Жанр: Драма
До встречи в раю
... - Ага, сознался! - обрадовался мужчина с короткой бородкой, видно,
старший. Сейчас ты у нас все расскажешь, фундик гребаный, фуфлыжник,
грязь болотная, дерьмо свиное...
- Салатсуп, да это же доктор психушный! Он в дурдоме работает. В
круг протиснулся парень, которого, как и остальных, Шрамм видел первый
раз в жизни.
- Доктор, говоришь? - заинтересовался Салатсуп. А раны огнестрельные
лечить можешь?
- Нет-нет! - поторопился отказаться Шрамм, сразу уловив, какую
перспективу ему хотят предложить. Я психиатр, это совершенно другая,
понимаете, кардинально другая специальность.
- Что такое "кардинально"? - строго спросил Салатсуп.
- Ну, это, как сказать лучше,- залепетал доктор,- ну, это совсем
другая работа. Я лечу душевные болезни и никакие другие. И если нужны
консультации в этой области...
- Ты, старый дуралей, считаешь, что мы психи? - взорвался кто-то из
молодых. Фундиков иди лечить, козел!
В конце концов боевикам надоело потешаться над доктором, а когда
они узнали, где собирается Иосиф Георгиевич искать свою жену, приумолкли.
Салатсуп по-хорошему посоветовал проваливать поскорей домой,
укрыться одеялом, а наутро забыть все, что хотел сделать ночью. Доктора
подтолкнули и посоветовали идти по освещенной стороне, чтобы случаем
не подстрелили.
Люсю он увидел уже утром, недалеко от горсовета. Она сидела в белом
"мерседесе" Лидера, с царственной небрежностью развалясь на заднем сиденье.
Ослепительно светлые волосы в беспорядке рассыпались на бархатных
чехлах. "Как она совершенна и безупречна",- с болью подумал доктор.
Он тут же заметил на ней новое ярко-красное платье со стоячим воротом
и глубоким вырезом на груди, который подчеркивал красоту ее гибкой
шеи и матовой кожи... Возле машины скучал битюг в черной куртке с
автоматом на плече.
Подойдя, доктор решительно рванул дверцу, но она не поддалась; тут
же битюг, вскинув автомат, бросился к нему.
Люся, к счастью, вступилась. Открыв окно, она властно крикнула:
- Курбан, оставь его! Это мой... знакомый.
- Выходи, пойдешь домой! - Иосиф Георгиевич предпринял последнюю
энергичную попытку, даже просунул руку за стекло.
Она натужно рассмеялась, обнажив белые зубы. Охранник покосился на
них, ухмыльнулся и покачал головой. Он курил "мальборо".
"Какие у нее колючие глаза",- подумал Иосиф Георгиевич, мучительно
сознавая, что несправедливая ее ненависть высасывает ему душу, изнуряет,
приносит страдания. И вдруг он почувствовал, как накатило, наплыло
болезненное наслаждение.
- Не бросай! - застонал он. Не бросай. Хочешь - изменяй, рожай от
него детей, только не уходи! Не будь настолько жестокой. Хочешь - бей,
плюй на меня, но не уходи. У нас же дочь, пойми, ей нужен отец.
- У нее будет настоящий отец.
- Я имею права!
Люся вышла из машины.
- Ты всегда был занудой. Она прищурилась. Если не будешь действовать
на нервы, я разрешу тебе иногда встречаться с ней. И имей в виду:
мне достаточно сказать одно слово - и из тебя вынут все внутренности,
а твою голову наденут на палку и отнесут к твоим психам. Тут у них новая
мода появилась - голову отрезать. Не хотелось такое говорить, но
сам знаешь, они на все способны. Да, возможно, через пару-тройку дней
заеду, возьму что-нибудь из моих тряпок. Пустишь?
Люся отставила в сторону ногу, специально, чтобы она засветилась в
разрезе, играючи притопнула. Было, было что показывать. Охранник, вывернув
голову, глянул плотоядно, клацнул зубами.
- Приходи,- быстро сказал Иосиф Георгиевич.
Люся проворно прыгнула на сиденье, Иосиф Георгиевич поторопился
прикрыть дверцу. Как он потом корил себя за эту плебейскую услужливость:
сам, своей рукой отринул любимую женщину! И еще дверцу прикрыл.
"Мерседес" рванулся белой птицей, бесшумно набрал скорость, оставив
позади черные обожженные дома, развалины, грязь и мерзость жизни, а
также несчастного доктора Шрамма. На его бороду капали крупные слезы.
Он страдал искренне, глубоко, задыхаясь от рыданий, думая о том, как
ему плохо, как жестоко обошлась с ним судьба и что он вряд ли переживет
предательство любимого человека...
Вместе с Лидером к Лаврентьеву приехали полевой командир Салатсуп,
девица неопределенных лет в потрепанных джинсах и сопровождающий ее
вертлявый паренек с тонкими губами.
- А это кто? - спросил Лаврентьев, ткнув в их сторону.
- Американское телевидение,- ответил Кара-Огай.
- На кой черт ты их привез?
Лидер не ответил. Девица подошла, виляя бедрами, и залепетала
что-то на своем. Парень тут же стал переводить:
- Господин подполковник, мы представляем компанию Си-эн-эн. Корреспондент
Фывап Ролджэ,- он показал на напарницу,- и я, Федор Сидоров,
оператор. Мы хотели был попросить вас ответить на несколько вопросов.
- Мне некогда.
Оператор начал нервно переводить, девица учащенно задышала, повернулась
к Кара-Огаю.
- Уважаемый Лидер Национального фронта! - торжественно заговорил
парень. Согласитесь ли вы ответить на некоторые наши вопросы?
- Я готов ответить на любые вопросы.
Парень поспешно стал готовить аппаратуру.
- Каковы цели и задачи вашего движения?
Кара-Огай удовлетворенно кивнул, заговорил размеренно, без пауз.
Фразы его были округлыми, будто отлитыми из крепкого металла и потом
хорошо отшлифованными.
- У каждого народа своя судьба. Наш многострадальный народ многое
вынес, вытерпел, и история последних лет красноречиво говорит в пользу
того, что должен был наконец наступить счастливый период. Мы шли к нему,
как птица, которая летит к теплому краю. Но известные вам и всему
миру враждебные силы решили захватить власть в свои руки и не погнушались
при этом пойти на кровавые преступления, втянуть в войну наш многострадальный
народ, уничтожить законно избранного президента. Поэтому
мы, отстаивая законы и идеалы справедливости, равноправия, интернационализма,
суверенитета, объединились в наш Фронт. Защитишь Родину в лихое
время - народ преуспеет, не защитишь - твой дом прахом пойдет...
Кто они, наши враги? Это негодные, бесчестные люди, хуже последней собаки,
им нужно не благополучие народа, а деньги, богатство и власть.
Но народ объединится - горы свернет. Народ не признает - на ослином
базаре посредником не станешь. Народ дунет - буря поднимется...
- Это правда, что вы сидели в тюрьме? - перевел оператор очередной
вопрос.
- Да,- без тени эмоций ответил Кара-Огай. Я пробыл в заключении в
общей сложности девятнадцать лет.
- А за что?
- Это долгая история. Для некоторых людей я был опасен, и они сделали
все, чтобы посадить меня.
"Ловко",- оценил ответ Лаврентьев. Он прекрасно знал, что Кара-Огай
сроки имел за бандитизм и убийство.
- Ох, уж эти журналисты, никакого спасения от них нет,- произнес
Лидер, будто и не было неприятной заминки. Ну что, Евгений Иванович,
не надоело тебе одному?
- Я не один - с полком.
- С полком, в котором ни одного солдата? - усмехнулся Кара-Огай.
- Не я принимал идиотское решение набирать войско из твоих земляков.
Паршивые, я тебе скажу, из них солдаты. И хорошо, что разбежались.
Вот только все сортиры, извини, дорогой Кара-Огай, загадили. Убрать
после них некому.
- Сговоримся, Евгений Иванович, верну твоих солдат, и сортиры тебе
почистят, и из полка игрушку сделают. Многие ведь у меня в боевиках. В
стране, где воюют, нейтралитет невозможен. Или на той стороне, или на
этой. Два ястреба сойдутся - гусю погибель. А вместе быть - рекой
быть, порознь н ручейками,- глубокомысленно изрек Лидер.
- Это твои болваны позавчера штурм здесь устроили? - пропустив мимо
ушей тираду, спросил Лаврентьев, хотя прекрасно знал, кто это был.
- Ведь сам знаешь, что не мои, зачем спрашиваешь?
- Жду, когда твои полезут. Может, сам скажешь, предупредишь?
- Твои начальники приказали тебе не вмешиваться: пусть эти черные
друг друга колотят, лупят, это не наше дело. Так? А кто победит - с
тем и говорить будем. Так? Но начальники твои не понимают, что, когда
идет война, оружие рано или поздно стреляет. Правильно? Рано или поздно
ты втянешься в эту войну. Трех офицеров убили у тебя? Еще убьют...
Я тебе, подполковник, скажу по секрету, что фундаменталисты получили
из-за границы крупную партию оружия, Сабатин-Шах договорился... Теперь
они начнут наступать, и первое, что сделают,- захватят полк, а потом
всю твою технику бросят на нас. Про этот план сообщил наш источник...
Женя, дай мне три танка как бы напрокат. Ты в обиде не останешься, и,
клянусь, все будет между нами...
- Клялся медведь в берлоге не бздеть.
- Я прогоню из города фундиков,- проглотив реплику командира, продолжил
Кара-Огай, имея в виду своих заклятых врагов фундаменталистов,-
и возвращу машины в полк. А устроим все так, будто технику угнали...
Согласен?
- А теперь слушай, что я скажу. Лаврентьев мрачно усмехнулся. Как
говорят у нас в народе, моя твоя не понимай. Но тебе по старой дружбе
поясню: всех, кто полезет в мой полк, я прикажу беспощадно уничтожать
из всех видов оружия. Невзирая на нейтралитет. Патронов у меня хватит.
Технику ни тебе, ни твоим лучшим друзьям не дам, можешь им передать,-
и не только потому, что не могу, а, главное, потому, что твои идиоты
зальют кровью всю республику и порушат то, что еще не порушили. Лично
я этого не хочу. Только не обижайся, потому что к идиотам Сабатин-Шаха
это относится еще в большей степени...
Кара-Огай порывисто, насколько это позволяла грузная фигура, поднялся,
покачал головой:
- Смотри, подполковник, ведь пожалеешь. Ты не знаешь Сабатина. Он
впереди боевиков погонит женщин и детей. И ты не сможешь стрелять...
Только ушел Кара-Огай, в штабе появились Штукин и Костя-Разночинец.
Они держали носилки, на которых лежал бездыханный солдат. Поравнявшись
с командиром, офицеры аккуратно положили свою ношу на пол.
- Что с ним? - спросил Лаврентьев.
- Не знаю,- ответил Костя. Нашли на стадионе... Кажется, дышит,-
склонившись над лежащим, добавил он.
- Черт, единственного солдата бы не загубить!
- Чемоданаев! - позвал Штукин и осторожно потряс солдата за плечо.
- Осторожно, не повредите! - предупредил Костя.
Солдат с трудом приоткрыл глаза, мутно посмотрел на столпившихся
вокруг него офицеров. Оператор Сидоров протиснулся к ним, торопливо
настроил камеру, включил лампу, начал суетливо и жадно снимать.
Чемоданаев, кряхтя, сел, стал тереть глаза, потом, так и не вставая,
пояснил собравшимся:
- Закемарил немножко.
- Снять бы с тебя штаны да выпороть как следует! - сурово заметил
Лаврентьев.
- Сиди здесь, урюк, и не высовывайся! - прошипел начальник штаба и
показал Чемоданаеву кулак.
Доктор же спросил у солдата, обедал ли он. Оказалось - нет. И Костя
повел его с собой...
Утром в учреждении ЯТ 9/08, в обиходе "крытая", ничто не предвещало
невероятных событий. Начальник тюрьмы товарищ Угурузов, собрав заместителей,
напомнил о необходимости высокой бдительности: в городе участились
стычки между вооруженными группировками. После чего, вдохновившись
взаимопониманием, повел речь о том, что при любом режиме, даже
самом демократическом, всегда существуют пенитенциарные учреждения.
Этот благозвучный термин совсем недавно появился в обиходе начальника,
и произносил он его с особым удовольствием.
Менее всего Угурузову хотелось встречаться сегодня с осужденными.
Он вообще не любил общаться с ними: вечные жалобы, агрессивность, злоба.
"Митуги" давно не было, "прохоря" поизносились,- извольте понять
этих негодяев, что речь идет о бане и сапогах. Он никак не мог привыкнуть
к их постоянным претензиям к питанию, медицинскому обслуживанию,
к требованиям улучшить условия жизни, облегчить режим содержания. Каждый
раз, когда он выступал перед серой массой скуластых лиц, угловатых
бритых черепов и повторял одно и то же - что "тут не санаторий", что
рассмотрит все их вопросы,- чувствовал, как его буквально всасывает,
подобно воронке, отрицательное черное поле, глухое, непознанное, губительное.
Он ненавидел этих униженных, ярых, озлобленных людей, так же
как и они ненавидели его: люто и на всю жизнь.
Общению с арестантами Угурузов всегда предпочитал, если можно так
выразиться, общение со свиньями. В былые времена на хоздворе жизнерадостно
хрюкало более сотни голов. Эти животные странным образом походили
на людей: так же бесновались, когда запаздывала положенная кормежка,
так же оттесняли от корыта слабых и больных, так же безобразно
и мерзко предавались праздности и похоти, так же были ленивы и нечистоплотны.
"У них даже глаза похожи на человеческие,- подумал Угурузов. Рыжеватые
ресницы, смотрят подозрительно..." Свиньи повернули к нему сырые
розовые пятачки и примолкли: узнали.
- Не бойтесь, не бойтесь, мордашки, я вас не съем,- засюсюкал начальник
тюрьмы и стал чесать ближайшую свиноматку.
Она блаженно захрюкала.
- А где выводок? - строго спросил он у вытянувшегося в струнку зека-свинаря.
Вчера еще был выводок, пятеро поросят! - Угурузов посмотрел
тяжело, с угрозой.
- Она их сожрала, клянусь матерью, сам видел! - стал божиться свинарь.
- А может, ты сожрал, а на животное сваливаешь, поганец?.. Ну, что
ж ты, проститутка, малышей своих слопала? - Угурузов подергал свинью
за ухо, она подумала, что он ее ласкает, заурчала. Но такой поворот
Угурузова не устраивал, он рванул сильней: - Вот тебе, вот тебе!
Свинья обиженно взвизгнула, заверещала, видно, не чувствовала вины
и угрызений совести.
Угурузов повернулся к зеку, который сразу вытянулся.
- Люди - звери,- вздохнул Угурузов и задумался...
Последнее время он читал передовые общественные журналы и много
размышлял. Недавно его поразила вычитанная фраза: "Революция всегда
пожирает своих детей". В ту минуту он в волнении вскочил и стал ходить
по кабинету. "Люди смешны в своих попытках изменить и улучшить мир,-
думал он, вдруг ощутив, как будто перед ним раздвигаются невидимые
врата и открывается доселе скрытый смысл его былой жизни. Революция
разрушила Бастилию, и она же изобрела гильотину, которая сожрала тысячи
людей, не забыв и революционеров, и автора чудовищного изобретения.
Другая революция открыла двери Петропавловской крепости, устроив там
музей жертв царизма, а потом, как в насмешку, построила сотни лагерей...
Так всегда: сначала эти чистоплюи демократические кричат о свободе,
а как дорвутся до власти н давай народ сверх всякой меры пачками
в тюрьмы совать. А мы всегда и во все времена - тюремщики, душители,
сатрапы. Жупелы... Как это все надоело! - с тоской подумал Угурузов.
Скорей бы на пенсию". Он хмуро глянул на измученного гипотонией арестанта,
распорядился:
- Возьмешь краску и крупно напишешь на спине этой свиньи слово "революция".
И чтоб без ошибок!
В жилую зону Угурузов решил не ходить. А может, зря не пошел. Потому
что, если б задержался возле небезызвестной ему 113-й камеры, то
мог бы много чего интересного услышать о себе. Арестанты давно уже не
опасались, что их подслушают, "травили" во весь голос в духе времени.
Итак, в камере было пятеро: новоявленный вор в законе Вулдырь, Консенсус,
Хамро, а также Косматый и его "шестерка" Сика, которых перевели
в 113-ю по общему согласию камеры и зама начальника по режиму.
Косматый все время молчал - не только по угрюмости характера, но и
из-за скудности словарного запаса, чего он, впрочем, не осознавал. Сика,
попавший в представительную камеру, где жил, как оказалось, настоящий
вор в законе, по загадочным причинам скрывавший это, еще не разобрался,
каким боком ему выйдет новое местожительство. Сика не знал
также, кому должен теперь подчиняться в первую очередь: Косматому или
Вулдырю. Он старательно вымыл миски после худой перловки и лег на свое
место у двери, уставившись в потолок. В камере зависла смердящая жара,
даже мухи не летали, а лениво ползали, будто тоже, как и люди, покрылись
липким потом.
Консенсус пытался было нарушить тишину:
- Интересно, как там, в "обиженке", Сиру посвящение сделали? Наверное,
как новенького у параши определили...
Но тему не поддержали.
Консенсус нервно хохотнул и нарочито весело стал рассказывать истории
о том, как уходил с двенадцатого этажа по балконам, как развлекался
в гостинице с "ансамблем" девочек-"сосулек", как угнал у ментов
патрульную машину...
В конце концов не выдержал Вулдырь:
- Хватит парашу пускать!
Он был не в настроении. Косматый раздражал его тупым безразличием
на лице, и Вулдырь уже пожалел, что попросил перевести его в камеру.
Но больше Вулдыря беспокоило то, что он "упорол косяк" с Сирегой.
Опустить человека н дело нешуточное, и ему как пахану камеры могут
сделать "предъяву" - по закону или нет поступили. Но самый крупный
"косяк", за который "мочат" тут же, без разборки,- это за самозванство.
Объявив себя вором в законе, Вулдырь рисковал по-крупному. Но Тарантул
и Сосо, которые по легенде его короновали,- на том свете. Первый
помер от старости, второго подставили, организовав побег и застрелив
при попытке к бегству... А тут Вулдырю передали, что авторитет по
кличке Боксер из 206-й камеры выражал сильное сомнение в коронации,
потому как сам сидел в свое время в акабадской зоне, где тянули срок
Вулдырь, Тарантул и Сосо, и ничего об этом не слышал. Но официальной
предъявы пока не было. Еще Вулдырь знал, что Боксер "отписал маляву" в
акабадское ИТУ и теперь ждал оказии, чтобы ее передать. Одно утешение
- времена наступили лихие, и связь между зонами почти прекратилась...
Только Хамро был сегодня умиротворенным, спокойным и даже счастливым.
Во-первых, до конца срока оставалось уже меньше полугода. Во-вторых,
ему приснился чудный, светлый сон из детства. Под его обаянием он
и находился, не обращая внимания на разборки и ссоры. Родной кишлак,
мама, глядящая на него из-под цветастого платка лучистыми добрыми глазами,
отец, сидящий на корточках перед костром. А над костром, на треноге,-
казан с пловом.
А для Сиреги время отстучало свои первые горькие часы. Консенсус
ошибся: Сиреге "приемов" не устраивали, но место ему быстро и по своей
воле освободила невзрачная расплывчатая фигура, лицо которой он не
разглядел. Он вошел в камеру, перепачканный тушью, обитатели, пять или
шесть человек, все поняли, каждый из них в свое время прошел через такой
же слом, разрушение... Никто не выразил ему сочувствия, наоборот,
показалось, что все испытали удовлетворение - не столь злорадное, как
успокоительное: "Вишь, еще один такой же, как мы..."
Главпетух "Светка" после долгой паузы произнес:
- Ты бы лицо помыл, дружбан.
Сирега даже не посмотрел на него. И от новенького отстали...
Два или три дня он почти не вставал, пролежал на шконке, бездумно
уставившись в потолок, не отвечал на вопросы, отказывался от еды. Одна
и та же мысль возвращалась к нему: удавиться. Но даже на это у него не
было энергии, импульса. Тупая депрессия захватила его, временами казалось,
что он сходит с ума.
Когда он окончательно пришел в себя и огляделся, то прежде всего
внимательно рассмотрел окружавших его людей. Это были обычные с виду
зеки, но что-то в них все же настораживало: бегающий, неустойчивый
взгляд, повышенная раздражительность, озлобленность; каждый из них
будто ждал, чтобы в любое мгновение взорваться, забиться в истерике.
Почти все были неопрятны, в грязных робах, с лоснящимися от жира лицами,
на которых появлялись в зависимости от ситуации или слащавость,
угодливая покорность, или агрессивность, плаксивое выражение. Отличался
от них лишь главпетух "Светка" - красивый высокий парень, в прошлом
из воров. Как его "опустили" и за что, он никому не говорил. Произошло
это или на пересылке, или в СИЗО, и он, зная правила, по прибытии в
"крытую", сразу признался в случившемся с ним, потому что всегда это
рано или поздно становилось известным и оборачивалось в противном случае
самыми тяжкими последствиями.
Он-то первый и познакомился. Сирега не стал упрашивать себя, присел
на койку, протянул руку:
- Сирега.
- А я Степан... Я все ждал, пока ты оклемаешься.
...В детстве одной из немногих прочитанных им книг была "Граф Монте-Кристо".
И вот теперь смысл жизни романтического героя стал его
смыслом. Он освободится и не успокоится до тех пор, пока его обидчики
не будут наказаны. Нет, он не будет забивать голову благородными вывертами
и усложнять мщение, как это делал граф. Сирега по-простому будет
брать на штык, на шило, пускать, как говорят воры, "красные платочки",
прошибать головы. А лучше - сначала похищать и прятать в подвале,
где он устроит им "обезьянник", "обиженку" и потом медленно будет
сводить счеты. С этой сладкой мыслью Сирега засыпал и видел рыхлые
черно-белые болезненные сны, которые наутро никак не мог восстановить
в памяти.
Просыпались поздно, как и в этот раз. Очухались окончательно, когда
баландеры уже разносили по камерам обед. Огромные алюминиевые кастрюли
они тащили по двое, обмотав ручки грязными тряпками, стараясь не расплескать
раскаленное варево из свинины.
- Получай брандахлыст! - кричали разносчики, стуча половниками в
распахнутые оконца на дверях камер.
В этот самый значимый для тюрьмы обеденный час где-то рядом началась
бешеная пальба. Арестанты давно привыкли к городским разборкам, и
звуки эти, безусловно, никак не могли влиять на аппетит. Но выстрелы
зазвучали еще ближе, уже с территории тюрьмы,- своим обостренным в
замкнутой среде слухом заключенные определили, что стреляли в районе
вышки, слева от главных ворот.
- Наши пришли! - донеслось из камеры.
И единая счастливая догадка, озарение, выраженное в крике, вмиг получили
тысячеголосую поддержку. Никто толком не знал, что за наши, кто
они н главным было, что пришли освобождать. Тюрьма запрыгала, ходуном
заходила, задрожали здания; будто по единой команде полетели в неприступные
двери миски с супом, кружки. Железный марш свободы вырвался
сквозь жалюзи, решетки, узкие щели - за колючий периметр. Автоматные
очереди уже гремели во дворе тюрьмы. Ошалело побежал по коридору вертухай
Саня Лобко, уронил фуражку.
- Ребятки, ребятки, я же вас всегда выручал,- бормотал он трясущимися
губами,- защитите, ребятушки!
- Камеры открывай, ментяра!
- Чо стоишь, беги за ключами, морда протокольная!
- Живей, дыхалка гнилая! Шевели колесами! - неслось из камер.
Лобко заметался, позабыв от страха, где ключи, ринулся в дежурку.
Его напарник, прапорщик, торопливо переодевался в "гражданку".
- Открывай быстро, если жить хочешь! - прохрипел Саня.
Прапорщик наскоро застегнул штаны, открыл решетчатую дверь.
- Переодевайся живо - и смываемся! - пробормотал он.
- Все равно поймают. Поздно! Пошли камеры открывать,- лаконично и
сурово подвел итог службы младший сержант Лобко.
- Ты с ума сошел? - выпучил глаза прапорщик. Более он ничего не успел
сказать, потому что в здание уже ломились небритые с усами и совсем
безусые боевики. К сожалению, Санин напарник не успел снять рубашку
с погонами.
- Эй, прапор, открывай живо! - заорали ворвавшиеся, потрясая решетчатую
дверь.
Прапорщик безмолвно открыл, посторонился.
- Ну что, мучители трудового народа? Сейчас мы вас всех шлепнем! -
зарычал парень в новенькой камуфляжной форме.
- Пусть сначала камеры откроет!
Со связками ключей и в сопровождении вооруженной толпы контролеры
пошли открывать двери. В коридоре и в камерах царило буйство и ликование.
Железные двери, цементный пол дрожали, как при землетрясении.
Прапорщик поспешил на второй этаж, а Саня уже открыл первую дверь.
- Выходи! Свобода! - с пафосом провозгласил чернобородый боевик,
уперев руки в боки.
Лобко еле успел отскочить: дверь с грохотом отлетела, ударилась в
стену, зеки высыпали в коридор, бросились к освободителям, те снисходительно
позволяли себя обнимать, хлопали по плечам одуревших, счастливо
озирающихся людей. Саня же путался в связке ключей, он взмок и
торопился побыстрей закончить эту невероятную миссию. Как учили, по
порядку: 111-я, 112-я, 113-я...
Из-за широких камуфляжных спин вдруг вынырнули две девицы. Обе - в
приталенных защитных комбинезонах, крошечных черных сапожках. Одна -
яркая блондинка, другая - восточного типа, совсем юная девчонка. Светловолосая
бесцеремонно оттолкнула контролера Лобко, сказала "свали",
вскинула снайперскую винтовку и выстрелом сшибла очередной замок. Боевики
заржали:
- Браво, Инга! А теперь продырявь этого пузыря!
- Пусть живет, плодит толстячков вместе со своей самкой! - с резким
акцентом произнесла она.
Первым из 113-й вышел Вулдырь. Он пытался еще сохранить важность,
но чувства пересилили, рот разъехался в ухмылке. За ним с ревом вылетел
Косматый, помчался по коридору. Выглянул испуганно, как мышь из
норы, Сика, принюхался, осмотрелся. Консенсус, повизгивая, с объятиями
бросился к уже освобожденным арестантам. Последним вышел из 113-й Хамро,
счастливо зажмурился, пробормотал:
- Надо же... А я еще на полгодика рассчитывал.
Тюрьма выла, ликовала; ошалевшие восторженные люди в черных робах
срывали ненавистные бирки с груди, обнимались, плакали, прыгали, хлопали
друг друга по спинам... Черная масса хлынула во двор, в административное
здание, медчасть, кабинеты начальства, оперчасть, переворачивая
все на своем пути. Консенсус, которому на глаза попалась стоявшая
на табурете огромная пятиведерная кастрюля, с ненавистью опрокинул ее,
и жирные потоки супа хлынули по коридору.
На хоздворе зеки поймали свинью с надписью "революция", прикрепили
к голове "эмвэдэшную" фуражку. Кому-то в голову пришла идея повесить
животное; тут же нашли веревку, затянули петлю поперек брюха и усилием
десятка рук подвесили над главными воротами.
Офицеров и прапорщиков во главе с полковником обезоружили и построили
в одну шеренгу. Два рослых боевика охраняли их.
На крыльцо в сопро
...Закладка в соц.сетях
