Жанр: Драма
До встречи в раю
...канских традициях. Только в русском
исполнении... Надо теперь послушать новости по радио..."
Перед въездом в полк Лаврентьев вылез на башню. Прапорщик открыл
ворота... Ольга стояла на пороге штаба и со страхом смотрела то на Михайлова,
то на командира, то на потемневшего лицом Штукина. Будто преодолев
внутреннюю преграду, она устремилась к Лаврентьеву, но на последних
шагах, наткнувшись на его взгляд, остановилась. Командир глянул
на нее равнодушно и, ни слова не сказав, прошел в кабинет.
А на стадионе - великой сцене всех времен - оцепенело ждали участи
то ли зрители, то ли позабытая "массовка"; из глаз беженцев беспрерывно
текла печаль. Они бы давно выплакали себя, но подполковник Лаврентьев,
командир 113-го полка, не давал умереть. Они и сами теперь
верили, что именно он обязан хранить их жизни. А если уж он не сохранит,
то останутся, конечно, еще высшие силы... Однако люди и в своей
вере - слабые существа, прагматично уповали на сильного ближнего.
И у старины Хамро был смутный час, есть во времени такой несчастливый
час н сжатый безмолвным ужасом, внутренним огнем напоенный, перекрученный
в черном пространстве и слитый с ним. Именно в этот час Хамро
решился уйти из опустевшей тюрьмы. Тюрьма - единственное место, где
двери имеют замки лишь снаружи. Хамро сидел безмолвным истуканом,
прислушивался к шорохам, ирреальным звукам, отдаленным постукиваниям,
порой ему чудились тихие шаги в гулком тюремном коридоре.
Тоскливые думы привели его к сакраментальному выводу: лучше сидеть
в наручниках, под замком, но среди людей, а не в пустых стенах дома
кары и печали, одиноким среди ухающих звуков игольчато-звездной ночи.
Везде были следы разгрома: матрасы, валявшиеся на полу, горы
тряпья, осколки ампул, ложки, алюминиевые миски, коробки из-под чая,
бирки с фамилиями, сорванные с груди. Тут Хамро вспомнил, что так и
продолжает носить свою этикетку. Он оторвал ее, но наземь не бросил, а
спрятал в кармане.
Утром он понял, что в свихнувшемся городе есть только одно место,
где он может, во-первых, спастись, а во-вторых, официально подтвердить
в случае необходимости свою лояльность к оставшемуся сроку и горячее
желание его отбыть и искупить. Он пересек мертвое пространство между
тюрьмой и полком, завидел дощечку, припертую к забору,- здесь прапорщики
и лейтенанты коротали свой путь,- поднатужился, с разбегу вскочил
на нее, ухватился за край забора, еще разок поднатужился, застряв на
гребне спортивного успеха, и перевалился на другую сторону. Хорошо,
что его сразу не застрелили.
- Эй, лысый, а ну, иди сюда! - услышал Хамро резкий моложавый голос.
Он прищурился и среди кустов, окружавших белое одноэтажное здание,
напоминавшее сарай, увидел очкарика в военной рубашке и при погонах.
В какое-то мгновение он почувствовал страх и опустошение: такую
же носили вертухаи.
Хамро послушно подошел к офицеру. На нем были капитанские погоны, и
Хамро, чтобы понравиться, не преминул доложиться по-уставному:
- Товарищ капитан, разрешите обратиться?
Капитан неожиданно расплылся в улыбке:
- Откуда тебя, такого лысого, принесло?
- Из тюрьмы, товарищ капитан. Кара-Огай нас освободил. А мне вот
некуда идти, а воевать не тянет...
Капитан упер руки в боки, глаза из-под очков смотрели с укоризной и
расплывающейся добротой. Хамро понял, что капитан слегка пьян.
- А я один на всех, понял? Какой человек самый ценный на войне?..
Что н совсем дурак, ответить не можешь?
- Я не дурак,- осторожно возразил Хамро, удивляясь странному капитану.
Самый ценный? Солдат, наверное?
- Какой еще солдат! Скажи еще: обученный, накрученный, сякой-такой...
Самый важный человек на войне, уважаемый дядя,- это врач!
- Вы врач?
- Да. И ты будешь две тысячи первым потенциальным клиентом на этом
стадионе. Только не приходи по пустякам: голова там не соображает, в
ушах трещит. А вот с вывороченным животом - милости просим... Теперь
ступай себе с Богом. На стадион! Бегом... Можно вприпрыжку. А то мне
надо роды принимать. Одна госпожа тут надумала... Сказав это, Костя
пошел в санчасть смотреть роженицу, а Хамро поплелся на стадион. Там
он быстро понял, что никому не нужен.
В полку вновь появились телевизионщики.
- Фывап сказала,- перевел Сидоров,- что имидж, который сложился у
нас, не вполне будет соответствовать...
- И что же это за имидж? - поинтересовался Лаврентьев, слегка прищурившись.
Американка, похоже, достала его.
- Не спрашивайте, она сама не знает,- вполголоса, как будто она
могла подслушать, произнес Сидоров.
- Переводи! - сурово потребовал Лаврентьев. А то камеру заберу. И
не финти н у меня диплом переводчика английского языка.
Сидоров торопливо перевел вопрос, выслушал долгий ответ, нахмурился,
стал озвучивать:
- В общем, она говорит, что ваш имидж...
- Да не имидж, а образ! По-русски не можешь... перебил Лаврентьев.
- Да, этот самый образ,- послушно поправился Сидоров,- значит, человека,
который с чисто русской душой, несколько неуклюжий, трагичный
и вместе с тем с необузданной опасной силой. Странно и неожиданно, что
он здесь, в воюющем мусульманском мире, что-то выжидает, переживает...
- Все ясно: белый медведь на крайнем юге,- подвел Лаврентьев итог
мучительному переводу. Спасибо. На этом все.
- Вы обещали обращение к американскому народу...
- Хорошо! Итак... Дорогие американские друзья! Пользуясь случаем,
хочу выразить глубокую признательность за ваш пристальный интерес к
событиям, происходящим на территории бывшего Советского Союза. Поверьте,
мне, простому командиру полка, чрезвычайно приятно сознавать, что
меня сейчас смотрят миллионы телезрителей от Аляски до Флориды. Это
большая ответственность и высокое доверие. А теперь по существу. Знаете
ли вы, чем отличается курочка Ряба от обезьяны шимпанзе? Правильно:
курочка не может кукарекать, а обезьяна нести золотые яйца. Вы, конечно,
тут же меня поправите: обезьяна тоже не кукарекает! Да - и это у
них общее. Но вот, как бы ни тужилась обезьяна, ни одного яйца, даже
простого, она снести не сможет, и как бы ни суетилась курица, петухом
не станет. Я к чему это, далекие американские друзья... А к тому, что
каждому определена своя роль, своя судьба и свое кукареканье. Так и у
людей, хотя и посложнее н потребностей больше. Одному хочется указывать,
да так сильно, что палец начал расти, другой, считая себя мудрым,
полез напропалую в чужие дела, да только все портя, а третий, который
наглый и без особых претензий, под шумок пошел тырить по чужим
карманам... Если вы не запутались в том, что я говорю, перейду к конкретному.
Ерунда, когда говорят, что со стороны виднее. Откуда - из-за
океана? И чем далее - тем лучше. Тут из Москвы ни черта не разглядят,
хотя это вас уже не касается. Вы, американцы, хорошие ребята, но лучше
бы вы постригли свои длинные ногти.
Вот ты, Фывапка, наверное, считаешь: бросить все к черту и уехать!
Да как же я, отец-командир, могу бросить моих ребят? Мне один раз
предложили - полгода назад. Я отказался: пока все ветераны, которые
здесь десять лет и больше ишачат, не заменятся,- я не уеду! Эх, Фывапка...
Ведь подлецов и в Америке вашей не любят. Ты вот приехала, для
тебя тут экзотический сумасшедший дом. А для меня это родная страна,
хотя и действительно немного свихнувшаяся. А вы ходите по ее обломкам
и радуетесь. Не дай вам Бог с петушиным вашим гонором испытать то, что
сейчас имеем мы. Может ведь и на вас такое свалиться... Он замолчал,
порывисто вздохнул. Ладно, хватит, выключай! А то меня уже на прорицания
потянуло.
Лаврентьев быстро встал, открыл шкаф, обнажив алюминиевые бока молочных
бидонов.
- А ну-ка, хозяйка, налей нашим гостям и закусить принеси, а то мы
их только болтовней кормим.
Ольга хотела было возразить, но командир нахмурил брови, и она
предпочла послушаться. Впрочем, Оле было приятно, что ее назвали хозяйкой.
Она быстро достала кружки, налила в графины из одного бидона
крепкий портвейн, из другого - коньяк местного завода, поставила на
стол. И то, и другое было преподнесено командиру от благодарного народа
Республики. Потом Ольга побежала в столовую за продуктами.
- Умирать буду, последнее желание знаете какое? Плешивого вздернуть
и на пятно его коричневое плюнуть... Лаврентьев снова наполнил кружки.
Все умолкли. А теперь послушайте, что я вам скажу. Я хочу, чтобы
меня поняла американка Фывап, наша гостья, и ты, Сидоров, как мой соотечественник,
тем более. Никогда не старайтесь изменить азиата на свой
манер, навязать ему свои мысли, чувства, образ жизни. Он выслушает
вас, кивнет головой, даже согласится, но все равно поступит по-своему.
Если же вы будете чрезмерно настойчивы, он посмеется над вами. Впрочем,
они всегда смеются над нами, над тем, что мы бестолково суетливы,
что мы потеряли силу и власть даже над женщиной, разбазариваем слова,
но забываем говорить и спрашивать очевидные вещи при встрече, выражая
уважение непременным вопросом о здоровье, о делах, семье, родных. Для
них смешны и нелепы наши понятия о гигиене и чистоте, они несравненно
ближе нас к природе. И потому не пытайтесь обвинять в пышном многословии,
это тонкая игра, нам непонятная. Не пытайтесь тем паче перехитрить
азиата, дело это трудное. Его взять можно лишь силой, но, только
вы ослабите хватку, он выскользнет и сам вцепится вам в горло, и подобострастная
улыбка сменится оскалом и торжествующим хохотом. Восточный
человек думает одно, говорит другое, а делает третье...
- Браво, Евгений Иванович! - восхищенно заметил Сидоров. Вы истинный
знаток восточной души. Не будете против, если я включу магнитофон?
- Включай и заодно налей всем... Три месяца назад здесь начали твориться
страшные вещи. Люди, принадлежащие к разным кланамн горцы и выходцы
из долины,- обнажили кинжалы. Появилось сразу много оружия, полилась
кровь. Группировки схлестнулись, вспомнились старые ничтожные
обиды. Замшелые старики подняли за собой зеленых недоумков. То тут, то
там под нож попадали целые семьи. Трупы со связанными колючей проволокой
руками в реке. Лица изувеченные. Их вылавливали и зарывали прямо
на берегу. Власть взяли боевики фундаменталистского направления. Эти
были за единую, этнически чистую теократическую республику. Инородцам
предлагалось катиться к чертовой матери с минимумом пожитков. Все нажитое
считалось национальным достоянием Республики и платой за время
проживания на ее территории. Уехали единицы. Куда остальным деваться?
Некуда. Их нигде не ждали. Они испокон веку жили на этой земле, работали,
жили по местным традициям и искренне считали, что все люди -
братья. Но "братья" вдруг решили, что "неродные" их все годы обманывали,
ели кашу и плов из их казана и пора турнуть дармоедов. Люди стали
бояться выходить из домов. Фабрики, где и работали инородцы, остановились.
Начался хаос. В магазинах шиш ночевал. Что надо делать, чтоб
уцелеть на вершине власти, когда вокруг развал и вселенский бардак?
Надо добиться всеобщего мира или развязать беспощадную войну. Чем
страшней будет, тем больше шанс скорей ее завершить. На мир ума не
хватило - решили воевать. Но полбеды, если воевать. А начался открытый
грабеж. Инородцев стали выселять кварталами. Туда же по черным спискам
попадали и свои неугодные: чиновники, мелкие начальники. Первым делом
увозили крепких мужиков. Руки за голову - и на автобусы. Это у них называлось
чисткой. Вроде как боевиков и оружие искали. Шерстили сначала
в восточной части города, сожгли все дома. Там зажиточные жили, больше
по торговой части. Увезли за город, постреляли, чуть землей прикопали.
А то и собирали в кишлаке людей, заставляли камнями забрасывать несчастных.
А те в яме стоят, пока не забьют. Кидают все - от мала до велика.
На другой день уцелевшие н бабы, дети, немного мужиков - толпой
ко мне. Я открыл ворота, впустил. Что там было, хоть не вспоминай...
Привезли труп женщины, положили возле КПП. Обезображена начисто, груди
отрезаны. Кто так измывался? Мне кричат: "Лаврентьев, ты же русский
командир, у тебя большое сердце, как же ты мог допустить такое! Почему
не защитил? Ты же сильный, ты же мог!" В лицо плюют: "Вы жалкие трусы,
а не офицеры!" А на другой день - снова "чистка", и буквально в сотне-другой
метров от полка стреляют. Тут мои прибежали. "Командир, там
директора школы убили!"
- Женя, может, не надо об этом? - умоляя, произнесла Ольга.
- А почему вы не направили танки? - спросил Сидоров.
гн Ты хоть понимаешь, что такое танки среди жилых застроек? Среди
многоэтажных домов! Чапаев... Дело одной минуты - отдать приказ. Офицеры
меня не понимали, рвались в бой. Патроны просятся наружу! Никому
не пожелал бы побывать тогда на моем месте. Приказ свыше один - не
встревать! Дело конкретной минуты... Отдать приказ. У меня сердце тогда
как клещами сжало. Татары, туркмены, киргизы... Живые люди... А вот
гляньте! - Лаврентьев вытащил из стола стопку писем. Мать солдата пишет.
Саши Артамонова мама... Его три года назад убили. На посту часовым
был - из-за автомата убили. Отвезли, похоронили, а мать все пишет
ему, не верит, что он давно умер. И я не знаю, что мне с этими письмами
делать. Я сказал, чтоб их мне приносили. Это письма, на которые
никто не сможет ответить. Ни один человек. Вот, почитайте, да я сам
лучше: "Здравствуй, дорогой Сашенька. Я снова пишу тебе письмо, все
жду от тебя весточки. Понимаю, что служба у тебя трудная и нет времени
ответить. Вчера я пошла в магазин и купила тебе на день рождения новую
рубашку. Ты, наверное, раздался в плечах, поэтому я взяла на размер
больше. Она очень красивая и теплая. Я сейчас гляжу на нее и все
представляю, как ты приедешь и оденешь ее. Она тебе очень пойдет, мой
дорогой сыночек. Неделю будем праздновать твой приезд. Пойдем в парк
или в кино, ты всегда любил ходить со мной в кино. Ну а если тебе захочется
пойти на танцы, я, конечно, возражать не буду. Ты ведь уже
большой, и тебе надо будет познакомиться с девушкой..."
Лаврентьев налил всем по полной кружке и предложил выпить за русскую
армию, встал первым, за ним поднялись остальные. Через пять минут
Федор Сидоров дал согласие служить в полку.
- Ты считаешь, что печатью гениальности мой лик не отмечен? - не
очень довольным тоном спросил доктор Шрамм.
- Наоборот! - поторопилась заверить Ада. Ты счастливое исключение.
Тем более опыт самоконтроля в нашей больнице дает тебе соответствующие
гарантии остаться в добром уме.
Она подогрела на керосинке нехитрую снедь, разлила водку по стаканам.
Доктор покосился, но ничего не сказал, молча взял стакан, чокнулся,
медлено выцедил, потом с жадностью набросился на еду. Ада же ела
неторопливо, с любовью глядя на Шрамма.
За разговорами они незаметно опустошили бутылку, закуска была уже
почти съедена. Они не слышали ни выстрелов, ни звуков боя, которые
звучали в разных концах города. В какой-то момент они заснули, а когда
проснулись, стояла черная ночь. Доктор нащупал влажное тело Аделаиды,
она что-то пробормотала спросонья, погладил ее по бедру и по голове...
Он еще спал, а она уже хлопотала по хозяйству. Голова Иосифа Георгиевича
плотной тыквой лежала на подушке. "Люська-стерва давно не меняла
наволочки",- с тупым самоудовлетворением и злостью подумал доктор.
Ему захотелось вдруг сбрить бороду, ведь жарко было, да и с какой
стати носить ее сейчас, ведь не совсем он обазиатчился. Осталось еще
обрезаться и сунуть лысину в чалму. "Аллах-х- акбар!!"
Доктор встал, прошел в ванную комнату, взял ножницы, стал остригать
усы, потом бороду. Жесткие волоски посыпались в раковину с желтым следом
от воды. С остатками щетины он стал похож на дипломированного бомжа.
Неприязненно глядя на отражение, Иосиф намылил лицо, стал скоблить
давно не знавшую бритвы кожу. Процедура была отвратительна и болезненна.
Наконец, он полностью очистил лицо и мог оценить метаморфозу, неторопливо,
с гадливостью рассмотрел изменившиеся черты. Что-то новое,
неуловимое появилось в оголившихся складках у рта - то ли жестокость,
то ли затаенная ненависть, в глазах тоже появился хищный огонек. Доктор
понял, что моложе не стал, но неожиданно приобрел совершенно иное
качество. "Теперь меня никто не узнает,- удовлетворенно подумал он,
протирая лицо одеколоном и кривясь от жгучей боли. Доброе утро, бывший
Иосиф Георгиевич! Как нынче вас звать?" Он ощутил нежданное чувство
свободы, будто его выпустили из клетки, в которой он бился, метался
все эти годы. "Я волен в своих поступках. Меня ничто не сдерживает.
Я могу уехать, и никто не будет меня искать! Доктор Шрамм исчез бесследно
в водоворотах и катаклизмах всеобщего безумия жизни. Вместо него
появился Неизвестный с твердыми чертами лица н единый сгусток воли,
железного упрямства и тайной гениальности..." Эти самолюбивые мысли
развеселили, но вместо того, чтобы дать им психоаналитическую оценку,
доктор громко расхохотался. Распахнув дверь, он вошел в комнату. Аделаида
копошилась, накрывая на стол. Подняв глаза, она вскрикнула и
уронила тарелку.
- Боже, что вы натворили!
В первое мгновение, увидев голого безбородого человека, она даже не
признала в нем любимого доктора и инстинктивно прикрылась руками. Этот
жест не остался не замеченным Иосифом Георгиевичем, он испытал вдруг
необычайное возбуждение, зарычал, прямо по осколкам бросился к бедной,
перепуганной женщине, повалил ее на диван. Он почувствовал себя насильником,
и эта совершенно нехарактерная для него роль, сладострастная,
безудержная агрессивность, наполнила его истощенные члены необыкновенной
силой. Он согнул несчастную Аделаиду Оскаровну, набросился
буйным зверем, рыча и кусая за плечи. Она извивалась под ним, недоумевая,
что же случилось с милейшим доктором, ее перепугала странная перемена,
и единственное, чего ей хотелось,- чтобы он побыстрей завершил
свое дело...
Наконец он отвалился, вытер тыльной стороной ладони губы, потом потянул
простыню, осушил пот на груди. Переведя дух, самодовольно заурчал:
- Во время операции хирург командует: "Зажим!.. Скальпель!.. Тампон!..
Почему больной хрипит?! Дайте мне много тампонов!.. Вот теперь
хорошо..."
- Это анекдот? - спросила измученная и покусанная Ада, со страхом
глядя на чужое лицо. Она уже не могла обращаться к доктору на "ты".
- Случай из практики,- небрежно ответил Иосиф Георгиевич. Мне вот
больная недавно говорит: "Доктор, последнее время я дышу с трудом,
одышка такая, прямо задыхаюсь..." А я ей: "Вот мы сейчас форточку откроем,
и вам непременно полегчает!"
Против обыкновения Аделаида довольно равнодушно восприняла сказанное
Иосифом Георгиевичем. "В нем появилось что-то сатанинское",- подумала
она. Право, вместе с бородой доктор что-то потерял, может, часть
своей безупречности, интеллигентности, мягкости, изыска. "Теперь он
похож на заезжего афериста". Аделаида ужаснулась своим мыслям и решила,
что надо все-таки сделать то, что так неожиданно и бурно прервал
ее обновленный любовник. Она встала, виляя бедрами, подошла к столу,
стала собирать осколки. Иосиф Георгиевич пристально смотрел, как она
наклоняется, и усмехался.
- Я пока приготовлю завтрак, а вы почитайте мне что-нибудь из своей
тетради! - попросила она, чтобы хоть таким способом разрядить ситуацию
и вернуть прежнего, обаятельного, мудрого, интеллектуального доктора.
От него не укрылось, что она перешла на "вы", поправлять не стал,
коротко распорядился:
- Подай, она лежит на полке.
Ада молча исполнила, Шрамм открыл тетрадь наугад, пролистал несколько
страниц, поправил на носу очки.
- "Совмещение гениальности и конкретного "Я" происходит при антагонизме
внешних факторов. Чем они интенсивнее, тем более взрывчато,
трансцендентно происходит обратный, формирующий процесс. Это есть самоутвержденческое
начало целеобразующей константы, имя которой - воплощенное
Совершенство Личности..."
Ада застыла. Поток мыслей, журчание слов завораживало ее, как змею
пиликанье флейтиста.
- Ты, кажется, собиралась готовить завтрак? - спросил доктор, глянув
из-под очков.
- Да, конечно,- очнулась она и уронила еще одну тарелку.
- Ты наносишь непоправимый ущерб моему семейному очагу,- строго
сказал Иосиф Георгиевич, хотя "очага" как такового уже и не было.
- Прости,- сказала она, стала поспешно собирать осколки.
- А ты знаешь, что у людей с искривленной шеей ум живее? А у Гейне
была болезнь спинного мозга, и есть все основания предполагать, что
это придало его последним произведениям подлинную гениальность... Безумие,
дражайшая Ада, чрезвычайно тонкая штука. Это как при составлении
пропорции пороха: слегка не доложил селитры и переборщил с серой -
и яркой вспышки, которая так притягивает людей, не будет. Вместо этого
мы увидим просто вонючий "пшик". И почувствуем мерзкий запах. Так же и
у душевнобольного: от гениальности до полного идиотизма - ничтожное
расстояние.
Закончив тираду, он сошел с дивана, уже завернувшись в простыню.
Ада выложила на тарелки какую-то серую массу, откупорила очередную бутылку
водки, налила по полстакана. Они молча чокнулись и выпили. Серая
масса оказалась макаронами, смешанными с тушенкой. После выпитой залпом
водки снедь показалась даже вкусной. Иосиф Георгиевич, пережевывая,
заметил:
- Индейцы племени майя, чтобы выразить понятие о злости, знаешь,
что рисовали?
- Зубы?
- Нет. Трех женщин! - торжествуя, объявил доктор. Не правда ли,
изящно?.. А вот врача изображали в виде человека с пучком травы и
крыльями на ногах.
- Ну и что? - хмуро спросила Ада. Ты хочешь сказать, что я злая?
- Ты не можешь быть злой. При мне... Твой удел - быть покорной, как
змея, которую лишили позвоночника и зубов.
- После того, как вы сбрили бороду, Иосиф Георгиевич, вы сильно изменились.
Вы как будто стали другим человеком: резким, насмешливым,
даже жестоким. Я, конечно, не думаю, что вместе с растительностью на
лице вы потеряли свою мягкость, доброту, тактичность...
Шрамм слушал ее с саркастической улыбкой на губах, развалившись на
диване, гладкий белесый подбородок выставил вперед, будто собирался
плюнуть на попадание.
- Ну, что ты, голубушка! - энергично возразил он и осклабился. Я
по-прежнему тебя обожаю, даже несмотря на то, что ты пытаешься неуклюже
подшутить надо мной.
- Я не пытаюсь! Вы совершенно не знаете меня, хоть и проработали со
мной бок о бок много лет. Я вас всегда боготворила, вы для меня были
символом бескорыстного служения науке, медицине, для вас главным было
найти ответы на животрепещущие вопросы современной психиатрии, и я более
чем уверена, если б вы не прозябали в этой дыре...
- Хватит, это я уже слышал, а кроме того, и без тебя все это знаю.
Но мне сейчас абсолютно безразлично, нужны ли кому-то мои изыскания.
Скорее всего не нужны. Нормальных нечем кормить и содержать. А моя наука
скорей останется нужна для того, чтобы власть имущие под благовидным
предлогом всегда могли обратиться к нам, а мы всегда могли сочинить
для какого-нибудь крикуна-диссидента толковый диагноз. И чтоб ни
одна грамотная сволочь ни черта не поняла и согласилась с нами: да,
такому место только в психушке... Ты, Ада, лучше не старайся найти во
мне что-то тебе не нравящееся. Во-первых, мне это будет неприятно и
придется делать в отношении тебя определенные оргвыводы. Во-вторых, ты
сама, своими руками разрушаешь созданный в своем сердце образ выдающегося
человека, то есть меня. А это еще страшней: ты разрушаешь саму
себя... Одним словом, ты не выживешь! Глупая, глупая тетка...
- Вы уже переходите на грубость,- тихо, но твердо произнесла Аделаида
Оскаровна. Пожалуй, я лучше оденусь.
- Возьми в шкафу халат, надень,- уже миролюбиво произнес доктор.
Поколебавшись, Ада вытащила халат и с видимым удовольствием накинула
его на себя.
В следующее мгновение раздался стук в дверь. Иосиф Георгиевич замер
с открытым ртом - он хотел что-то сказать, Аделаида же смертельно побледнела.
- Грабители?! - прошептал доктор.
- Это твоя жена,- внесла ясность Ада.
- Иосиф, ты же дома, открывай! - донесся из-за двери знакомый до
ужаса голос.
Миллион чувств вихрем пронеслись в сердце бедного доктора Шрамма.
То были страх, жгучая досада, ревность и слабая, хрупкая, как ледок,
надежда на возвращение Люси.
- Ося, открывай же, я всего на две минуты. Потом снова закроешься.
- Не открывай,- свистящим шепотом произнесла Ада.
- Иосиф... Голос жены вдруг изменил тональность, в нем явственно
зазвучали тревожные нотки: - Ты живой? Ответь же, мне страшно!
И, уже не думая ни о чем, он, как был нагишом, рванулся, в последнее
мгновение спохватился, обвязался полотенцем. Он открыл замок, распахнул
дверь... Она стояла в ослепительно белом платье, свежая и чистая,
как невеста. Он зажмурился, будто от яркой вспышки, Люся же отшатнулась.
Перемена в ее лице дикой болью пронзила доктора.
- Что с твоим лицом?! - испуганно и с отвращением спросила она и
тут же равнодушно протянула: - А-а, ты сбрил свою бороду. А почему у
тебя лицо такое опухшее? Ты все это время рыдал? Скажите-ка, какие
страсти-мордасти... А я уже думала: не удавился ли? Заходишь, а ты тут
на лампочке висишь, представляешь, какой ужас?.. Мне, Осик, надо забрать
некоторые вещи. Больше я тебя тревожить не стану.
Она потеснила грудью несчастного мужа, вошла в квартиру. Помертвевший
Шрамм поплелся за нею.
- О-о! - вырвалось у бывшей супружницы. Какая приятнейшая неожиданность!
Посмотрите, он завел себе любовницу! А я всерьез опасалась,
что ты повесишься. Какой же ты мерзавец после этого! А ты тоже хороша,
милочка! Еще не успели подушки остыть, а ты уже прискакала. И мой любимый
халат с драконами напялила! Шлюха, сн
...Закладка в соц.сетях
