Жанр: Драма
Не бойся, мама
...сего
хорошего, только пойди отдохаи!
Поздно уже! - Он взглянул на свои часы.
- Сколько?
- А черт их знает? То ли час, то ли два...
- Какой же ты после этого часовщик? В витрине у тебя их штук сто висят,
посмотри хоть там!
- Эх, кабы они работали, не висели бы в моей витрине... А ты что, решил
сидеть здесь до утра? Ну и молодежь!.. Вчера эта морковная девка в первом
часу ночи заявилась...
- Кто, Дадуна?!
- Она самая...
Слышишь, Автандил Джакели? Дадуна вчера возвратилась в час ночи! А ты
завтра уходишь в армию! Так чего же ты ждешь?
- Даду!.. Дадуна-а-а!..
- Кто там?
- Это я, Дадуна, выйди!
- Ошалел, Авто?
- Прошу тебя, умоляю! На минутку!
- Джако, дорогой, пойди проспись, ты же пьян! Скоро утро!
- Утром ухожу в армию! Выйди, Даду!
- Ладно, не ори! Сейчас оденусь.
- Выходи так, как есть, в сорочке!.. Я люблю тебя!
- С ума сошел!
- Милая, любимая моя!
- Хватит, уймись, Авто! - Поцелуй меня!
- Поцеловала ведь!
- Еще! Поцелуй еще раз!
- Молчи, ради бога, что скажут соседи?!
А что они могут сказать? Автандил Джакели пьян, и он любит Дадуну! Он
не вор, не жулик, не убийца! Просто он пьян, потому что он завтра уходит в
армию, потому что он любит Дадуну! Что в этом плохого?
- Соседи, дорогие, слышите? Я люблю Дадуну!
Я люблю песни, люблю вино... Выходите, соседи!
Дадуна вырвалась из моих объятий и убежала. Незаметно скрылся Рубен.
Погасла лампочка над будкой часовщика. А я все ходил, шатаясь и
спотыкаясь, по двору и кричал:
- Не скрывайтесь, соседи, выходите! Я люблю вас, я всех люблю!
Никто не отозвался, не скрипнула ни одна дверь, не мелькнул свет ни в
одной комнате. Я понял, что никто не спит: прильнув к окнам, они смотрят
на меня. Затаившись, дом смотрел на меня своими черными глазами, и никому
во всем доме не было дела до моей любви...
Дядя Ванечка спал в моей комнате. "Опять поссорились", - мелькнуло у
меня в голове. Я зажег ночник и стал раздеваться. Дядя Ванечка вздохнул,
что-то пробормотал и перевернулся. Я видел мерно поднимавшуюся его спину.
Вдруг меня словно кто-то толкнул. Я подошел к постели дяди Ванечки, задрал
осторожно рубашку до плеч и в ужасе отпрянул: на белой его спине алели две
зарубцевавшиеся свастики. Дядя Ванечка еще раз вздохнул и проснулся.
- Где ты шляешься, мальчик? Хочешь доконать Шуру?
- Ничего, дядя Ванечка, сейчас лягу, - проговорил я, смутившись.
- Спи! Завтра рано вставать. Шура все уже приготовила.
Я потушил ночник, быстро разделся и лег.
Село на той стороне просыпается рано. Вернее, его будит молла. Чуть
свет вскарабкается он на высокий минарет, вытянет шею, зажмет ухо рукой и
пошел:
- Алла-а-а! Алла-а-а!..
Разок-другой он оборачивается в нашу сторону, - может, найдется здесь
хоть один верующий? Но, видать, молла давно потерял эту надежду, и потому
призыв, обращенный к нам, звучит скупо и неуверенно:
- Алла!..
Потом молла исчезает, и в селе начинается жизнь.
Одни спешат к морю, другие направляются в огород, третьи - в поле.
Иногда до нас доносятся женские крики и проклятья - это женщины гоняются
за аскерами, ворующими в садах фрукты. Потом мы видим аскеров - низко
пригнувшись, бегут они по тропинке через сельское кладбище, роняют
краденые фрукты, подбирают их, громко хохочут. Потом из чуть
покосившегося, крытого замшелой черепицей деревянного дома выходит
сельский учитель. Посвистывая, он спускается вниз, к морю. По пути к нему
присоединяются девочки и мальчики с белыми воротничками, он постепенно
обрастает шумной детской толпой, словно наседка цыплятами. Наконец они
достигают одноэтажной постройки на берегу моря - жалкого сарая с
единственным окном. Это школа. Учитель со своими питомцами скрывается в
сарае. Начинаются занятия.
Потом во дворе учительского дома появляется его молодая, красивая жена
в синих спортивных брюках и красной кофточке. Взобравшись на лежащий во
дворе огромный валун, она вооружается подзорной трубой и начинает
разглядывать наше село. Так длится несколько часов.
Турецкая застава расположена за мечетью. Она окружена высокими тополями
и потому весной и летом скрыта от нашего взора. Наблюдательные вышки турок
разбросаны по высоким сопкам, так что наше село у них как на ладони.
По-моему, в этом нет ничего опасного для нас.
Наоборот, пусть смотрят на двух- и трехэтажные залитые электрическим
светом дома наших колхозников! Село наше так красиво, что порой я сам
бываю не в силах оторвать от него взгляда и, вместо того чтобы вести
наблюдение за сопредельной стороной, разглядываю собственные владения. Дед
Исидор говорил, что рассматривать чужой двор невежливо, да что мне делать?
Чем заняться в течение восьми часов? Вот я и становлюсь невольно
свидетелем того, что тут происходит - и у нас и у них.
Я знаю наизусть состав каждой семьи, знаю, у кого сколько коров и кур,
знаю, кто, куда и зачем идет, когда возвращается, когда обедает, ложится
спать и встает. Знаю, кто кого любит и кто кого ненавидит, - одним словом,
знаю все!
Вот в том доме живет Али Хорава. У Али чудесный мандариновый сад,
плодами которого частенько по ночам лакомимся я, Щербина и Пархоменко. Али
не жалуется на нас.
Хорава - известный рыбак. Даже в полосу невезения, когда, казалось бы,
выйди в море все население Лазистана, и то не будет поймана ни одна
крохотная кефаль, - Али, приставив к глазам козырьком ладонь, посмотрит на
море, спустит на воду лодку, покрутится часок у берега - и пожалуйста:
наловит рыбы столько, что ее свободно хватит всему селу!
Наш начальник Чхартишвили очень уважает Али Хорава. Чего скрывать:
кроме того, что Али снабжает заставу рыбой, он же является нашим
надежнейшим барометром, а погода, как известно, на границе дело далеко не
последнее. Взглянет Али на заходящее солнце, на небо, на облака, на море -
и никакой "переменной облачности", никакого "слабого до умеренного" ветра,
никаких "незначительных осадков"!
- Майор, завтра на море будет волнение! - говорит Али, и мы спешим
убрать с берега все наше имущество.
- Майор, завтра с гор спустится туман и пойдет дождь! - говорит Али, и
мы усиливаем наряды.
- Майор, завтра ударит такая жара, что закипит море! - говорит Али, и
на другой день от жары кипит море и задыхаемся мы.
Не было случая, чтобы Али ошибся в своих прогнозах.
Прекрасный человек Али Хорава! Высокий, худой - кожа да кости, с
выгоревшими от солнца бровями и ресницами, он крепок и бодр, несмотря на
свои шестьдесят лет. Время от времени Али навещает нас. Поднимается на
вышку и долго смотрит туда, в ту сторону. Потом, тяжело вздохнув,
спускается и уходит. О чем вздыхает старик? О могилах ли предков,
затерявшихся на чужой земле? О близких ли ему людях, ставших столь
далекими? Или о милой Лазети [Лазети, Лазистап - так называют область в
Турции, населенную лазами. Лазы - этнографическая группа груяин. Основная
масса лазов сейчас живет в Турции, незначительная часть - в Аджарской
АССР, главным образом в пограничном селе Сарии], о ее убогих домишках,
оборванных, босоногих детишках? Кто знает? Али молчит, и мы молчим. Как-то
я предложил ему бинокль. Старик отвел мою руку и глухо проговорил:
- Не нужен мне бинокль. И без того я хорошо все вижу!
Рядом с домом Али стоит дом председателя колхоза - двухэтажный,
красивый, богато обставленный. У председателя четверо детей, один лучше
другого. Утром, уходя на работу, председатель обнимает и целует их. Любят
крестьяне своего вожака. А вожаку приходилось нелегко: бедняга был
вынужден выпивать по нескольку раз в День. Туристы, свои и чужие, гости,
знакомые и незнакомые, командированные, руководящие и рядовые, так и валят
сюда, в это изумительное по красоте, колоритности и богатству село,
славящееся к тому же великолепным пляжем, и председатель должен каждого
встретить, принять ну и, разумеется, угостить хоть одним стаканом вина.
Попробуй-ка тут выдюжить! И чтобы спасти любимого вожака, село
специальным решением постановило назначить ему двух заместителей: по линии
экскурсий и по части угощений. С тех пор председатель вздохнул свободнее.
У самой границы, почти под нашей вышкой, живет молодая вдова Феридэ.
Муж ее Хасан погиб за год до моего приезда. Рассказывают, был он на
редкость красивым парнем и утонул, вылавливая огромные бревна в
разбушевавшемся море. Двое суток, пока искали тело Хасаиа, валялась на
берегу Феридэ с разодранной грудью и окровавленными щеками. Потом она
надела черное платье и заперлась в доме.
Каждое утро я вижу Феридэ. Она работает в мандариновом саду. С ней двое
соседских детишек, девочка и мальчик, их оставляют ушедшие на работу
родители. Дети ни на шаг не отстают от Феридэ, когда она присаживается
отдохнуть, они обнимают ее, теребят за волосы, целуют. На селе говорят,
что с того, дня, как погиб Хасан, никто не видел Феридэ улыбающейся. Я
вижу смеющуюся Феридэ - она смеется с детьми, обнимающими ее в
мандариновом саду. Лицо Феридэ, похожее на умытое дождем солнце, сияет,
круглые плечи трясутся, подпрыгивает высокая грудь. Она ложится на спину,
сажает детишек себе на грудь и о чем-то рассказывает им на своем красивом,
сладком, словно песня, языке. Я любуюсь Феридэ, ее красотой, ее смехом и
молю бога, чтобы и завтрашний день выдался погожим, чтобы и завтра пришла
в мандариновый сад Феридэ.
Сегодня мы заступили в наряд с утра: я и Щербина - на вышке, Пархоменко
с Танго проверяют КСП. Только мы поднялись на вышку, на минарете появился
молла.
Зажав по обыкновению ухо рукой, он затянул:
- Ал-ла-а-а, ал-ла-а-а!
- Слышь, Петро, никак он решил обратить нас в свою мусульманскую веру!
- сказал я Щербине.
- Ну его в болото! Надоел, старый хрыч! - буркнул Петро.
Молла закончил беседу с аллахом, не взглянув почемуто в нашу сторону, и
на границе начался новый день, как две капли воды похожий на день
вчерашний. Крестьяне разбрелись по огородам, рыбаки потянулись к морю,
учитель погнал своих цыплят в школу. И снова, как всегда, появилась
молодая, красивая жена его в синих брюках и красной кофточке, взобралась
на валун и направила на нас подзорную трубу. Я взял у Щербины бинокль.
- Второй год я близко к женщине не подходил, уступи мне хоть ее! -
толкнул меня Щербина. - Отдай бинокль!
- Сгинь! - прикрикнул я на него. - Ты получаешь из Харькова три раза в
неделю письма и рнимки своей курносой девочки? Получаешь! И хватит с тебя!
Жена учителя, без сомнения, разглядывала нас. Я невольно поправил
фуражку и воротник. Она также провела рукой по волосам. Я опустил бинокль
и улыбнулся. Посмотрев снова в бинокль, я увидел, что она также опустила
трубу и улыбнулась. Я поднял руку и согнул ее в локте. То же самое
проделала она. Так длилось несколько минут: женщина, словно в зеркале,
повторяла все мои движения.
- Пиши, Щербина: жена учителя продолжает наблюдение за нашими постами...
- Одно и то же каждый день. Разведчица она, факт!
Разведчица? Не знаю... Что-то не слышал я, чтобы разведчики действовали
так открыто. Смотрит на нас и улыбается... Вот кто впрямь разведчик, так
это тот глупый тип, что пристроился в яме за кустом и думает, что мы не
видим его. Эй, выходи, чудак, не мучай себя, ведь я целый год вижу тебя! И
твою стереотрубу отлично вижу, хоть ты и полагаешь, что я принимаю ее за
ветку.
Выходи, выходи, нечего тебе играть в кошки-мышки! "Куку! Вижу тебя!" -
хочется мне крикнуть горе-разведчику, но делать этого нельзя, ибо подобный
поступок расценивается как вмешательство во внутренние дела сопредельного
государства и нарушение его суверенитета. Так сказал майор Чхартишвили.
...А жена учителя все смотрит и улыбается, смотрит и улыбается. Кто же
ты, незнакомка? Ну-ка дай погляжу я как следует на тебя ...Так... Еще
ближе... Отлично!
Я теперь вижу ее так четко, словно между нами нет расстояния в сотни
метров. Ну вот, теперь поговорим, красавица!
- Здравствуй, девушка!
- Здравствуй, парень!
- Как тебя звать?
- Зачем тебе мое имя?
- Просто так. Хотелось знать, какое оно - грузинское?
- А тебя как зовут?
- Меня? Автандил. Только об этом никто не должен знать, это военная
тайна!
- Хорошо, парень, никто не будет знать.
- Сколько тебе лет, девушка?
- Как по-твоему?
- Девятнадцать, двадцать, двадцать один. Да?
- Да.
- Что ты тут делаешь целыми днями? Смотришь и смотришь на меня. Может,
я нравлюсь тебе?
- Очень нравишься!
- Но ведь у тебя есть муж!
- Есть. А ты мой побратим.
- Как?!
- Побратим, брат мой!
- А-а-а... И не надоедает тебе сидеть вот так целый день и смотреть на
нас?
- Нет. Я смотрю на вас, на моих братьев и сестер, и мне так хорошо с
вами... Может, я мешаю вам?
- Нет, что ты! Без тебя было бы так скучно... Ты очень красивая.
- Знаю. И ты очень красивый.
- Это тебе так кажется.
- Нет, не кажется. У вас все красивое. Разве не так?
- Так. А у вас как?
- Как видишь...
- И у вас красиво.
- Хочешь утешить меня?
- При чем утешить? Село-то ваше - часть нашего, одна земля, одно
небо... Вот только неухоженное оно...
- Да, ты прав.
- А старушка эта - свекровь твоя?
- Свекровь.
- Зовет тебя домой?
- Зовет.
- Ты уйдешь?
- Уйду.
- Завтра придешь? - Приду.
- Ну, до свидания!
- До свидания, брат!
- Пиши, Петро: жена учителя закончила наблюдение за нашими постами...
Появились два американских "джипа", из них вышли два старших офицера,
направились к зданию заставы... Пишешь, Щербина?
- Пишу, мать их за ногу, пишу! - вздохнул Петро.
Вдруг на той стороне раздались крики, свист, улюлюканье. Из кухни
аскеров вырвалась огромная кавказская овчарка и во весь дух помчалась к
селу. Собака держала в пасти говяжью ляжку. За овчаркой бежал повар с
топором в руке, за поваром - аскеры. Перспектива остаться без-обеда
удваивала силы преследователей - они стали настигать собаку. Тогда овчарка
вдруг повернула к морю.
Аскеры с криком последовали за ней. Собака с разбегу бросилась в воду,
взметнув фонтан брызг, сделала несколько шагов, потом обернулась и
угрожающе зарычала.
Аскеры в нерешительности остановились. Повар оказался смелее: он стал
медленно приближаться к овчарке. Плыть дальше собака не решалась. Она
поняла, что борьба проиграна и придется расстаться,с мясом. И тогда
случилось непредвиденное: собака с мясом в пасти перемахнула через линию
границы, отряхнулась, улеглась на нашей территории и принялась спокойно
уплетать отвоеванную ляжку. Иногда она поднимала голову и вызывающе
смотрела ва аскеров, словно спрашивала: "Ну что, почему вы не идете сюда?"
Покончив с ляжкой, овчарка еще некоторое время пробыла на нашей земле, а
потом, убедившись, что аскеры ушли, не спеша отправилась восвояси.
- Эй, что там произошло? - окликнул нас подошедший Пархоменко.
- Ничего особенного. Собака ихняя перешла.
- Спустить Танго? - спросил Пархоменко.
- Куда твоей неженке Танго до того пса - за пять минут полкоровы
сожрал! - ответил Щербина.
- Ничего себе неженка! Таскает меня за собой, словно тряпку! Я уж не
знаю, кто из нас двоих собака, а кто - хозяин! Слышь, Щербина, спустись,
походи немного с Танго, а я пойду на вышку!
- - Еще чего! Мне, брат, поручено защищать границу от врагов, а не
самого себя от собак! Пойди погуляй!..
Пархоменко ушёл.
Все вокруг, дышало спокойствием. Я передал бинокль Щербине, вошел в
комнатку на вышке, присел на табуретку и закурил...
...Граница... Странное чувство вызывает она в человеке! Представь себе,
читатель, необозримые просторы нашей Родины и ее протянувшиеся на тысячи
километров границы - - через горы и долины, через моря и океаны, через
леса, болота, скалы, пустыни... Представь себе заставы, посты, шлагбаумы,
разбросанные вдоль этих границ; десятки тысяч пограничников, охраняющих
их... А потом представь, что ты - один из этих людей, пограничников.
По сравнению с несметной их армией ты песчинка, муравей, обыкновенная
точка. И все же ты стоишь на своем крохотном участке смело, гордо,
чувствуя в себе огромную силу, непреодолимую мощь. Преклонив колено перед
святым знаменем, ты принимал присягу. Ты поклялся народу, себе, своей
совести отдать жизнь за счастье своего народа. Ты отвечаешь за судьбу
двухсот пятидесяти миллионов твоих братьев и сестер. Они безмятежно спят,
доверив тебе жизнь свою и своих детей. Ты их надежда.
Глядя на тебя, он, враг твой и твоего народа, не решается пролить
кровь, ограбить твой дом. Ты тот, перед которым опускается рука соседа,
поднятая даже на собственную собаку, если собака эта оказалась на твоей
земле... Да, великое это дело - быть солдатом моей армии, хозяином границы
моей земли. И если ты думаешь иначе - грош цена тебе и твоей жизни!..
- Джакели, готовься к интервью! К нам пожаловал классик! - оборвал мои
мысли Щербина.
Я подошел к перилам. По тропинке, сложив руки на спине и расстегнув
ворот гимнастерки, медленно поднимался лейтенант Мдинарадзе. Вскоре он
подошел к вышке и стал карабкаться по лесенке.
- Встретим! - сказал Щербина. Он застегнул гимнастерку, выбросил
сигарету и повесил на плечо автомат.
Я поднял крышку люка. В люке показались сперва седая голова лейтенанта,
потом его вспотевший лоб, потом раскрытый в улыбке до ушей рот и, наконец,
весь лейтенант.
- Здравствуйте, ребята! - поздоровался он и сел.
Я и Щербина стояли вытянувшись. Мдинарадзе, вдруг вспомнив о своем
офицерском звании, вскочил и, согнав с лица улыбку, вытянулся тоже.
- Товарищ лейтенант! За время дежурства на нашем участке происшествий
не было! Старший наряда рядовой Джакели!
- Никаких происшествий? - спросил Мдинарадзе разочарованно.
- Так точно, никаких! - ответил я.
- Мда-а. Садитесь, пожалуйста! - попросил нас Мдинарадзе.
Мы удивленно переглянулись.
- Ах, да... Здравствуйте, товарищи! - поправился писатель.
- Здравия желаем, товарищ лейтенант! - гаркнули мы.
Мдинарадзе вконец растерялся.
- Вольно! - вспомнил он наконец спасительную команду.
Мы свободно вздохнули.
- Эй, вы чего там разорались? - донесся снизу голос Пархоменко.
Мы втроем подошли к перилам. Увидя офицера, Пархоменко прикусил язык и
вытянулся. Воспользовавшись этим, Танго легко вырвала у него поводок и
бросилась к лестнице. Я быстро захлопнул люк.
- Кусается? - спросил Мдинарадзе.
- Ест с костями! - ответил Щербина и тут же крикнул Пархоменко: - Эй,
убери собаку!
С большим трудом Пархоменко удалось справиться с Танго. На вышке
наступило неловкое молчание. Мдинарадзе не знал, с чего начать разговор.
Он достал из кармана и протянул нам коробку сигарет "Кент":
- Угощайтесь!
- Я бы с удовольствием взял две сигареты, но не посмел.
Мдинарадзе, угадав, улыбнулся:
- Бери, бери! Впрочем, я возьму пару, остальное оставьте себе. У меня
их много...
- Что вы, не надо... - смутился я.
- Бери, говорю! И подай-ка, пожалуйста, бинокль.
С минуту он всматривался в село, потом опустил бинокль.
- Ничего не вижу!
- Вы посмотрите через стереотрубу. Вот сюда, пожалуйста!
Мдинарадзе пристроился к стереотрубе.
- О, это другое дело! - воскликнул он. - Объясни-ка, пожалуйста, что
там у них...
- Вправо деревянное здание - это их застава. Видите? Идут занятия. Это
аскеры. А вон офицер.
- Вижу, в зеленых брюках навыпуск... А что это за примитивные винтовки?
- Американские, десятизарядные.
- И это хваленое американское вооружение?
На это я ничего не ответил.
- Вон там, слева, дом старосты.
- Какой же он староста, не мог даже застеклить окна!
Я пожал плечами.
- Дальше стоит дом под черепицей. Там живет учитель.
- А школа?
- Есть. Начальная.
- Чему же их там учат?
Я не знал программу начальных школ в Турции и поэтому промолчал.
- А что там, на берегу?
- Кофейня. Чуть дальше школа.
- Где же люди?
- На работе. У них посевы вон за той горой.
- Электричества нет?
. - Нет.
- Мда-а, плохо живут...
- Плохо, - согласился я.
- Не переходят к нам?
- Не знаю... Я второй год здесь служу, пока никто не переходил...
- Наверно, боятся...
- Кого?
- Ну, как их, аскеров своих!
- Наверно...
- А село красивое!
- Красивое!
- Смотри-ка, какой пляж, какое побережье! А скалы!
Стоят словно корабли! Красота! Как твоя фамилия?
- Джакели, товарищ лейтенант!
- Так вот, Джакели, все это было нашим - отсюда и во-он до тех пор!.. И
лазы, они по-мегрельски говорят, Ты слышишь их?
- Иногда, когда они спускаются к ручью.
- Понимаешь?
Я отрицательно покачал головой, - Сколько тебе лет?
- Девятнадцатый.
- А тебе? - обратился Мдинарадзе к Щербине, - Столько же, товарищ
лейтенант!
- Женаты?
- Пархоменко женат, - ответил Петро, - , Кто такой Пархоменко?
- А тот, который с Танго...
- А Танго кто?
- Танго - собака.
- Кто ей дал такое имя?
- Зудов.
- Кто же это - Зудов?
- Товарищ лейтенант, список нашей заставы хранится у майора
Чхартишвили! - улыбнулся Щербина.
- А ты чего улыбаешься?
- Так просто, товарищ лейтенант! Радуюсь я!
- Чему ты радуешься?
- Впервые вижу живого писателя, как тут не обрадоваться!
- Откуда сам?
- Из Харькова.
- И что, в Харькове нет писателей?
- Писателей сколько угодно, да мне не приходилось видеться с ними.
- Ты тоже не видел живых писателей? - спросил Мдинарадзе меня.
- Видел. И живых, и мертвых.
- А приходилось ли тебе видеть писателя полуживого-полумертвого?
"Вот же вы передо мной!" - хотелось мне ответить, но промолчал.
- Какое у тебя образование? - продолжал допрос Мдинарадзе.
- Среднее.
- Почему не поступил в институт?
- Не впустили, товарищ лейтенант!
- Ради бога, не зови меня лейтенантом, мне все кажется, что это к
кому-то другому обращаются.
- Постараюсь, уважаемый писатель!
- Мое имя Владимир... Так почему тебя не приняли?
- Срезался я, уважаемый Владимир.
- Куда поступал?
- На медицинский.
- О, это дело трудное... А в другой институт не пытался?
- Нет.
- Когда кончаешь службу?
- Через год.
- Вернешься - приходи ко мне. Помогу подготовиться.
- Спасибо!
Мдинарадзе опять вооружился биноклем.
- Уважаемый лейтенант, - заговорил вдруг Щербина, - вы добровольно
пошли в армию?
Мдинарадзе внимательно взглянул на Щербину, словно хотел убедиться, не
шутит ли он. Но Щербина выглядел вполне серьезным.
- Да, добровольно. А что, стар я для армии, да?
- Да нет, я не потому... А зачем вы пошли в армию, хотите написать про
нас?
- Хочу, дорогой Щербина, если получится...
- В том-то и дело, товарищ лейтенант, что не о чем писать! Здесь каждый
день похож на предыдущий... Второй год я служу, и хоть бы один выстрел с
той стороны раздался!.. В газете пограничной пишут: там поймали кого-то,
здесь сбежал кто-то... А у нас что? Молла орет, офицер солдат муштрует,
рыбаки ловят рыбу, учитель возится со своими птенчиками да глупый аскер
сидит в своей яме... Одно и то же, одно и то же... Вот только девка тут
красивая, учительская жена, да и на нее смотреть Джакели не разрешает!..
Скука...
- Да ты, брат, оказывается, милитарист!.. Что может быть лучше мира,
тишины да спокойствия?!
- Что вы, при чем милитаризм! Просто раз человек служит на границе,
должен же он хоть краешком глаза увидеть живого нарушителя? Я уж не говорю
- задержать!
- Успеешь, успеешь, Щербина! И увидишь, и задержишь!
- Куда там...
- Поверь мне! Вот увидишь, за эти два месяца поймаем мы с вами не
меньше четырех шпионов! А потом я напишу книгу про вас - про тебя и
Джакели.
- И про Пархоменко тоже, прошу вас! Извелся парень со своей Танго!
Шутка ли, возиться с таким страшилищем! Вот уж чья жизнь действительно
висит на волоске, так это бедного Пархоменко!
- Обязательно напишу и про Пархоменко!
- Уважаемый писатель, - продолжал Щербина, - вот мы вчера поспорили...
в казарме... - он замялся.
- О чем? - заинтересовался Мдинарадзе.
- О вас... То есть не о вас лично, а вообще о писателях.
- Ну, ну?
- Ребята доказывали, что каждый писатель немного того... чокнутый!..
Это правда?
- А ты как думаешь? Вот я, например, похож на чокнутого?
- Да пока как будто нет...
Мдинарадзе захохотал, улыбнулся и я, наконец засмеялся сам Щербина.
- Потом мнения разделились. Королев, Арбузов, Иванов и Дзнеладзе
доказывали, что быть писателем ироще простого: пришел, увидел, написал,
напечатал, получил деньги и пошел домой... Другие говорили - и Джакели в
этой группе, - что писать - дело очень сложное и трудное... Так как вы
думаете - трудно быть писателем?
Мдинарадзе сел на табуретку, попросил у меня собственную сигарету,
сильно затянулся и надолго задумался. Потом заговорил тихо, словно про
себя:
- Как тебе объяснить, дорогой мой... Трудно ли быть писателем?.. - Он
раскрыл левую ладонь и стал правой рукой загибать пальцы. - Пушкина
убили..; Лермонтова убили... Лорку убили... Илью Чавчавадзе убили... Чехов
умер от чахотки... - Он продолжал загибать пальцы на правой ладони. -
Важа-Пшавела умер от чахотки... Хемингуэй застрелился...
Щербина, вытаращив глаза, смотрел то на меня, то на Мдинарадзе.
- Понятно? - спросил лейтенант.
- Все понятно! - ответил Щербина.
- Хорошо, если понятно...
Мдинарадзе встал, откинул крышку люка, ласково потрепал Щербину по щеке
и стал спускаться по лесенке.
Мы живем в двухэтажной казарме по пять-шесть человек в комнате. Время
подъема и отбоя на границе установлено не для всех одинаковое: дежурившие
днем спят ночью, те же, кто был в наряде ночью, отсыпаются днем.
Так что увидеть всю заставу в сборе невозможно - разве только во время
тревоги.
...Сентябрь на исходе. Вот уже неделю дождь, противный, надоедливый,
без конца и начала, льет, не переставая, днем и ночью. Гниет земля, гниют
деревья... Беспощадный дождь проникает всюду, даже через прорезиненные
дождевики и высокие резиновые сапоги.
Сыреют спички, сигареты, документы в карманах, постель, одежда. Сам
воздух вокруг пропитан сыростью. Мы изнемогаем. Хочешь не хочешь, без
конца приходится восстанавливать КСП, поднимать поваленные столбы,
натягивать оборванные провода, укреплять идущие в гору ступени - каждое
утро, каждый полдень, каждый вечер.
Ночь темная, черная, хоть глаза выколи... - Грязь красная, липкая,
густая, отрывающая подметки от сапог, клещами хватающая за ноги...
Холодные потоки воды, от которой нет спасенья... Автомат, ставший
тяжелым,, словно пудова
...Закладка в соц.сетях
