Жанр: Драма
Не бойся, мама
...я гиря... И сон, смыкающий одеревенелые веки... Ах,
как хочется спать!..
Падая от усталости, мы возвращаемся из наряда, глотаем горячую пищу и,
еле добравшись до своих коек, заваливаемся спать. Мы спим как мертвые.
Такое вот время самое опасное на границе. Со стороны моря еще ничего -
море сейчас холодное, вряд ли кто из нарушителей воспользуется им. Но зато
горы! В дождь и туман, когда в трех шагах от себя ничего не видишь, не
мудрено и упустить злоумышленника.
...Я, Щербина и Пархоменко сегодня дежурили с утра.
Досталось же нам! Привели в порядок КСП, восстановили семьдесят
размытых ступенек, проверили все технические устройства. Вернулись
уставшие, продрогшие, голодные!
И все же мы счастливы - ночью отдыхаем! И эта радость теперь не дает
нам спать.
В комнате кроме Пархоменко, Щербины и меня еще трое ребят: Мордюков,
Бальтерманц и Дзнеладзе. Отличные парни! Они дежурили ночью и теперь спят.
Спят так сладко, что кажется: не разбуди их, так и будут лежать всю
неделю. Но куда там! Через час им в наряд. И от одной мысли о том, что
идти на дежурство нужно не нам, мне становится весело.
- Ну, брат, еще дней пять такого ливня, и всем нам капут! - сказал
Пархоменко.
- Какое там пять! Он, видать, зарядил на весь год! - вздохнул Щербина.
- Ладно, давайте спать! - зевнул Пархоменко.
Я с головой покрылся одеялом и постарался заснуть.
Прошло добрых полчаса - сон не шел.
- Ребята, спите? - спросил я.
Никто не откликнулся, хотя я чувствовал, что ни Щербина, ни Пархоменко
не спят. Что ж, не хотите, не надо.
Собеседник у меня найдется.
- Здорово, Авто! Как дела?
- Да так, Джако. Живу.
- Ну и как, трудно?
- Почему трудно? Как другие, так и я.
- Признавайся! Трудно тебе!
- Нет, Джако, не трудно, а... Сложно! Понимаешь, сложное это дело -
служба на границе.
- Соскучился небось по дому?
- Еще как! Иной раз плакать даже хочется...
- Кого бы тебе хотелось увидеть?
- Всех! Дедушку, дядю Ванечку, тетю Шуру, Або, Дадуну!
- И как же ты терпишь без них?
- А так. Как все... И потом, здесь же прекрасные люди. Ребята
замечательные, и начальник наш - майор Чхартишвили - отличный человек!
Строговат, правда...
Вот на днях черт меня дернул бросить окурок на пол в коридоре... Так он
заставил меня два часа драить уборную... А еще до этого... Вот был случай!
Ха!.. Понимаешь, во вторник, четырнадцатого августа, был день рождения
Пархоменко. Мы решили отметить его в воскресенье; девятнадцатого получили
увольнение, поехали в Батуми.
Собрали деньги, накупили всего: водки, колбасы, хлеба черного. Махнули
на пляж - и давай отмечать день рождения. Здорово все получилось!
А потом Чхартншвили собственноручно снял с нас ремни и сам же посадил
на гауптвахту. Я и Щербина, словно продрогшие поросята, всю ночь льнули к
спавшему безмятежно Пархоменко. Утром пришел Чхартищвили.
"Ну как дела, орлы?" - спросил он улыбаясь.
"Отлично, товарищ майор! - ответил Щербина. - Надо было сажать нас
врозь, а то ведь вместе мы и день рождения отмечали!"
Чхартишвили рассмеялся, раздал нам ремни и выпихнул из гауптвахты.
- Чего же ты хочешь, он поступил с вами по-божески!
- Я и говорю: отличный он человек.
- Еще что?
- Что еще? Хватает нам и развлечений и кино. Встречаемся с учащимися,
студентами. Есть у нас библиотека, клуб. Поем, танцуем, концерты
устраиваем... В свободное время, конечно. Но этого времени у нас мало...
Очень мало. Мы и выспаться-то как следует не успеваем... Вот и сейчас,
вместо того чтобы спать, я болтаю с тобой. Ну хватит, спокойной ночи,
Джако!
- Спокойной ночи. Авто!
Веки тяжелеют, мысли путаются... Я постепенно погружаюсь в сладкую
дрему... И вдруг ночную тишину вспороли два выстрела. "Ракеты!" -
мелькнуло в голове.
Спустя несколько секунд все мы были на ногах.
- Никак тревога! - сказал Щербина, хватая сапоги.
- Выходи строиться! - крикнул забежавший в комнату дежурный и тотчас же
умчался.
Чхартишвили, Королев и Павлов в дождевиках и с фонарями в руках были
уже в коридоре.
Мы выстроились в две шеренги.
- Смирно! Товарищ майор, застава выстроена! - доложил Зудов.
- Старшие нарядов, шаг вперед! - распорядился майор.
Я и еще несколько солдат выступили вперед. Рядом со мной оказался
Дзнеладзе.
- Товарищи, - начал майор, - поступил сигнал. На четвертом участке
нарушена граница. В обычных условиях можно было бы действовать спокойнее.
Но в такую погоду!.. Требую максимальной организованности и четкости
действий! Ни одной оплошности! Приказываю выступить на охрану
государственной границы Союза Советских Социалистических Республик!
Вопросы есть?
- Нет!
- Приступайте к выполнению приказа!
...Небо, земля и море слились в одну бесконечную кромешную тьму... Мы
шагаем то ли по земле, то ли по воде.
Дождь льет не переставая... До четвертого участка полтора километра.
Там трое ребят. Что они смогут предпринять? Пока они дойдут до места
нарушения границы, может все кончится... Потому мы спешим... Я, Щербина,
Пархоменко и Танго движемся со стороны гор. Впереди Пархоменко с
собакой... Потоки воды, водопады низвергаются с неба, это уже не дождь,
это всемирный потоп...
Наши плащи набухли, сапоги полны воды, мы не идем, а пашем ногами
грязь...
К четвертому участку подходим первыми.
- Пароль! - слышим окрик. Людей не видно. На миг меня ослепляет острый,
как нож, луч карманного фонаря.
- "Волга"! - отвечаю я и тоже зажигаю фонарь.
Теперь я вижу - передо мной стоит Скворцов. Я спрашиваю:
- Ответ!
- "Дунай"!
- В чем дело, Скворцов?
- А черт его разберет! Следов не видно, смыло.
На проволоке нашли клок шерсти, во, гляди. Видать, медведь...
- Как сказать... - говорит с сомнением Щербина. - Пархоменко, давай
собаку!
- Танго, ищи! - приказывает Пархоменко, удлиняя поводок.
Танго нюхает шерсть, потом землю, вертится, скулит, бежит куда-то,
возвращается, садится на задние лапы и удивленно смотрит на нас. Трудно
псу. Взбесившаяся стихия словно решила поиздеваться над нами - вода так и
хлещет, заливая все и вся.
- Танго, милая, ищи, ищи! След, Танго! - упрашивает Пархоменко собаку.
И вдруг Танго срывается с места и, чуть не свалив Пархоменко,
устремляется в темноту. Мы - за ней.
- Отпусти, отпусти поводок! - крикнул я Пархоменко.
- Куда, к черту, вышел весь! - кричит он.
Танго тянет нас к холму, возвышающемуся над самой деревней. Мы бежим не
разбирая дороги, проваливаясь в ямы, падая, поднимаясь, продираясь сквозь
кусты, натыкаясь на деревья. Впереди возникает тень.
- Стой! Кто идет?! - спрашиваю.
- В чем дело? - отвечает Дзнеладзе.
- Танго взяла след. Следуйте за нами!
Танго хрипит, вырывается... А дождь все льет и льет...
- Пархоменко, пусти собаку!
- Уйдет, не найдешь потом!
Бежим.
- Щербина, ты?
- Я!
- Где Дзнеладзе?
- Здесь я!
- Скажи ребятам, осторожней с оружием! Перестреляем, чего доброго, друг
друга!
- Знают, не маленькие!
Бежим.
- Стой! Кто идет? - слышу окрик. Это Шмидов.
- Я!
- Джакели?
- Да!
- Что за черт! Куда прет собака?
Я не отвечаю. Вижу впереди широкую спину Пархоменко, чуть левее -
Дзнеладзе. Лицо у него в грязи. Что это? Неужели светает? Да, да, светает!
Слава богу! И дождь, кажется, слабеет! Теперь я вижу и других. Пригибаясь
к земле, они, словно призраки, перебегают от дерева к дереву. Откуда-то
сверху доносятся треск сучьев, приглушенные голоса, ругань. Это ребята с
верхней заставы.
Присев на корточки, они кубарем скатываются вниз. Залаяли собаки.
Гав!
Гав! Гав!
Это - Танго, это - Химера, это - Рок.
Гав! Гав! Гав! - хрипят, заливаются собаки, вырываются из рук.
- Пустить собак! - слышим приказ Чхартишвили.
Откуда он взялся, ведь его не было с нами? Собаки мчатся вперед, к
огромному буку, обкладывают его.
- Осторожно! Приготовить оружие! - приказывает майор. Сняв автоматы,
скрываясь за деревьями, мы окружаем дерево. Круг суживается. Теперь мы
видим: у подножия бука зияет отверстие.
- Без приказа по подходить!
Собаки нетерпеливо повизгивают. Теперь уже нет сомненья - это медвежья
берлога.
- Убрать собак! - приказывает майор.
- Танго, ко мне!
Танго, жалобно скуля, ползет назад и ложится у ног Пархоменко.
- Медведь! - говорит Щербина, выплевывая грязь.
- Почем ты знаешь? - говорю я и тут только замечаю, что дождь уже
перестал, лишь с листьев срываются крупные, с палец, капли.
- Товарищ майор, точно, медведь! Вон след! - кричит Щербина, выходя из
укрытия.
- Назад, Щербина!
Рассвело. Я хорошо вижу Чхартишвили: он стоит за деревом, с пистолетом
в руке. Рядом с ним наш писатель, весь облепленный грязью, без оружия.
- Эй, Пархоменко, спроси у Танго: медведь там или кто? - спрашивает
Щербина.
Кто-то громко смеется.
- Если это тот же медведь, что в прошлом году переполошил всю заставу,
убить его - и весь разговор! - кричит Дзнеладзе.
- Давай, Дзнеладзе, бей! Я разрешаю! - говорит Щербина.
Ребята хохочут.
- Джакели, - обращается ко мне Чхартишвили, - ставь дымовую! Осторожно,
заходи слева!
Я обошел берлогу с левой стороны, остановился метрах в семи от нее,
достал из сумки дымовую шашку и спички. Чиркнул один, другой, третий раз.
- Что ты копаешься? - раздался нетерпеливый голос майора.
- Спички отсырели, товарищ майор!
- У меня сухие! - воскликнул писатель, срываясь с места.
- Назад! - крикнул майор.
Он взял у писателя коробок и подошел ко мне. Мы подожгли шашку. Через
несколько секунд она задымила.
Тогда я размахнулся и бросил в берлогу шашку. Мы приготовили оружие,
насторожились...
Прошла минута, вторая, третья... Сердце у меня заколотилось. Неужели в
берлоге человек? Медведь бы не выдержал! Значит, человек? Человек!
Я огляделся. Застыв в напряженных позах, побледневшие ребята не сводили
глаз с берлоги. Прошло еще несколько минут. Ожидание становилось
нестерпимым.
И вдруг из берлоги с неимоверной быстротой выкатились два коричневых
тела. Одно из них, налетев на лежавший перед берлогой огромный валун, тут
же упало, обливаясь кровью, раза два дернулось и застыло. Другое, смешно
кувыркаясь и подвывая, подкатилось и замерло у моих ног.
- Медвежонок! - вырвалось у меня. Я выпустил из рук автомат и всем
телом навалился на медвежонка.
- Осторожно! Внимание! - крикнул Чхартишвили, заслонив собой
безоружного писателя.
Из берлоги наружу стал вырываться дым. А спустя еще несколько минут
оттуда вылез медведь-исполин. Одуревший от дыма зверь шатался, дергался,
мотал головой.
Почувствовав свет и чистый воздух, он успокоился, присел, потом стал на
задние лапы, вытянулся, глубоко вдохнул и огляделся. И тут произошло
неожиданное.
Уа-а-а! - взревел вдруг медведь страшным голосом и, колотя лапами себя
по голове, бросился к окровавленному телу медвежонка.
Ау-у-у! - завыли собаки, бросаясь вперед.
- Танго, назад! - заорал Пархоменко, но было уже поздно. Взбешенный
медведь в мгновенье ока растерзал собаку.
Тра-та-та! - раздалась короткая очередь.
Уа-а-а! - испуская душераздирающий вопль, медведь закрыл морду лапами
и, словно человек, раненый, обезумевший от боли и горя человек, пошел
прямо на направленные на него автоматы.
Тра-та-та!
Медведь потоптался на месте, потом повернулся и побрел обратно, к
берлоге.
Раздалась еще очередь. И медведь наконец сдал. Не дотянув до берлоги,
он остановился, обмяк, задрожал и вдруг рухнул рядом с изуродованным телом
своего дитяти.
Я не видел, как свежевали тушу медведя, как собирали по кускам то, что
еще полчаса тому назад было собакой Танго, не слышал, как Зудов отчитывал
Пархоменко.
Оглушенный и онемевший, я сидел под деревом, одной рукой прижимал к
груди дрожащего медвежонка, а другой гладил по мокрой голове прикорнувшего
рядом Щербину.
Щербина плакал.
- Счастье наше, что все кончилось благополучно! - раздался за нами
чей-то веселый голос,
- Вот именно! - подтвердил другой.
Я нагнул голову. По голосам я их не узнал, а видеть этих счастливых
людей мне не хотелось...
- Что это?
- Это медвежонок, Феридэ!
- Откуда он взялся?
- Утром поймали.
- Кто тебе сказал мое имя?
- Сам узнал.
- Всю ночь село не спало. Стреляли... И все из-за этого малыша?
- Да, из-за него.
- Отпустили бы его.
- Куда?
- К матери.
- Нет у пего матери, Феридэ...
- Не смотри на меня такими глазами, Джакели!
- Откуда ты знаешь мою фамилию?
- Все тебя так зовут... Медвежонок не кусается?
- Пока нет.
- Как его звать?
- Пока никак.
- Как назовешь?
- Мерабчиком...
- Почему Мерабчиком?
- Не знаю... Красивое имя - Мераб...
- Сказала тебе - не смотри на меня так!
- Как "так"? Я на всех так смотрю.
- Врешь!
- Может быть. Почему тебя давно не было видно, Феридэ?
- Потому что ты вместо границы смотришь на меня!
- Разве это плохо?
- Плохо!
- Почему?
- Потому. Нельзя!
- А можно прийти к тебе?
- Ты с ума сошел?
- Нельзя?
- Нет, конечно!
- Почему?
- Я не хочу!
- А если хочу я?
- Что ты хочешь?
- Посидеть, поговорить с тобой...
- О чем?
- О чем-нибудь?
- Нельзя. Я вдова, а ты... Ты моложе меня.
- С чего ты взяла?
- Я все знаю... Тебе девятнадцать лет... У тебя пет родителей... Ты не
попал на медицинский... Ты ходишь на почту, а писем от твоей девушки все
нет и нет... Правильно?
- Откуда ты узнала все это?
- Птичка рассказала.
- А птичка не рассказала о том, что ты мне очень и очень нравишься?
- Ты глуп!
- А это тебе откуда известно?
- Сама догадалась!
- В следующее воскресенье я не пойду в город. Я весь день проведу возле
тебя.
- Говорю тебе: ты глуп!
- Приду!
- Только попробуй!
- Приду!
- Не посмеешь! И не смотри на меня такими глазами! Смотри так на
городских девчат!
- Какими такими глазами, Феридэ? Я же всю ночь не спал!
- Ладно, иди!
- До свидания, Феридэ!
- Иди, иди, поухаживай за своим медвежонком!
Феридэ покинула балкон и скрылась в комнате. Я стал
спускаться вниз по тропинке. Ребята были уже далеко впереди.
Согревшийся Мерабчик сладко спал на моей груди и с упоением посасывал мой
большой палец.
"Дорогой Саргис!
Вот уже месяц, как я на границе. Когда вы провожали меня... Впрочем,
расскажу-ка, брат, тебе все по порядку...
Поезд Тбилиси - Батуми, словно старик-астматик, останавливается на
каждом шагу: в Дидубе, Мцхета, Дзегви, Гори, Скре, Агаре, Карели, Хашури и
так до самого Батуми. Стоит, стоит, потом вдруг рванет так, что на верхних
подках не остается ни одного чемодана, пробежит немного, опять станет...
Одним словом, сам небось знаешь...
В купе нас было трое (четвертого, который до самого Кобулети не
проронил ни одного слова, я не считаю): я, некая дама, сменившая в пути
восемь халатов, и молодой лысый человек, как потом выяснилось,
председатель одного из колхозов Батумского района, весьма остроумный и
приятный собеседник.
Лысый начал с дамы.
- Вы. в Батуми едете? - спросил он.
- Да, в Батуми. Люблю море осенью! Народу мало, тишина, спокойствие...
- охотно ответила она.
- В таком случае вам следовало поехать туда в январе. Зимой, знаете, на
море вообще никого нет.
Дама подозрительно взглянула на лысого, но лицо его выражало столь
убедительное простодушие и даже некоторую наивность, что дама успокоилась.
- А вы куда? - обратился лысый ко мне.
- И я в Батуми.
- На отдых?
- Нет, на военную службу, в армию.
- Вы? В армию? - удивился председатель.
- А что в этом такого? - удивился я.
- Ну, знаете! Может, началась война? Так вы скажите прямо! Впрочем,
даже в военное время странно видеть человека вашего возраста в армии!
- Так я же иду не воевать...
- Атанасэ мое имя! - подсказал лысый. - А как ваша фамилия?
- Мдинарадзе. Владимир Мдинарадзе. Писатель, - отрекомендовался я,
подчеркнув последнее слово.
- Что вы говорите! Я принял вас за шофера!
- Нет, я писатель.
- Очень, очень приятно! Значит, это вы писатель Мдинарадзе?
- Да, я.
- Ваши стихотворения мой сын знает наизусть, даже читает их на школьных
вечерах и олимпиадах.
- Которые, например? - поинтересовался я.
- Вот эти... "Что за милый поросенок! Что за носик!
Что за губки! Не к лицу же поросенку его свинские поступки!"
- Приятно слышать! Благодарю вас! - сказал я.
- Вам жмут туфли? - спросил вдруг председатель у дамы.
- Не говорите! Измучили меня мозоли! Как вы догадались?
- Очень просто. Раз женщина разулась в мужском обществе, значит, жмет
обувь! Бедная моя мать! Помню, у нее тоже всегда жали туфли, но она
принципиально не разувалась! Оттого-то и умерла!..
Дама, почувствовав подвох, испытующе уставилась на председателя. Тот
сидел в позе уставшего ангела и с искренним сочувствием взирал на ноги
нашей попутчицы.
- Так зачем вы пошли в армию? - продолжал лысый допрос.
- Хочу написать книгу о жизни пограничников.
- О, это будет трудно!
- Почему?
- Да потому, что жизнь на границе трудная и однообразная.- Наш колхоз
входит в пограничную зону, так что верьте моему слову... Не то что с
государственной границей - с изгородью трудно...
- Давно вы в председателях?
- Будь проклят тот день, когда меня избрали!.. Уже три года...
- Чем же вы недовольны?
- Гм, чем!.. Вот взгляните на этого человека, - председатель показал на
верхнюю полку, где лежал тот самый тип, молчальник, - спит себе спокойно,
храпит вовсю.
И снятся, наверно, ему радужные сны, красивые женщины, накрытый стол...
Ну и храпит же, подлец, прямо как пилой по нервам!.. Да, снятся ему разные
приятные вещи... А я что? Вот уж два месяца только и вижу во сне, как льет
проливной дождь, как распускаются и зеленеют чайные кусты, как собирают
чай мои девчата, как выполняем и перевыполняем план... Вскакиваю ошалелый
от радости, подбегаю к окну... Какой там дождь! Горит земля...
Гибнет чай...
Человек на верхней полке храпит все громче и громче - казалось,
действительно пилят дерево.
- Никак сучок в дереве попался! - сказал председатель.
- Может, попросить проводника - пусть переведут его в другое купе? -
вмешалась халатевладелица.
- Не станет же проводник ради нас пилить весь поезд! - ответил
председатель и тут же продолжал, обращаясь ко мне: - Да, насчет границы...
Помню, участки деда моего Геронтия и соседа Георгия Горджомеладзе разделял
низенький плетень. А по самой по середке плетня рос старый ясень. Он и
погубил обоих. Георгий клялся и божился, что ясень посажен еще его отцом.
Улучив минуту, он разбирал и переставлял плетень так, что ясень оказывался
в его дворе. Утром дед Геронтий, увидя результат ночного разбоя, вырывал
из плетня кол и мчался к Георгию. Поинтересовавшись, каким образом ясень,
посаженный еще его, Геронтия, отцом, вдруг оказался на чужой территории, и
не ожидая ответа, он обрушивал кол на Георгия. Пока жена Георгия с воплями
и проклятиями приводила в чувство поверженного и окровавленного супруга,
ясень вновь оказывался во владениях деда. Спустя неделю оправившийся
Георгий подкарауливал деда Геронтия и огревал его колом так, что тот
отлеживался несколько дней. А ясень все эти дни красовался в лагере
неприятеля... Так длилось до тех пор, пока дед Геронтий и сосед его
Георгий вконец не перекалечили друг друга. А проклятый ясень стоял себе
спокойно и, как говорится, в ус не дул...
Председатель умолк, извлек из сумки бутылку коньяку "Варцихе" и
поставил его на столик.
- Дальше? - поинтересовался я.
- Выпьем по одной! - предложил он, откупоривая бутылку.
Мы выпили.
- На чем я остановился? - спросил председатель.
- Ясень в ус не дул, - напомнил я.
- Да. Весной, как положено, распускались на нем листья, осенью, как
положено, опадали. А плетень огораживал его то с одной, то с другой
стороны... Выпьем еще по одной.
Дама встала и направилась к двери.
- Идете менять халат? - спросил председатель.
- Слушайте, как это вы успеваете следить за всеми? - взорвалась
вышедшая из терпения дама. - И халат, и туфли мои, и дед Геронтий, и
плетень какой-то!
- Что же мне делать, уважаемая! Председатель обязан все знать, все
успеть, иначе кто выполнит план, который висит на моей шее? Вы, что ли?
- Вы бы лучше додумались выйти и дать мне возможность переодеться!
Должна же я заснуть?
Еле сдерживая смех, я быстро вышел. За мной последовал председатель.
- Кажись, переборщил, а? - спросил он.
- Ничего, сойдет. А как кончилась та история?
- Какая?
- С ясенем.
- О, кончилась она смешно. Утром скончался Георгий Горджомеладзе, а
вечером отдал богу душу дед Геронтий.
В один и тот же день! Отец мой, Титико, был тогда молодым. За ночь он и
срубил, и обтесал, и выстрогал тот ясень и с помощью соседских парней
сколотил два отличных гроба - для деда Геронтия и для Георгия. Похоронили
их в один день на одном кладбище, рядом друг с другом.
С тех пор вдовушки жили душа в душу и преставились обе в один год...
- А сыновья?
- Ничего. Жили в мире и согласии. Из остатков ясеня отец смастерил два
пандури [Пандури - грузинский национальный музыкальный инструмент]. Один
оставил себе, другой подарил сыну Георгия - Луке... А здоровый был ясень!
Не каждый ясень даст два гроба и два пандури.
- Как же сыновья разрешили пограничный конфликт?
- Как будто мирно. Ясень-то, представьте, прижился на старом корню и
вымахал во-он такой толщины, не обхватишь! Плетень мы подвели к дереву
точно посередке. Так что ясень нам не мешает... А граница, дорогой мой,
дело сложное, ох и сложное!.. Ну хватит, пора спать!..
Я осторожно приоткрыл дверь в купе и чуть не задохнулся от смеха: на
верхней полке, свесив голые ноги и повязав голову полотенцем, сидел
человек. Лицо его выражало страдание и изумление. Купе дрожало. Колыхался
абажур ночника.
- Вы видели когда-нибудь, чтобы так храпела женщина? - простонал
верхний пассажир. Это были первые и последние слова.. произнесенные им за
все время нашего путешествия.
Было за полночь, когда меня кто-то разбудил:
- Проснитесь, проснитесь, уважаемый Владимир!
Я вскочил. Надо мной склонился радостно возбужденный председатель.
- Дождь! Дождь пошел, дорогой Владимир!
- Поздравляю! Но стоило ли из-за этого будить меня?
- Извините, дорогой! Такая это для меня радость!..
Думал, вам также будет приятно... Спите, пожалуйста.
- Как же, заснешь теперь!
Атанасэ понял, что я шучу, весело хмыкнул и разлил оставшийся коньяк.
- За дождь, дорогой Владимир! За дождь, который поит землю, дарит жизнь
траве, моет черепицу, растит кукурузу - одним словом, за живительный
дождь! - сказал председатель и, чокнувшись со мной, выпил.
- Мне казалось, что в ваших краях скорее следует радоваться солнцу, чем
дождю.
- Это как когда. Прошлым летом я только и мечтал что о солнце... Сгнило
все от постоянных дождей...
- Ну спасибо, разбудили меня, иначе где бы я увидел такой ливень! -
поблагодарил я председателя. И действительно, дождь лил как из ведра. По
оконному стеклу струились потоки воды.
- Был случай... Послушайте: дожди в прошлое лето сыграли с нами злую
шутку, таких дождей, наверно, не бывало даже при Ное, начнете затопило,
снесло все наши посевы и пашни!.. Иду я как-то утром в контору под
проливным дождем, навстречу - колхозник наш с мотыгой на плече. "Куда тебя
несет, спрашиваю, в такой ливень?" - "Иду, говорит, в Кобулети". - "Что ты
там потерял?" - спрашиваю. "Пашню, говорит, мою дождем смыло и в Кобулети,
говорит, занесло, иду, говорит, туда на прополку!"
Шутит, сукин сын, а мне не до шуток... Чуть-чуть дождь перестал, пошел
я в горы - пчел мы там на лето держали. Пришел - не дай бог увидеть такое:
из ста ульев семидесяти как не бывало! Залило водой! К полночи вернулся в
село, набатом поднял всех на ноги, собрал собрание.
"В чем дело, председатель?" - спрашивают крестьяне.
"А дело в том, дорогие мои, что погибло семьдесят наших ульев!" -
отвечаю.
Встает тогда Папино Иремадзе - известный во всей округе сквернослов - и
говорит:
"Тут семьсот семей человеческих погибает, председателю на это
наплевать, а из-за семидесяти паршивых ульев он нас в полночь с постелей
согнал!"
Я расхохотался. Атанасэ продолжал:
- Смешно, конечно. Сболтнул глупость вредный мужик, наврал все! Богаче
нашего села, пожалуй, и не сыщете в этом крае. Чего только у нас нет:
цитрусы, чай, кукуруза, фасоль, вино!..
- Чем же ваш Папино был недоволен?
- А черт его знает! Не мог человек прожить дня так, чтобы не съязвить!
Поверите, я даже боялся выступать на собраниях. Все село его ненавидело.
Доносчик, завистник, интриган. Многих он погубил, многих перессорил...
Люди сторонились и боялись его...
- Как же народ встретил его слова? Насчет пчел.
- Как? Поднялся смех, шум, гам... Знали ведь его паршивый характер...
Одним словом, провалилось собрание...
- Что было дальше?
- Да ничего... Два месяца тому назад умер он. Вздохнули мы свободно...
А все же жаль человека - глупой смертью погиб... Повел он в Махарадзе
[Город Махарадзе - районный центр] лошадь подковать.
Может, слышали, знатные кузнецы там живут, братья Керкадзе. И вот взял
несчастный за ногу коня, а тот лягнул его так, что кишки вывернул
наизнанку. Не успели донести бедного до больницы - кончился по дороге...
Что ж, не оставлять же покойника без присмотра, родни-то у него никакой...
Послал я за трупом колхозный грузовик...
Переезжая по броду Бжужисцкали, чуть было не уронили выводу гроб -
ударило волной, с трудом его удержали...
Хоронили покойника в воскресенье. С утра зарядил дождь, к вечеру село
походило на затопленный остров... Еле добрались до кладбища. Стали
опускать в могилу гроб - лопнула веревка. Гроб провалился в яму вверх
дном... Плюнули тут мужики, махнули рукой и разошлись... Пришлось мне
одному под проливным дождем засыпать могилу...
Не дай бог восстановить против себя народ!.. Жалко ведь, как-никак
человек умер... Но народ тоже по-своему прав...
- Мда-а, - согласился я, - ничего не скажешь...
- Эх, многое еще можно вспомнить, да поздно уже...
А вам вот что я скажу: граница хороша, а наше село не хуже! Приезжайте
к нам, поглядите на людей, на жизнь нашу. Авось и про нас захотите
написать...
- Обязательно приеду!
Председатель выглянул в окно. Дождь лил не переставая.
- Да хватит тебе, я же о дожде просил, не о потопе! - проворчал
председатель.
С верхних полок доносился стройный храп в два голоса...
- С
...Закладка в соц.сетях
