Жанр: Драма
Не бойся, мама
...ыбающийся Гиви"
- Ну ладно, вставай! Ждем тебя.
- Нет, я уйду.
- Пошли, пошли! Не такие уж мы все уроды...
- Нет, я должен идти!
- Я провожу тебя.
- Не нужно.
- Чудак, отвезу на машине! А хочешь, махнем в Мцхета? Музыка,
шампанское и все такое, а? Посидим до утра!
Пойдем, прошу тебя!
- Спасибо, не могу. До свидания.
- До свидания, - Гиви протянул руку. Рука была горячая, и он долго не
выпускал моей ладони.
- Знаешь... Просьба у меня к тебе... Отдай мне то письмо...
Я взглянул на него. Глаза Гиви смотрели на меня умоляюще.
- Как брата прошу... Не откажи...
Я достал и молча протянул ему письмо Щербины.
- Спасибо! Большое тебе спасибо!
...Я шел не оглядываясь ж чувствовал на себе пристальный взгляд Гиви...
Дядя Ванечка не спал. Он сидел за столом и играл сам с собой в шахматы.
При моем появлении он даже не поднял голову. Извинившись перед
"противником" за допущенную невольную ошибку, он переставил обратно коня и
лишь после этого взглянул на меня.
- Что с тобой, парень? - спросил он удивленно, Я прикрыл рукой лицо.
- Кто тебя так разукрасил?
- Побили, дядя Ванечка, - вздохнул я, , - Побили? - переспросил он, -
Да, - Покажи хоть одного человека, побитого тобой! Почему всегда бьют
тебя? - обиделся дядя Ванечка,
- Что поделаешь!
- Кто же тебя побил?
- Тот же...
- Кто?
- Ну, тот... Который тогда... у Дадуны...
- Вот это да!.. Что же, опять плеснул в него коньяком?
- Нет. Просто отругал всех вместе - и гостей и хозяев...
- Почему так?
- Не знаю...
- Ты был прав?
- По-моему, да!
- А потом?
- Потом я извинился и ушел...
- Зачем же ты извинился?
- Потому что я был не совсем прав...
Дядя Ванечка умолк и вернулся к своим шахматам.
Я взглянул на доску - дядя Ванечка выигрывал.
Несколько минут длилось молчание.
- Этот Гела и его верзила товарищ, по-моему, нехорошие люди, - сказал я
наконец.
- Ты почем знаешь, кто хороший, а кто плохой? - спросил дядя Ванечка.
- Гела пишет глупые стихи!
- Ну, это еще не грех!
- И корчит из себя гения!
- И это не преступление...
- А тот, второй, тот вообще кретин!
- - Быть кретином тем более не грешно!
- Они издевались надо мной, генералом называли!
Дядя Ванечка окинул меня взглядом и улыбнулся.
- Играй!
- Что тут играть, проиграю.
- Играй конем.
Я сыграл конем.
- А ты не думал о том, что иногда сам можешь выглядеть смешным? -
спросил он и пошел пешкой.
- Думал...
- Так почему ты считаешь, что они плохие, а ты хороший? Знаешь ли ты,
что такое хороший человек?.. Играй!
Я, не думая, продвинул пешку.
- Это плохой ход! - предупредил он.
- Лучшего не вижу, - ответил я.
Дядя Ванечка смешал фигуры и вздохнул:
- В том-то и несчастье, что не видишь... Ответь: ты знаешь, что такое
хороший человек?
- Вы, например! - сказал я искренне.
Он задумался.
- Да, знаю, я нравлюсь тебе... Но это еще ничего не значит.
- Почему?
Дядя Ванечка улыбнулся: - - Хотя бы потому, что у тебя еще сомнительный
вкус... Хорошее и дурное каждый понимает по-своему...
Вот слушай: недавно я нашел на улице сто пятьдесят рублей. Сдал,
конечно, в милицию... На другой день, вижу, в газете заметка под рубрикой
"Достойно подражания".
Дескать, гражданин И. С. Котинов нашел деньги и тотчас же сдал органам
милиции. Так поступают... и так далее.
Понимаешь? Меня похвалили за то, что я не вор, что я не присвоил чужие
деньги...
Дядя Ванечка встал, прошелся по комнате. Встал и я и принялся
укладывать свой чемоданчик.
- Успеешь уложиться. Приложи-ка лучше примочку к губе и ложись! -
посоветовал дядя Ванечка.
- Я должен ехать, дядя Ванечка.
- Куда, бичо?
- К себе, на границу.
- Как на границу? Ведь ты приехал на неделю?
- Да, но сейчас хочется обратно... Здесь мне нечего делать...
- С ума сошел! Что я скажу Шуре, твоему деду? Приехал, подрался, набили
ему морду, и уехал обратно? Так, что ли?
- А вы вообще ничего про мой приезд не говорите.
Какой смысл? Через полгода вернусь насовсем...
- Может, передумаешь, а?
- Нет, дядя Ванечка, не просите, пожалуйста. Я должен ехать!
- Слушай, мальчик, может, я тебя чем-то обидел?
- Что вы, дядя Ванечка, дорогой! Наоборот, я очень вам благодарен! За
все! - Я подошел к нему и поцеловал в щеку.
- На чем же ты сейчас поедешь? - спросил дядя Ваяечка, протирая глаза.
- Доберусь как-нибудь...
- Ну ладно, езжай, сынок! - сказал он после недолтого молчания.
Я взял свой чемодан и направился к двери. Прежде чем выйти, я обернулся
и спросил:
- Дядя Ванечка, как вы думаете, какой я человек?
Я ждал ответа с волнением. Дядя Ванечка задумался, потом на его лице
мелькнула добрая улыбка и голубые глаза весело замигали.
- Ты еще не человек, мой дорогой, а всего-навсего мальчик. Вернее, ты
доброе тесто, которое следует еще порядочно перемесить. Понял?
- Ну что вы, дядя Ванечка, - усмехнулся я, - по-моему, меня достаточно
уже месили!
- Погоди, не то еще будет! - громко рассмеялся он,
- Ладно. До свидания, дядя Ванечка!
- Будь здоров, сынок!
В предрассветном сумраке тихо шелестели листьями акации и чинары.
Приятно ласкал лицо легкий ветерок.
То здесь, то там в окнах зажигались огни. Тбилиси пробуждался.
Было уже темно, когда я добрался до села. На селе, как правило,
засыпают рано, поэтому все вокруг было объято тишиной. Кое-где в окнах
мерцал свет. В части меня не ждали, да и я не особенно спешил. Медленно
шагал я по проселочному шоссе, с наслаждением вдыхая влажный ночной
воздух, напоенный ароматом моря и созревших цитрусов. По обеим сторонам
шоссе тянулись мандариновые деревья, усыпанные золотистыми плодами.
Забравшись в сад, я наполнил карманы мандаринами и продолжил.путь. Вот и
сельсовет. Здесь поворот направо, и шагов через сто покажется наша
застава. Но я почему-то свернул с шоссе и пошел по тропинке, круто
взбиравшейся по холму. Плохо соображая, куда и зачем иду, я векоре
очутился у ворот дома Феридэ. С бешено бьющимся сердцем, словно вор, я
огляделся кругом и, убедившись, что никто меня не видит, тихо приоткрыл
калитку. На цыпочках подошел к дому. В одной из комнат на верхнем этаже
горел свет. Я поставил чемодан под лестницей и стал подниматься по
ступенькам. У дверей я остановился, перевел дыхание. Колени дрожали, и
сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.
- Феридэ! - позвал я, хватаясь за дверную ручку.
Прикосновение холодного металла отрезвило меня.
- Феридэ! - повторил я.
Комната безмолвствовала.
- Феридэ! - повысил я голос и чуть нажал на ручку.
Дверь со скрипом отворилась. Я вошел в комнату, закрыл за собой дверь и
прислонился к ней спиной. В комнате не было никого. На тахте белела
женская шаль, лежала раскрытая книга. В камине потрескивали дрова.
- Феридэ, где ты, выходи! - произнес я с мольбой. - Это я, Автандил
Джакели... Выйди, я лишь взгляну на тебя и уйду. Клянусь матерью!
- Что тебе нужно, парень? Зачем ты пришел? - донесся из другой комнаты
глухой голос Феридэ.
Я почувствовал, как радостно затрепыхалось сердце в моей грудя, как
свободно вздохнули легкие и как потеплели, ладони.
- Ничего мне не нужно, Феридэ, хочу только взглянуть на тебя. Покажись,
прошу тебя!
И словно сказочная русалка, вышедшая из воды, словно ангел,
спустившийся с небес, в комнату вошла Феридэ.
Не сводя с меня настороженного взгляда, она подошла к камину, уселась
на стул и сложила на коленях свои длинные красивые руки.
- Ну, что тебе нужно? - спросила она.
Я хотел подойти к ней, но не смог сдвинуться с места.
- Я же просила тебя не ходить ко мне, - сказала она с упреком.
- Просила. Но я не смог пересилить себя... Вот пришел, увидел тебя,
теперь уйду...
- Увидел? Теперь уходи.
- Не гони меня, Феридэ! Побуду еще минуту...
- Ты ведь уехал в Тбилиси?
- Не вытерпел там. Без тебя не вытерпел!
- Врешь!
- Зачем же я тогда вернулся?
- Этого я не знаю...
- Так знай: из-за тебя, Феридэ!
Она улыбнулась.
- Чему ты улыбаешься? - Врешь ты все...
- Не вру! Раньше я думал, что ты нравишься мне, Теперь понял: я люблю
тебя!
- Когда же ты успел влюбиться в меня?
- Два года... Два года я, оказывается, люблю тебя.
- Не говори так, парень... А вдруг я поверю тебе, что тогда? Нельзя так
шутить с женщиной! - сказала она серьезно.
- Феридэ, клянусь матерью, я не шучу! Я очень тебя люблю, очень!
- А меня ты не спрашиваешь?
- Потому и пришел к тебе!
- Так знай, парень: я еще от той любви не пришла в себя... Не губи и не
срами меня... Не ходи ко мне... Зачем людям давать повод для разговоров о
том, чего нет и быть не может?
- Никто меня не видел, Феридэ! И потом, что в том дурного и зазорного,
если я люблю тебя? Хочешь, я сейчас закричу об этом на все село?
- Авто, ты думаешь, о чем ты говоришь?.. Умоляю тебя, не смотри на меня
такими глазами!.. Ты еще молод, не осилить тебе мою любовь!.. Не губи
меня, не своди с ума!.. Хватит мне своего горя!.. - Голос Феридэ задрожал,
глаза ее наполнились слезами.
Я подошел и опустился перед ней, как перед иконой, на колени.
- Феридэ, дорогая моя, я люблю тебя больше всего на свете, сильнее
самого себя! Я не вру, Феридэ, поверь и полюби меня, полюби!.. - Я обнял и
осыпал поцелуями ее колени.
- Успокойся, Авто, успокойся... Верю я, верю тебе...
Но не надо этого, поверь и ты мне, не надо!.. Подумай обо мне, Авто,
пожалей меня, пожалей!.. - Она высвободила руку и стала нежно гладить меня
по голове. Я плакал от счастья, от переполнившего меня неизмеримого
счастья.
Успокоившись, я взглянул на Феридэ. Она улыбалась, и по бледному ее
лицу текли слезы.
- Встань, Авто, отойди!
Я встал, поплелся к столу, сел. Мы долго смотрели друг.на друга..
Феридэ заговорила первая.
- Не смотри на меня так, не смотри! Сколько раз просить тебя! - Она
закрыла лицо руками. - Я все знаю!
И почему тебя отпустили в Тбилиси, и как погиб Щербина, и как вы ловили
нарушителя... Все знаю... Знаю и то, что ты хороший парень, что тебе
сейчас очень, очень не хватает чего-то, может, любви... Ты ищешь ее и
думаешь, что нашел мою любовь... Но вот этого я не знаю... Не знаю, ради
меня ли ты вернулся из города? И потому я боюсь...
Боюсь... Ты и сам-то не уверен, что это так... - У нее опять сорвался
голос и задрожали плечи.
Я встал. Феридэ убрала руки с лица и крикнула:
- Не подходи!
- Феридэ...
- Уходи, Авто, оставь меня!.. Уходи...
- Хорошо, я уйду, Феридэ... Позволь мне прийти к тебе еще раз... Вот
так, просто прийти и смотреть на тебя...
- Уходи и не спрашивай сейчас ни о чем... Потом...
В другой раз...
- До свидания, Феридэ...
- Уходи, ради бога, уходи, Авто...
После гибели Щербины к нам из комендатуры прислали солдата, низкого,
плотного крепыша. Он тихо вошел в комнату и нерешительно остановился у
койки Щербины.
Мы с Пархоменко на моей койке играли в шахматы.
- Здравствуйте! - сказал он и поставил на пол чемодан.
Мы кивнули ему и продолжали играть.
- Меня направили к вам... Старшина Зудов направил, по приказу майора
Чхартишвили... - сказал он тихо.
Пархоменко встал.
- Как фамилия? - спросил он, окинув новичка критическим взглядом.
- Луговой Владимир Петрович!
- Откуда сам?
- Из Серпухова.
- Подготовку прошел?
- Конечно!
- Ну-ка поди сюда!
Луговой подошел.
- Присаживайся! - Пархоменко уселся за стол. - Садись, садись!
Луговой сел. Пархоменко расстегнул правый рукав и уперся локтем в стол,
- Дай руку.
Луговой помялся, потом тоже расстегнул рукав и протянул руку.
- Держись, парень! Посмотрим, каковы орлы на Серпуховщине!
Рука Лугового утонула в огромной ладони Пархоменко,
- Джакели, считай! - бросил он мне.
- Раз, два, три!
И в тот же миг две руки, спецившись в мертвой хватке, слегка задрожали.
Прошла минута, другая, третья...
Лицо Пархоменко покраснело, на его широком лбу вздулись жилы... Он с
шумом выдохнул воздух и жадно, словно выброшенная из воды рыба, открыв
рот, набрал в легкие свежий воздух. Это движение оказалось для него
роновым. Кулак Лугового чуть заметно качнулся влево, потом медленно,
медленно стал нагибаться к столу, увлекая руку Пархоменко. Луговой
побледнел, голубые его глаза налились кровью. Еще мгновенье - и рука
Пархоменко с глухим стуком упала на стол.
Луговой вытер пот с лица. Пархоменко сидел не двигаясь и, тяжело дыша,
изумленно смотрел на свою ладонь,
- Ты кто? - спросил наконец он упавшим голосом.
- Чемпион Серпухова по поднятию тяжестей, - ответил Луговой, виновато
улыбаясь.
- Чего же ты сразу не сказал? Чуть было кишки у меня не оборвались! -
Пархоменко встал и пересел на койку.
- А это так... Ты сильнее меня, только у меня рука лучше натренирована,
- успокоил его Луговой.
- Натренирована... Ничего себе тренировка... - пробормотал Пархоменко.
- А ты собак не боишься?
- Чего их бояться-то...
- Ну, коли так, быть тебе отныне хозяином Акбара!
- Воля ваша... - согласился Луговой.
- А теперь давай знакомиться... Я Пархоменко, это Джакели, наш
старшой!.. Ну, мы с тобой уже пожали друг другу руки, поздоровайся теперь
с ним!
Луговой вытянулся, откозырял мне и протянул руку, Я крепко пожал его
сильную и в то же время удивительно приятную ладонь.
- Теперь отдохни, ночью нам в наряд, - сказал я ему и вернулся к
шахматам.
Луговой сел на койку Щербины и стал скидывать сапоги. Услышав скрип
койки, Пархоменко подскочил как
ужаленный и взглянул на меня. Я отвел глаза. Он встал, прошелся по
комнате, выпил воды и вдруг обернулся к Луговому.
- Володя!
- Слушаю! - поднял тот голову.
- Володя, пожалуйста, не ложись на эту койку... Луговой непонимающе
взглянул на Пархоменко, потом на меня.
- Прошу тебя... Эта койка... На ней никто не спит и не садится...
Это... понимаешь... Это койка Щербины...
Луговой быстро вскочил с койки и стал поправлять смятое одеяло.
- Ты не обижайся, Володя, - продолжал Пархоменко, - Щербина... Ты
слышал про него?.. Ложись вот на мою койку, отдохни... Я сейчас принесу
новую... Только не обижайся, прошу тебя, ладно?
- Ребята... Да что вы... Извините меня... Щербину...
Конечно... Но я ведь не знал... Извините... - Луговой покраснел от
волнения.
Я почувствовал, как к моему горлу подступает горький комок, и
отвернулся. Пархоменко выпил стакан воды и вышел из комнаты. А
побледневший, растерявшийся Володя со стаканом в руке стоял и моргал
полными слез главами...
Знойная лунная июльская ночь... Я, Пархоменко и Луговой сидим,
расстегнув гимнастерки, в секрете и всматриваемся в даль. В ночном бинокле
нет нужды - освещенное серебристым светом луны село как на ладони...
Ничто не нарушает тишины - лишь изнемогающий от жары Акбар, высунув
язык, дышит громко.
...Жизнь на границе улеглась в обычное свое русло.
Опять потянулись спокойные, мирные, похожие друг на друга дни... Неделю
назад прошел сильный ливень. Пришлось перепахивать контрольную полосу,
восстанавливать поврежденную связь... И снова жара - не знаешь куда от нее
укрыться...
Наш писатель, собрав материал, возвратился в Тбилиси. Как-никак мы
привыкли к нему. Не знаю, сочинял он или говорил правду, но рассказывал
интересные вещи.
Провожали его всей заставой торжественно - с оркестром, танцами,
песнями. В тот вечер произошло странное событие: на наш концерт пришла
Феридэ. Она не пела, не танцевала - сидела молча и смотрела. Я хотел было
подойти к ней, но она глазами приказала: "Не смей!" И я повиновался. Потом
она ушла. Концерт длился до полуночи.
В заключение Мдинарадзе поднялся на сцену и произнес прощальную речь.
Поблагодарил всех нас, наговорил с три короба: дескать, так и так, напишу,
говорит, про вас, про границу. А что напишет, когда писать-то не о чем? Да
я кто его проверит? А бог с ним, пусть пишет что хочет, лишь бы получилось
складно, пусть присочинит малость...
Про Щербину, говорит, напишу. Посмотрим...
...На той стороне запустили белую ракету. Она взвилась высоко в небо, с
минуту повисела над селом, потом зигзагами пошла вниз, на полпути погасла
и упала где-то в кустарнике. Акбар вскочил.
- Лежать! - приказал Луговой. Собака, взвизгнув, покорно легла.
...Да, о писателе... Проводили мы его, и опять стало по-прежнему скучно
и однообразно... Правда, за последнее время участились экскурсии туристов.
Бывают дни, приходится по три, по четыре раза встречать их, отвечать на
одни и те же вопросы... Щербина умел с ними ладить, У нас с Пархоменко не
получается. А Лугового вконец измотал этот страшилище Акбар...
Взвилась еще ракета.
- Что они, взбесились там, что ли? - проворчал Пархоменко.
- Ищут, наверно, чего-то, - сказал я.
- По-моему, от скуки, - добавил Луговой.
- Вставайте, пройдемся по участку! - предложил я.
Луговой с собакой пошел вперед, мы - за ним. Толь
ко мы подошли к мостику, турки запустили третью ракету.
- Тут что-то не так! Может, позвоним на заставу? - спросил я.
- Чего звонить, не видят сами, что ли! - ответил Пархоменко. Он снял с
плеча автомат и ускорил шаг. Я подошел к столбу и включил телефон.
- Дежурный слушает!
- Говорит Джакели. Турки запускают ракеты!
- Знаю.
- Что нам делать?
- Вести наблюдение.
Я выключил телефон.
Мы дошли до границы нашего участка и повернули обратно. Только мы
засели, как с той стороны вновь взвилась ракета. На сей раз она вспыхнула
довольно низко и, шипя, опустилась почти у самой нашей вышки.
- Ну и люди! - возмутился я. - Затеяли тоже игру!..
Мы поудобнее расположились по своим местам.
- Закурим, что ли? - предложил Пархоменко.
Я достал измятую пачку "Примы" и извлек из нее последнюю сигарету. Эх,
к нам бы сейчас писателя Мдинарадзе! Целых два месяца мы добросовестно
уничтожали его неиссякаемые запасы "Кента"! Вот было здорово!.. Что ж,
придется удовлетвориться матушкой "Примой"!
Я чиркнул спичкой, и тотчас же резкий порыв ветра погасил пламя. Я
взглянул на небо: белые рассеянные облака плыли в сторону моря. Неужели
опять к дождю? Опять перепахивдть контрольную полосу, восстанавливать
связь, поправлять ступени... Невеселая перспектива!.. Кое-как я раскурил
сигарету. Ветер усилился.
- Хорошо-о-о!.. Наконец-то вздохнул свободно! - произнес удовлетворенно
Пархоменко, подставляя ветру распахнутую грудь. Потом вдруг обернулся ко
мне: - Э-э, хватит тебе! Давай "сорок"!
Я протянул ему сигарету. Он сильно затянулся и поперхнулся.
- Черт! Не табак, а... Возьми-ка. На! - Он передал почти докуренную
сигарету Луговому.
- Что я, пепельница? Курить здесь нечего! - заворчал Луговой, но окурок
тем не менее взял.
- Сигарета не собака, сама за тобой не погонится! Ее нужно купить! -
произнес назидательно Пархоменко.
Порывы ветра становились все сильнее.
- Не нравится, братцы, мне эта музыка! Пахнет дождем! - поморщился
Луговой.
- Этого еще не хватало! - откликнулся Пархоменко.
Новый порыв ветра швырнул нам в лицо свежевспаханную землю с
контрольной полосы.
- Пропади ты пропадом! - воскликнул я, протирая глаза.
И в тот же миг раздался тревожный крик Лугового:
- Ребята, огонь!
Мы вскочили. Напротив нашей вышки, там, где недавно упала турецкая
ракета, поднялось пламя.
- Пархоменко, ракету! - крикнул я.
- Какую? - спросил он, выхватывая ракетницу. - Красную!
Ракета взвилась в небо, озарив границу багряным светом. Я подбежал к
телефону.
- Дежурный слушает!
- Я Джакели!
- Что там у вас происходит? Чья ракета?
- Наша! Пожар здесь! Дай майора!
- Товарищ майор! Докладывает рядовой Джакели.
Вспыхнул пожар!
- Где?
- Под самой вышкой!
- Территория?!
- По-моему, не наша! - Сообщите всем участкам! Иду к вам!
Спустя пять минут он был у вышки. Я смотрю на него и спрашиваю:
- Стой, кто идет?
- Чхартишвили,
- Пароль!
Он плюнул в сердцах, но ответил:
- "Чайка"! Ответ?
- "Мак"! Так вот. Соседи просят помочь. Мы получили разрешение...
Языки пламени, с неимоверной быстротой перекидываясь с кустов к кустам
и с треском пожирая все на своем пути, уже подбирались к высоким соснам,
выстроившимся вдоль самой границы.
- Если огонь охватит столбы, мы пропали! Доберется и до построек! Дай
трубку! - Он мигом подключился к линии.
- Дежурный! Объявить тревогу! Передайте Зудову:
пусть бегом доставит сюда динамит и ручные гранаты! Где офицеры? Всех
сюда! Ведра, ведра, скорее!
Через несколько минут вся застава была на ногах.
А огонь усиливался. Он стремительно шел по соснам, кустам, облизывал
землю, проволочное заграждение. Вспыхнул, словно свеча, первый столб. На
той стороне вдруг запылал крытый дранкой дом. Завыли собаки. Раздались
душераздирающие вопли женщин. Замелькали тени аскеров.
- Всем к реке! - приказал Чхартишвили.
Мы бросились к воде, выстроились в цепочку и стали быстро передавать
друг другу ведра с водой. А огонь гудел, бушевал, охваченные пламенем
деревья стонали, словно живые, с треском валились на землю, вздымая снопы
искр. Едкий, густой дым застилал глаза. Дышать становилось все труднее.
Забыв об опасности, мы - кто с ведром, кто с лопатой, а кто и вовсе голыми
руками - боролись с озверевшей стихией, стараясь сбить коварные языки
пламени, которые, скрывшись в одном месте, вдруг с новой силой вспыхивали
в другом. Теперь уже огнем были охвачены все столбы к ограде дома Феридэ.
Огромный огненный столб вдруг вырос надо мной и с гудением обрушился на
пылавшую сосну.
- Осторожно! - крикнул кто-то.
Все смешалось.
- Спасайте дома!
- Стены, стены обливайте водой!
- Динамит сюда!
- Взрывайте столбы!
- Пархоменко!
- Петров!
- Луговой!
- Джакели!
- Берегись!
- Ко мне, ребята!
Я носился словно очумелый.
Хватал ведра, копал землю, валил объятые огнем столбы, что-то кричал,
на кого-то натыкался.
Дождя, дождя бы теперь!
Но дождя не было. Кругом бушевал огонь... Мычали коровы, выли собаки.
Отовсюду неслись обрывки русской, турецкой, грузинской, лазской речи...
Вдруг меня обдало запахом паленого, нестерпимая боль охватила меня с ног
до головы. Я вдохнул воздух, захлебнулся и, уже теряя сознание,
почувствовал, как чья-то сильная рука схватила меня за пояс, вытащила из
огня и бросила на землю.
- Накройте его чем-нибудь! Быстро! Сбейте огонь! - донесся до меня
чей-то знакомый голос. "Дождя! дождя, дождя..." - билась в сознании
назойливая мысль. Потом она заколыхалась огромным кровавым заревом, потом
стала куда-то уплывать, уменьшаться, превратилась в чуть мигающую точку и
наконец погасла...
Первое, что я увидел, открыв глаза, было заплаканное лицо Пархоменко.
Он неуклюже водил по моим щекам своей огромной лапой и бормотал:
- Слышь, Джакели, как дела?.. Что с тобой, бичо?..
Людей бы постыдился!.. Ну-ка, глянь сюда! Смотри, кто тут.
Я скосил глаза и увидел... улыбавшуюся Феридэ. Рядом с ней стоял
Луговой.
- Ребята... Где я?.. Что со мной? - Я приподнялся, огляделся и тут
только почувствовал, что шёл проливной дождь.
- Очнулся? Ну слава богу! - обрадовался Пархоменко. - Ты на турецком
дворе, вот ты где! Здесь же ты и того... пострадал малость... А дом все
равно сгорел, брат...
Дотла!.. Жаль!.. Мужику-то каково без дома, а?..
Я окончательно пришел в себя. И понял все... Мы, Пархоменко, Луговой,
другие наши товарищи, находились на территории Турции перед обуглившимся
остовом дома.
Тут же на земле лежала и тихо плакала убитая горем женщина в черном -
хозяйка сгоревшего дома...
Сотни глаз с благодарностью взирали на нас. В этот тяжелый час словно
исчезало расстояние, отделявшее друг от друга людей той и этой стороны...
Большое человеческое горе сблизило нас.
В толпе я разглядел красивую молодую женщину с родинкой, жену учителя.
- Здравствуй, девушка!
- Здравствуй, брат!
- Ты узнала меня?
- Конечно. Ты Автандил Джакели.
- А как звать тебя?
- Мевнунэ.
- Ты не обижаешься на нас?
- Что ты, брат! Если б не вы, выгорело бы все село!
- Испугались, Мевнунэ?
- Конечно. Но теперь ничего... Обошлось... А ты как, брат? Очень больно?
- Нет, Мевнунэ, уже не больно...
- Что же это получается, брат... Нужно было случиться пожару, чтобы мы
встретились...
- Пойдем, Авто! - шепнул мне Пархоменко.
Я повернулся лицом к нашему селу. Оно было тут же, в десяти шагах,
такое близкое и родное. У берега ручейка стоял Чхартишвили, уставший,
грязный, в истрепанной одежде. Мы медленно двинулись. С обеих сторон меня
поддерживали Пархоменко и Луговой. Переправившись через ручей, подошли к
майору. Он не сказал ничего, лишь одобрительно похлопал нас по плечам и
внимательно взглянул на мои обгоревшие руки. Пройдя еще несколько метров,
я обернулся. Наши солдаты спокойным, деловым шагом возвращались домой,
уставшие, обтрепанные, черные от сажи и все же довольные и веселые.
Вооруженные ведрами, лопатками, топорами, пограничники перебирались через
ручей, поднимались по холмику и молча выстраивались за своим командиром...
Это была удивительная картина!..
Дождь лил не переставая. Шипело, дымилось и постепенно затихало
пожарище... Собаки уже не выли, собаки лаяли. Наступало утро.
В конце сентября и к началу октября побережье - по эту и ту сторону -
полно рыбаков. С утра до вечера стоят они словно изваяния в двух-трех
шагах друг от друга. Время от времени они крутят над головой длинную
шелковую снасть и ловким движением забрасывают ее в море. На конце снасти
блестящая металлическая приманка в виде рыбешки и тройной крючок. Как
только крючок опустился в воду, рыбаки начинают быстро и плавно выбирать
снасть.
Осенью к побережью идет сарган [Сарган - морская рыба, обитает в водах
тропического и умеренного поясов]. Он преследует ставриду и хамсу, гонит
их к берегу. Окружив с трех сторон косяк, сарган врезается в скопище рыбы,
словно голодный волк в овечье стадо. Что творится! Море бурлит и кипит,
как вода в котле. Тогда и выходят рыбаки на пррмысел саргана. С веселыми
громкими возгласами тащат они на берег жирную, сверкающую на солнце синей
спиной и белым брюхом рыбу.
С нашей вышки все побережье видно как на ладони.
На пляже заставы у небольшого пирса стоят две лодки:
одна большая, рыбацкая, другая - поменьше, моторная.
Моторка принадлежит нам, на ней по утрам и вечерам старшина Зудов и
лейтенант Королев проверяют побережье. Большая лодка - колхозная. В
колхозе есть рыболовецкая бригада, которой руководит Али Хорава. Все лето
лодка бригады
...Закладка в соц.сетях
