Жанр: Драма
Не бойся, мама
...плую навозную
жижу...
Двое подошли к хлеву. Скрипнула дверь. Когда глаза привыкли к темноте,
двое увидели валявшегося в навозе человека. Перевернули лицом вверх.
- Убили, сволочи! - прошептал первый. - Вот изрешетили несчастного,
подлецы!
- Закрой бедняге глаза... Смотрит, словно живой... - сказал второй.
Первый осторожно - сверху вниз - провел ладонью по глазам убитого.
- Что такое! На закрываются! Кажись, жив...
- Не может быть!
- Жив! Ей-богу, жив! Надо взять его, может, удастся спасти.
- Куда там! Толку в нем, как... Гляди, сплошные дыры!
- Не болтай глупостей! Принеси-ка воды. Живо!
...Семь дней ломился Исидор в адовы двери, и все напрасно - не принял
господь грешную его душу.
Потом четыре месяца искал Исидор солнце на черном, словно черкесская
бурка, небе, и лишь на пятом месяце пришло к нему солнце...
Еще месяц метался Исидор без памяти, и наконец-то обрел ее - память
сердца и память души.
И взглянул тогда Исидор на свою красавицу жену и произнес одно лишь
слово:
- Минаго...
- Нету Минаго! - ответила жена.
- Ты?
- Здесь я, с тобой!
Задумался Исидор, крепко задумался, - видать, глубоко в тайнике памяти
скрывалась некая гложущая его мысль, потом вдруг взорвался, заметался:
- Минаго!.. Поделом мне, дураку... Жена... Минаго...
У, подлец!..
- Горе мне, несчастной... Боже всесильный, помоги моему Исидору! -
Бабушка бросилась на колени и зарыдала.
И, глядя на слезы, градом катившиеся по бледным щекам своей красавицы
жены, заплакал Исидор Джакели.
Сперва тихо, без слов, потом громко и наконец навзрыд, глотая слезы,
задыхаясь. И вдруг почувствовал он, как горькая соленая слеза капнула на
теснившую его грудь тяжелую глыбу, как раскололась глыба, еще и еще, и как
растаял, растворился в слезах камень. Вздохнул всей грудью Исидор, дал
волю душившему его чувству и завыл, зарычал на весь дом:
- Минаго! Ушел, гадина? Где ты, трус? Где ты, подлец?
- Нет их, Исидор! Сгинули меньшевики! Сбежал в Турцию Минаго! Уймись,
хватит с тебя! И с меня хватит!
Пожалей же женщину, горе ты мое!..
...Успокоился дед мой Исидор Джакели. В конце 1925-го родился у него
сын Гавриил - Габо, мой отец. Израсходовав на радостях весь запас пороха и
пуль, дед пошел к колодцу и швырнул туда свой маузер.
- Все! Больше ты мне не понадобишься!
Исидор Джакели ошибся.
В начале 1943 года ушел на войну мой отец - восемнадцатилетний Габо
Джакели.
"Красноармейский привет, отец!
Пишет твой сын Габо.
Те четыре килограмма чеснока очень мне пригодились.
Они уже кончаются, и я просто не знаю, что делать дальше. Какого черта
таскал я чемодан проклятых груш, лучше бы взял чеснок! Ребята сперва
ругались - дышать, дескать, нельзя, воняет чесноком. А теперь в ногах у
меня валяются - дай да дай! В наших условиях головка чеснока - все равно
что один танк. Ну не танк, так пулемет. А почему я пишу об условиях?
Потому, очень даже тяжелые условия. Представь себе большой окоп в
человеческий рост.
А вода в нем до самого горла. Ну не до горла, так до поясницы. Одно
утешение - лягушек нет. А перед нами немцы. Ты не поверишь - вижу их
собственными глазами.
Ночью, когда кругом тишина, слышны их голоса. В нашей роте восемь
грузин, шесть армян и двадцать один русский.
Не знаю, чего мы ждем или чего немцы ждут. Вот уже неделя, как мы стоим
так и смотрим друг на друга. Сушиться вылезаем ночью, днем никак нельзя -
высунешь голову, и поминай как звали. Это письмо тоже ночью писал, извини,
если что не так. Вчера вздремнул в окопе стоя.
Приснился страшный сон. Пришла красивая молодая женщина, вся в белом.
Принесла охапку дров, развела костер.
Усадила меня рядом, согрела, высушила. Потом сняла теплые шерстяные
носки, отдала мне. Сама босиком пошла по снегу. Я погнался за ней.
"Кто вы?" - спросил.
"Не все ли равно? Ты меня не знаешь", - ответила она.
"Нет, скажите, может, встретимся еще", - попросил я.
"Не дай бог!" - сказала она и нежно погладила меня по голове.
"Я вам очень благодарен. Если б не вы, замерз бы".
"Да спасет тебя бог от пули, а холод не беда, - сказала она. - Ну,
прощай!"
"Я не уйду, пока не узнаю, кто вы".
"Иди к костру. И позови товарищей, пусть греются.
Иди, завтра я вернусь".
"Завтра... Завтра, может, и не будет меня. Вон там, перед нами, немцы".
"Завтра они уйдут. Ночью уйдут. А ты что, боишься смерти? "
"Боюсь".
"Это ничего. Человек тот, кто боится, но преодолевает страх. Не ведают
страха безумные".
"Раньше я очень боялся. Теперь привык".
"Страх не позор. Поддаться страху - вот что плохо.
Твой отец боялся - и все же полез на купол! Боялся г- и все же одолел
Минаго. И я боюсь! О, как я боюсь за тебя, сын мой! Ведь я ушла, ни разу
не поцеловав тебя..."
Я упал на колени, заплакал, стал целовать ей руки.
Отец, или я с ума сошел, или действительно видел свою мать! Она была
совсем-совсем такой, какой ты ее описывал...
Разбудил меня Гургенидзе. "Чего, говорит, скулишь?"
Я рассказал про свой сон. "Это, говорит, хороший сон, к долгой,
говорит, жизни".
Ну, пора кончать, отец. Как там у вас дела? Как поживают соседи? А что
наш учитель алгебры? Если б не война и меня не призвали бы в армию, он так
и не выставил бы мне отметку. Мой аттестат получил? Спрячь, пожалуйста,
пригодится. Решил после войны поступить на стоматологический. Это будет,
пожалуй, очень нужная профессия.
Только в нашей роте пятнадцать человек без зубов.
Я жив, здоров.
Привет нашим девочкам и поздравь их с праздником.
До свидания. Целую, твой сын Габо.
9 марта 1943 года".
Безлунная ночь, но небо все усыпано звездами. Красота какая! Диву
даешься: почему под таким красивым небом должно совершаться столько зла и
грязи! Вспоминаются слова отца:
"Красивая была баба Кесария, да что толку: белье не меняла, от грязи
вся провоняла..."
На мой вопрос, откуда ему знать про Кесарино белье, отец отвечал:
"Слышал эту присказку от отца..."
Кто-то пробирается по окопу. Противно чавкают полные воды сапоги.
- Эй, кто там бродит? - спрашиваю.
- Это я, старшина Петров. Джакели, Батюк, Виноградов, к старшему
лейтенанту!
- Виноградов и Батюк в другом конце окопа.
Старшина уходит. Спустя несколько минут мы в землянке старшего
лейтенанта Шмидова. Он чуть старше меня. Приказы отдает с таким выражением
лица, словно боится, что их никто не выполнит. Петров докладывает:
- Товарищ старший лейтенант! По вашему приказанию...
- Садитесь, ребята!
Старший лейтенант берет с тарелки крохотный окурок и, наклонившись к
свечке, старается прикурить. Смешно вытянув губы, он долго пыхтит и
чмокает губами. Наконец свечка гаснет.
- А, черт, чтоб тебя!.. Петров, зажги!
Петров зажигает свечку. Воды в землянке чуть меньше, чем у нас в окопе,
- настолько, насколько положено ей быть меньше в землянке командира роты.
- Промокли, ребята, а?
- Промокли, товарищ старший лейтенант! - отвечает Батюк.
- В общем, так: вызывать добровольцев нет времени.
Сейчас час ночи. Светает в пять. До немцев метров шестьсот. Час туда,
час обратно, полчаса на операцию в окопе.
Окоп вам знакомый - сами небось копали месяц тому назад. Вопросы есть?
Нету. Старшим назначаю Джакели.
Конкретного задания не будет. Сделаете, что сможете. Документы сдать
старшине... У меня все. Выполняйте приказ!
Из окна первым вылез Батюк. С минуту он лежал без движения, потом
пополз вперед. За Батюком последовал Виноградов. Потом пошел я. Ползли с
интервалом в пять метров. Пройдя метров двести, я подал сигнал. Ребята
замерли, потом подползли ко мне.
- Что делать? - спросил Виноградов.
- Я обойду окоп слева. Подойду как можно ближе - если не заметят,
конечно. Там за окопом лес. Не может быть, чтобы они не вылезали бы
сушиться. В том лесу, наверно, и сушатся. Там мы устроим засаду, Батюк
пойдет со мной. Ты подползи метров на тридцать, приготовь пулемет и жди.
Не стрелять, пока немцы не откроют огонь. Понятно?
- Понятно, - ответил Виноградов.
- Тогда пошли!
...Мы с Батюком поползли влево. У немецкого окопа очутились неожиданно
- у меня даже дыхание сперло. Батюк снял с пояса ручную гранату. Я
осторожно взял его за плечо, потянул к себе. Он молча придвинулся. Полтора
часа уже прошло... Еще столько же, и настанет утро... Плохи наши дела! Ах,
как бы превратиться в крота: зарылся бы в землю здесь, у окопа, и вылез аж
у самой опушки. Вот было бы здорово!.. Я взглянул на Батюка. Он всем телом
прижимался к земле и, ей-богу, тоже мечтал превратиться в крота.
Мы подползли к лесу, когда до рассвета оставалось не больше часа.
Теперь все кончено: оставшегося времени нам не хватит даже для возвращения
обратно. А минуты бегут, бегут, и часы тикают так громко, словно хотят
оповестить весь мир - вот, мол, здесь он, мой хозяин.
- Сколько времени нам еще осталось, Джакели? - шепчет Батюк.
- Много, Коля, не бойся! - отвечаю я.
- А все же?
- Два часа.
- Ого! - удивляется Батюк.
Мы залегли за кустарником. Молчим.
- А знаешь, - шепчет Батюк, - теперь мы кругом среди немцев: спереди
немцы и сзади немцы... Дошли б уже до самого Берлина. По дороге знаешь
сколько бы достали "языков"...
...А из окопа никто не поднимается. Неужели, черт возьми, у них сухо?
Когда мы отходили, там воды было по колено. Куда же она девалась?..
Время-то бежит, бежит...
А?! Что это?! Поднимается! Вот он наконец-то, немец! Перевалил через
бруствер. Ползет к лесу... Приблизится к кустам, скинет брюки, выжмет,
повесит на кусте...
Я подкрадусь к нему... Как "же его взять? Ножом к горлу.
Нельзя. Надо брать живым... Стукну по голове ручной гранатой... Чтоб не
было шума от падения, подхвачу падающее тело руками, взвалю себе на
спину... И - айда.
- Батюк, видишь? Ползет!.. - шепчу я и чувствую, как на лбу выступает
холодная испарина.
- Кто ползет?
- Немец!
- Где?
- Да вон же! Смотри!
Батюк пристально вглядывается в поле. Потом удивленно смотрит на меня.
- Ты что, Джакели?
- Батюк, ты никого не видишь?
- Вижу, светает, Джакели, вот что я вижу! - Он аккуратно разложил перед
собой ручные гранаты. - Прощайся с жизнью, брат. Не выбраться нам отсюда,
как не видать собственных ушей... Эх ты, Иван Сусанин! Куда ты меня завел?!
Гавриил Джакели, конец твоей молодой жизни! Одно дело тебе получили, и
то ты с треском провалил. Встань же! Иди вперед! Ступай к окопуГ Шагай
смело вперед пли же дождись ночи и удирай с позором, уноси ноги!..
"Боюсь, очень боюсь".
"Это ничего. Человек тот, кто боится, но преодолевает страх. Не ведают
страха безумные. Встань!"
"Не могу".
"Дай руку, я помогу".
"Кто вы, скажите, кто?"
"Я мать твоя..."
Я встал, выпрямился и с автоматом наперевес двинулся к немецкому окопу.
- Джакели, - зашипел Батюк, - обалдел, что ли? - Он схватил меня за
ногу.
Я высвободил ногу и пошел дальше.
- Габо! - крикнул Батюк. Я не оглянулся.
Я шел лицом к своим, к востоку. А навстречу мне, оттуда, с востока, с
нашей стороны, струился свет. Светлое огромное сияние шло с востока
навстречу мне не спеша, медленными, богатырскими шагами. И я шел с
автоматом наперевес навстречу смерти, притаившейся вот там, в немецком
окопе... Вот сейчас застучит - резко и противно - автомат. Я схвачусь за
грудь, медленно опущусь на колени, потом упаду лицом вниз, чувствуя на
губах приторносоленый вкус крови... Потом я перевернусь и попытаюсь
встать, как это делают солдаты в кинофильмах... Кто-то прижался плечом к
моему плечу, и я понял, что это был Батюк. Теперь мы шагали вместе, и до
окопа было не более десяти шагов. Рассвело. Я видел бледные щеки Батюка и
его руки, застывшие на автомате. Что же. немцы? Неужели спят? Ну и пусть!
А пока они спят, ты, Гавриил Джакели, иди вперед, беги навстречу свету,
который идет оттуда, с востока. Десять шагов, восемь, шесть, четыре, два...
- Мама-а-а! - вырвалось у меня. Я закрыл глаза, спрыгнул в окоп и нажал
спуск автомата.
- Ура-а-а! - донесся до сознания крик Батюка, и потом уже я не слышал
ничего, кроме непрерывного, заполнившего весь мир треска: тра-та-та-та...
...Когда кончились патроны и унялась дрожь в руках, я бросил автомат,
сорвал с пояса гранату и открыл глаза.
Передо мной был пустой окоп. В двух шагах от меня лежал с раскинутыми,
как у Христа на распятье, рукг.ми немец. Рядом с ним застыл другой труп:
руки охватили голову, склонившуюся к земле. Вокруг валялись пулеметы,
автоматы, консервные банки, разодранные одеяла, куча стреляных гильз. Не
понимая, что происходит, я медленно пошел по окопу. Вот еще труп, еще...
Одеяла, плавающие в воде, пустые консервные банки... У меня подкосились
ноги, тяжелый горький ком подкатил к горлу.
Я опустился прямо в воду, положил голову на колени и громко зарыдал.
Бедный Гавриил Джакели, зачем ты шел на смерть?
Зачем ты боролся со страхом? Чтобы очутиться в пустом окопе?
- Батюк, что это такое? - спрашиваю я, всхлипывая, у бледного как
полотно Батюка.
- Ну, будет, будет! - бормочет он и садится в лужу рядом со мной.
- Нет, ты скажи! Ты объясни, как же это так?!
- Да кто мог подумать!.. Ушли, видать, мать их... Мы же не знали...
- Что нам теперь делать? Окоп-то пуст?
- Тю-тю... Нашел о чем думать! Впереди-то окопов знаешь еще сколько!..
Ладно, не плачь, и без твоих слез здесь полно воды! - Батюк улыбается
жалкой, вымученной улыбкой, и слезы, не переставая, льются из его голубых
глаз.
...Я спал весь день, и весь день у моего изголовья стояла женщина в
белом. Она улыбалась.
"Они, оказывается, на самом деле ушли, - говорил я. - Вы сказали, что
они уйдут ночью. Они и ушли. Но я не знал этого, клянусь, не знал. Я шел
на верную смерть.
Клянусь, боялся, но шел".
Женщина в белом улыбалась. Потом она исчезла, растворилась в тумане, и
там, где только что стояла женщина в белом, появился костер, огромный, с
синеватым пламенем, веселый костер. Я, Батюк и Виноградов сидели и грелись
у костра, озябшие, промокшие, измученные.
Ночью нас вызвал Шмидов.
- Ребятки, хорошие мои, я вас представил к награде!
- За что же, товарищ старший лейтенант? - спросил я.
- За пустой окоп! - улыбнулся он и протянул мне папироску.
...С войны отец вернулся с четырьмя орденами, тремя медалями, двумя
костылями и слегка заплетавшимся языком. Когда моя мать Манана вышла за
него замуж, родные ее, оказывается, разбушевались:
- Отец - Рыло, сын - хромой и заика, какие же у них пойдут дети?
Позже, когда я появился не хромой и не заика, родня простила мать...
...Я хорошо помню мать. Была она высока, стройна, бела. Глаза у нее
были огромные, голубые, а волосы - иссиня-черные. Каждое утро она
пришивала мне белоснежный воротничок, потом брала за руку, вела в школу и
сдавала учителънице Нуну. После уроков встречала у подъезда и вела за руку
домой. Мягкие, нежные, теплые руки были у моей матери Мананы. Я замечал:
на улице на маму часто оглядывались мужчины, иногда и женщины. Помню,
однажды, когда мы возвращались из школы, какойто дядя оглянулся на маму да
так и продолжал идти с повернутой назад головой.
- Ух, какая прелесть! - громко произнес дядя и тут же налетел на дерево.
- Ух, какая прелесть! - крикнул я и рассмеялся.
Мать сильно дернула меня за руку и ускорила шаг.
Наш подъезд убирала красивая курдянка Сара. Она же выносила мусор.
Когда не было воды, Сара приносила ее со двора. У Сары был сын, мой
ровесник Або. Он называл меня Джако, а я его - Пучеглазом, потому что он
ел много луку и глаза у него часто краснели и слезились.
Иногда за мусором приходил Або.
- Тетя Манана, мусор нету? - спрашивал он.
- Есть, Або, есть! - отвечала мать.
- Давай сюда!
Або уносил ведро с мусором, потом возвращался, ставил пустое ведро на
кухне и заходил в мою комнату. Он любил рассматривать иллюстрированные
книжки.
- Джако, когда этот пожарник сломал, ты его не бросал, ты его мне
давал, хорошо? - говорил Або.
- Отдай, сынок! - говорила мать. И я тотчас же протягивал Або игрушку.
- Пет, тетя Манана, теперь нет. Когда сломал, тогда, - краснел Або.
- Бери, Пучеглаз, бери, у меня есть другие.
- Нет, так не надо, я почтовый голубь тебе принесу, тогда давал, хорошо?
- Ладно, Пучеглаз.
Однажды утром, когда мы с мамой уже собрались было в школу, в дверь
постучали. Мать открыла. В дверях стоял Або.
- Здравствуй, Або! - Мать быстро вынесла ведро с мусором.
Або как-то странно ломялся, но ведро все же унес. Он скоро вернулся и
молча стал.
- Заходи, Або, - сказала мать.
Або не сдвинулся с места.
- Что, Або, тебе что-нибудь нужно?
Або отрицательно покачал головой.
- Может, деньги?
Або молчал.
- Да что с тобой, мальчик? Говори, мы опаздываем в школу.
Або проглотил слюну и облизнул пересохшие губы.
- Тетя Манана, мама Сара умер! - сказал он и сел на ступеньку лестницы.
Мама, ничего не поняв, взглянула на меня, потом на Або. Когда же до нее
дошел смысл услышанных слов, она побледнела, вскрикнула и быстро подсела к
Або.
- Або, что ты сказал, мальчик? Повтори!
- Тетя Манана... Мама Сара... - Або зарыдал.
Мама обняла его, прижала к себе и заплакала. Она плакала молча, без
слов, я видел, как дрожали ее плечи.
Потом она подняла упиравшегося Або, ввела в комнату, усадила в кресло,
сама опустилась перед ним на колени и дрожащим голосом спросила:
- Как же это... милый мой мальчик... Почему?
- Не знаю, тетя Манана... Ночью мама заснул, утром папа кричал: умер,
умер!..
- Разве она болела?
- Нет. Вечером стирка делал, потом сказал, сердце болит, потом ночью
заснул, утром папа кричал: умер!
- Боже мой! Как же вы теперь, несчастные... Четверо детей... О
господи!..
Або снова заплакал. Мама принесла мокрое полотенце и стала вытирать его
лицо, руки, ноги. Потом достала из шкафа мои брюки, носки, туфли, сорочку
и сложила их перед Або:
- Надень все это, Або...
В день похорон Сары мать принесла много красивых цветов. Потом она
взяла меня за руку, и мы пошли к Або.
Гроб стоял на тахте посредине комнаты. Сара лежала спокойная, какая-то
помолодевшая и очень красивая - такой красивой она даже в жизни не была. У
гроба стояли Або, его братья, сестра и отец.
- Подойди к ним! - шепнула мама, передавая мне цветы. Сама осталась
стоять в дверях.
Я подошел к Або и молча протянул цветы. Он взял их и положил у
изголовья матери. Потом подвел меня к отцу и сказал:
- Папа, это Джако.
Отец Або улыбнулся мне, погладил шершавой ладонью по щеке и поцеловал в
голову. Не зная, что делать дальше, я вопросительно взглянул на мать.
Закрыв лицо платком, она громко плакала.
Мама легла поздно ночью. Отец уже спал. Вернувшись из больницы и не
найдя на столе обеда, он заворчал:
- Х-х-хорошее дело! Весь день т-трудишься к-как вол, к-крутишься к-как
белка в к-колесе, а тебя и и-накормить некому!
- Я была на похоронах! - тихо проговорила мать.
- Ну-ну и что?
- Ничего. Не мешало бы быть и тебе.
- Я ни с кем там не знаком... Знал одну лишь Сару, и т-т-та умерла. К
к-кому бы я и-пошел?
- К Саре.
- К Саре пусть и-пойдет мой враг!
- Смерть не нуждается в знакомстве. Пришел бы, постоял минуту и ушел...
- Р-ради бога, не делай- из ничего т-трагедии. Когда я умру, и-пусть и
они не приходят. Б-будем квиты, - деланно улыбнулся отец.
- Не вижу ничего смешного.
- А что мне, г-голодному, делать? П-плакать?
- На голодный желудок легче плачется.
Отец не ответил, прошел в спальню, разделся, лег и заснул...
- Спи, сынок, - сказала мать, укладывая меня в постель, - утром тебе
рано вставать.
Я укрылся одеялом. Мать долго еще ходила по комнате. Я не слышал, когда
она легла спать.
Я и Або по откосу университетской горы сбежали к речке Верэ. Або бос,
на мне же новые туфли, новые штаны, новая белая рубашка, новый пионерский
галстук.
- Не надо башмак снимать, - говорит мне Або, - ты садись на мой спина,
я тебе через речка взял! Вот так! - И он подставляет спину.
Мы уже в воде.
- А ну давай быстрей! Быстрей! - пришпорил я Або.
Он обиделся и тут же скинул меня прямо в воду. Я моментально промок до
самого пояса.
- Пучеглаз, ты что, с ума сошел?!
Я налетел на Або, он толкнул меня, и мы оба упали.
Вода понесла нас вниз.
- Ты знаешь плавать? - спросил Або.
- Нет. А ты?
- Нет.
- Мы утонем? - испугался я.
- Утонем.
Верэ тащит пас все быстрее, и вот уже Мткварп. Течение понесло нас
вниз. Куда нас несет?
- Тебе холодно? - спрашивает Або.
- Нет. Вода совсем теплая. Я уже не боюсь!
- Ой, мама больной лежит, если я утонусь, кто же завтра мусор взял? -
вспомнил вдруг Або и заплакал.
- Ой, если я утону и завтра не пойду в школу, мама с ума сойдет! -
вспомнил я и заплакал.
Мы плачем, а Мтквари несет нас все дальше и дальше.
Вот кончился город, впереди широкое поле. Мы слышим женские голоса. По
обоим берегам Мтквари бегут, распустив волосы, две красивые женщины.
- Або! Авто! - это кричат наши мамы.
- Авто, сынок! - кричит моя мама.
- Сынок, Або! - кричит тетя Сара.
А мы все мчимся дальше и дальше. Вода в Мтквари теплая и ласковая, как
рука матери. Проплывают мимо поля, леса, снова поля и снова леса. И вдруг
перед нами море. Вот сейчас Мтквари сольется с морем. Что тогда будет с
нами?
- Або! Авто! Або! Авто! - слышим мы вопли наших матерей.
Мы уже у самого моря. И тогда женщины бросаются в Мтквари и подолами
платьев перекрывают воду. Мтквари стала. Потом вода в ней начала
подниматься. Вот она достает им до колен, до груди, до глаз, до волос...
Потом Мтквари сливается с морем, и уже нет Мтквари и нет моря, а все
вокруг превращается в сплошную воду. Вода покрывает всю землю. Исчезли
горы, леса, поля. Исчезли наши матери.
- Мама-а-а! - кричу я.
- Мама-а-а! - кричит Або.
- Мама-а-а-а!
- Здесь я, сыночек! Успокойся! Что с тобой, мой дорогой?
Я открыл глаза. Надо мной стояла моя красавица мать в белой ночной
сорочке, с распущенными иссиня-чернымп волосами.
- Милый мой глупыш! Чего ты испугался? Боже, ты весь в поту! Ну-ка
снимай рубашку!
Мать быстро сменила мне рубашку и легла рядом со мной.
- Засни, маленький! Засни, мой дорогой!
- Не уходи, мама! - попросил я.
- Никуда я не уйду. Но ты засни...
Я долго не решался закрыть глаза. Наконец все же задремал, и тотчас же
появился Або. Опять он босиком!
Ведь дала же ему моя мама обувь и одежду? Бедный Або!
Нет у него больше мамы... Но ничего! Мы возьмем Або к себе. Мама
выкупает его, обует, оденет во все новое, чистое. Папа отведет его в
парикмахерскую. И превратится наш Пучеглаз в красивого, причесанного,
чистого мальчика. Потом мы дадим ему свою фамилию, и станет он Або Джакели.
- Да, мама?
- Что, сынок?
- Ведь Або будет Джакели?
- Это почему же?
- Потому что у него нет мамы, и он будет жить у пас, и учиться вместе
со мной, и учительница Нуну будет его вызывать, как и меня, - Джакели, Або
Джакели. Да, мама?
- Да, сынок, да! Або Джакели.
- Ну вот! - донесся из спальни недовольный голос отца. - Допрыгалась со
своими и-панихидамп и и-похоронамп. Ребенок-бредит!
- А ты как считаешь? Кем должен вырасти мальчик, человеком или животным?
- Ну и и-пусть мычит, как животное!
- И пусть!
- Вот и отлично! А м-меня оставьте в и-покое!
- Ради бога!
- Слышь, т-ты, и-пацан! - повысил голос отец. - Лежи и спи, а т-то,
к-как в-в-выйду, д-дам тебе Або Джакели! С-сопляк!
Мать нежно обняла меня и погладила по голове.
- Да, мама? - переспросил я.
- Да, сынок, да! Засни...
Я заснул. И всю ночь мне снилось, как я сплю и как меня ласкает моя
милая красивая мать.
Або не показывался всю неделю. Теперь каждое утро перед тем, как
отправиться в школу, я выносил во двор иедро с мусором. Однажды почтальон
принес телеграммумолнию, папу с мамой срочно просили приехать в Хони к
тяжелобольной родственнице мамы, которая захотела, чтобы ее во что бы то
ни стало осмотрел Гавриил Джакели.
Оставив меня на попечение соседей, папа и мама той же ночью выехали на
машине.
На третий день, вернувшись из школы, я застал в пашем доме много людей.
Из большой комнаты куда-то исчезли все вещи, лишь посредине стояли две
покрытые белыми простынями тахты, а вдоль стен были расставлены стулья.
Ничего не понимая, я ошалело смотрел на незнакомых мне людей, которые и не
заметили моего прихода.
Вдруг наступило гробовое молчание, кто-то подошел ко мне, погладил по
голове и заплакал.
- Несчастный ребенок!
- Сынок, сынок, дорогой!
- Нет в мире справедливости!
- Кто за ним присмотрит?
Я все понял...
...Все разошлись. На кладбище остались два могильщика, дед да я.
- Царство им небесное, за упокой их душ, - проговорили могильщики,
отпив по глотку вина, а остальное осторожно вылпли на могилу. Потом
поблагодарили деда, собрали лопаты и тихо ушли. Дед, до сих пор не
проронивший ни слова, вдруг упал на могилу и, рыдая, съел горсть земли.
Потом встал, надел на меня шапку и вздрогнул от неожиданности: перед нами
стоял Або с огромным букетом ь руках, а за ним, прислонившись к ограде
соседней могилы; плакал его отец. Або молча подал мне цветы.
Я разложил их на могиле, потом взял Або за руку и подвел к деду.
- Это Або, - сказал я.
Дед ласково потрепал его по щеке и поцеловал в голову...
...Спустя неделю дед распродал все наше имущество, и мы поехали в
Букисцихе.
- Мальчик - моя кровь и моя плоть. И расти он должен в родном доме! -
заявил он тбилисским родственникам.
Среднюю школу я окончил в Букисцихе.
Учительница логики вместе с аттестатом вручила мне комбинированную
справку-характеристику следующего содержания: "Дана Автандилу Гаврииловичу
Джакели в том, что он действительно учился в Букисцихской средней школе и
что его, как сироту, воспитывал дед, старый большевик Исидор Джакели,
депутат всех созывов местного Совета, опытный партийный работник, и что он
действительно окончил десять классов Букисцихской средней школы. В
процессе учебы проявил себя вежливым, а также систематически участвовал в
работе по сбору чая ("зеленого золота"). Активно участвовал также в
сельских, районных и других олимпиадах. Пел в хоре (бас).
Входил в первую десятку чемпионата по шахматам (в масштабе своего
класса), играл в футбол, волейбол, баскетбол, теннис, лело, пинг-понг, а
также в мяч на воде (ватерполо). Считался активным членом драм, и лит.
кружков. Исполнял
...Закладка в соц.сетях
