринял это как приглашение, с визгом прыгнул на диван
и начал подпрыгивать на нем, как на батуте. Вулдырь тоже вскочил и начал
скакать вместе с товарищем. Так они прыгали вразнобой и синхронно,
крича "и-хо-хо, и-хо-хо, и трусы от тети", пока диван не стал хрустеть
всеми суставами, трещать и разваливаться на части. Лишь когда из него
поперла во все стороны пружинная начинка, которая так и норовила изорвать
заимствованные у доктора наряды, ловцы удачи угомонились и спустились
на землю.
- Ху-у, давно я так не дурачился! - выдохнул Вулдырь. Мы с тобой
раздолбали семейное ложе. Очкарик не переживет.
- Кстати, где он шляется? - гневно вопросил Консенсус. Мы бы его
отправили за водярой.
- Придет, никуда не денется.
...А он и вправду пришел. Доктор Шрамм собственной персоной. А куда
ему было идти, как не в собственную квартиру? Сначала зеки услышали
тихое шуршание. "Крысы!" - сказал Консенсус. К этим животным они привыкли:
во время ночных вылазок они попадались на каждом шагу - жирные,
отъевшиеся, похожие на котов-мутантов... Нервно задергалась ручка.
Квартиранты тихо подошли к двери, Вулдырь прихватил кухонный нож. Консенсус
резко распахнул дверь, отпрянув в сторону. Доктор застыл, сжался,
как лопнувший шар, а зеки в один голос выпалили:
- А вот и хозяин пришел!
Консенсус тут же посуровел:
- Да какой он хозяин? Бомж!
- Бомж, пошел вон! - скомандовал Вулдырь.
- Господа,- начал канючить сломленный человек в грязном халате с
драконами. Вы не можете меня прогнать, я здесь прописан. Вот и табличка
на двери - "Доктор И. Г. Шрамм"...
- А-а, ты, значит, еврей? - обрадовался Консенсус. Вот и катись в
свой Израиль.
- Я не еврей, у меня чисто немецкая фамилия! - застонал Иосиф Георгиевич.
- Значит, катись в Германию! - отрезал Консенсус.
Но тут Вулдырь схватил доктора за воротник и втянул в квартиру:
- Заходи, гостем будешь!
Консенсус, похохатывая, тащился сзади них и похлопывал Иосифа Георгиевича
по плечу.
- Так как звать тебя, Шрам? Это что, кликуха такая? - спросил Вулдырь.
Блатной... Паханом будешь у нас? Как раз вакансия свободная...
- Так как величать, папа?
- Иосиф... Георгиевич,- чуть не поперхнулся доктор, услышав как бы
со стороны свое имя. Оно показалось ему ужасно нелепым и чужим.
- Сильно! - похвалил Вулдырь. А попроще можно?
Доктор замялся. Осей его звали самые близкие люди: покойная мама и
Люся, ему не хотелось, чтобы бандиты пачкали своими ртами это интимное
слово.
- Ио... - глубокомысленно произнес Консенсус и повторил: - И-о,
И-о... Как будто ишак кричит.
- Ио? Фартовая кликуха! - оживился Вулдырь. Ты будешь Ио! Мы тебя
коронуем, ты будешь Ио в законе.
- Прямо сейчас! Прямо сейчас! - захохотал Консенсус. И-о! И-о!
- Неси трон!н командовал Вулдырь.
Консенсус, возбужденный и раскрасневшийся, метался по комнате, он
притащил из кухни стул, насильно усадил на него Иосифа Георгиевича.
Вулдырь стал вещать утробным голосом:
- Тебе оказана великая честь: ты будешь королем. Да, сейчас мы тебя
коронуем.
- Всячески и с пристрастием!
- Готов ли ты к испытаниям?
Но ошалевший доктор не мог вымолвить ни слова.
- Молчание - знак согласия!
Консенсус содрал с Иосифа Георгиевича халат, притащил из ванной
грязную мокрую тряпку и начал хлестать ею доктора по спине, потом вымазал
ему лицо.
- Теперь ты должен быть откровенным и честным, словно перед прокурором.
Ответь нам, отрок...
- Вшивота пархатая! Грязнуля! Где он так вывозился? Рожа черная,
как у негра!
- Еще хуже. Негры уже давно моются.
Консенсус поднял с пола консервную банку из-под кильки и водрузил
на бритый череп доктора.
- Да здравствует король! Хайль Гитлер! Король Ио! Ура! - Консенсус
уже хрипел.
Доктор стал рассказывать свои печальные истории про женщин. Не то,
чтобы ему хотелось сочувствия, просто самому надо было облечь в словесную
форму все переживания, беды и злоключения последних дней...
- Однажды вечером я пришел с работы,- монотонным голосом начал он
свою "одиссею", но Вулдырь перебил:
- Отставить! Все по порядку: какая работа, какого черта ты там делал?
"Мой интеллигентный вид почему-то всегда вызывает у негодяев желание
поизмываться надо мной. Подспудный комплекс интеллектуальной неполноценности..."
- Я работаю в психиатрической лечебнице. Я главный врач.
- Вулдырь, мне нужны капли!
- Терпи, дальше будет хуже...
- Вулдырь, тебе не хочется спеть последнюю песню орангутанга?
- Итак, больница для идиотов. Прекрасное начало... Продолжай, дурик,
таких забавных, шлангом буду, не встречал! - выдавил в корчах
Вулдырь. Тебе не смешно, с чего смеяться, если знаешь, что не доживешь
до среды.
- В больнице для идиотов есть свои правила,- пояснил Шрамм.
- Ты сделаешь для нас эсклю... зорную экскурсию,- устало заметил
Вулдырь. Мы будем комиссией цека капээсэс...
- Но сначала пусть объяснит: почему от него слиняла рыба?
- Шелушил не с той стороны,- пояснил Вулдырь.
- Чтоб ты знал, "рыба" - это тоже женщина,- прошептал Консенсус.
"Буду рассказывать сам для себя",- подумал доктор.
- Да, я, главный врач сумасшедшего дома, одетый в китайский халат
на голое тело, в один прекрасный момент обнаружил у себя дома записку.
Моя жена, моя ласточка, птичка, песня, моя надежда в старости, моя
единственная сексуальная утеха, в которой я души не чаял, которую обожал
больше жизни... Когда любишь, слова льются как в ниагарском водопаде...
- Отличный образчик интеллигента,- процедил Вулдырь. Его как пескаря
на кукан насаживают, а он про сиськи-матиськи рассказывает.
- Не мешай! - бросил Консенсус. Вдруг он сейчас скажет такое, что
ты никогда в своей дрянной жихтарке не слышал.
- Ио! Скажи такое!
- Бисер перед свиньями... Такой же бисер метал и я, был соплив в
своей любви... Я считал, что женщину можно купить своей страстью, если
не купить, пусть будет не точно это слово, то подавить каждодневным
напором сексуальной энергии, так, чтобы она постоянно чувствовала, что
ее давят и раздавят, если она хоть на миг усомнится в том, что должна
разделить себя между кем-то еще. На двоих, троих, четверых... Вы ведь
знаете, что значит обволакивать самку каждодневной слизью своего сюсюканья.
Или она сдастся, или будет просить пощады, или же сбежит. Женщины,
как и мужчины, хотят чувства меры. Я не знал чувства меры. Я
просто плавал в своем мирке, выслушивал брюзжание своей женушки, ее
звать Люся, это не та, которую вы видели. Она сбежала без трусов...
Люся была моей Золушкой, да, она была бедна, простушечка из общежития...
Я ее покорил. Главврач. Доктор психиатрии.
Увы, так и было. С уст доктора ежеминутно слетали имена Зигмунда
Фрейда, Франкла, Юма, Шопенгауэра, Ницше. Они,
...Закладка в соц.сетях
